Русские заветные сказки

Серия «Фолк-кор. Подарочное издание»

Настоящее издание представляет собой публикацию фольклорных материалов, собранных и исследованных А. Н. Афанасьевым в XIX веке. Сказки относятся к категории «заветных» и содержат непристойные, скабрёзные сюжеты и лексику, характерные для русской устной традиции того периода. Тексты публикуются в научно-популярных целях как памятник этнографии и истории культуры. Они не являются пропагандой неприемлемых форм поведения и каких-либо идей, не выражают мнение издательства и не направлены на оскорбление чьих-либо культурных, национальных, религиозных или личных чувств.

Автор предисловия и комментариев Ю. Р. Милович-Шералиева

© Ю. Р. Милович-Шералиева, предисловие, комментарии, 2026

© Иллюстрации. Терновье, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

От автора комментариев

Перед вами сборник сказок для взрослых. Возможно, эти понятия – «сказки» и «взрослые» – кажутся взаимоисключающими, но, вообще-то, сказки изначально служили не детям. Просто они формировались в то архаичное время, которое можно назвать детством человечества. Так как стилистика должна соответствовать содержанию (то есть, подача – сути), само собой сложилось, что метафорическое древнее мышление «детства человечества» хорошо подходит метафорическому мышлению любого ребёнка. Однако во времена наших пращуров такое поэтичное мировоззрение было свойственно и взрослым. Именно для них в сказках складывались поведенческие модели «как надо» и «как не надо» или же отражения существующих обрядов и ритуалов.

Конечно, со временем все ужасы и неприглядные стороны сказок были припрятаны, сохранив глянцевый вариант для наших детей. Ведь мы начали отдаляться от метафорического восприятия мира в пользу рациональности и стали слишком «взрослыми» по отношению к нашим в чём-то наивным и многомудрым предкам, чтобы радоваться сказкам в солидном возрасте. Сегодняшние варианты детских сказокм – это далёкая, очень опосредованная модель бытия и образ действия. Но, чтобы понять всю подлинную глубину такой «модели», нам всё-таки приходится извлечь из укромных уголков оригинальные тексты. Этому и служат, в частности, представленные в данном сборнике «сказки для взрослых». Пусть вас не смущает их более чем смелая подача, если не сказать, даже обескураживающая. Это простонародная, пёстрая, порой шокирующая «одёжка» той подлинной сути, которая является основой любой культуры. Между прочим, как и в изобилии присутствующая в заветных сказках обсценная лексика. Этимология всех «соромных», т. е. матерных слов такая же, как и у остальных: они родом из логически объяснимых функций, внешнего вида или применения тех понятий, которые обозначают. В комментариях к сказкам мы ещё вернёмся к подробному разбору.

Отойдём немного в сторону. Культура – слияние нескольких составляющих: художественной, религиозной, бытовой. В разных пропорциях эти компоненты всегда сопутствуют друг другу, отражая культуру той или иной эпохи или того или иного народа. Так сложилось, что понятие «культура» воспринимается как вершина человеческих возможностей и результатов его труда и противопоставляется бескультурью – хамоватости, необразованности, отсутствию морали, нравственности, стыда, приличий. Мы привыкли, что культура – это что-то художественное, даже высокохудожественное, что культура – это, прежде всего, искусство. Религиозная составляющая направляет на духовное понимание того, как надо. Художественная – как это можно рукотворно, разумно воплощать в идеале и к этому идеалу стремиться. А между тем, именно бытовая составляющая отчётливее всего отражает нашу жизнь, её развитие, всю повседневную реальность без прикрас.

Вот именно – без прикрас. То есть как есть. Это ли не самое ценное, честное, подлинное? Да, картины Возрождения показывают нам эстетические идеалы того времени – то, к чему стремились жители эпохи Ренессанса. Ну а что же осталось за ширмой этого стремления к идеалу, в бытовой рутине ежедневности? Что сопутствовало воплощению этих идеалов? Простой быт, физиологичный, связанный с естественными потребностями человека – в еде, гигиене, отдыхе, развлечениях, взаимоотношениях полов, родителей и детей. Львиную долю бытовой культуры с частью художественной (с метафорами, эстетикой, композицией и т. п.) мы обнаруживаем в таких примерах, как анекдоты, прибаутки, шутки, уличные, ярмарочные представления, сценки, скетчи, фарсы. И вот эти самые сказки, сборник которых вы держите перед собой. Это то, что принято называть «низким жанром». В низких жанрах показаны совершенно привычные, рутинные дела и поступки, но под прессом представлений об искусстве они кажутся гротескными, острыми, сатирическими, скабрёзными. Образы в них становятся нарочитыми, выпуклыми, утрированными. Вспомните яркий грим и размалёванные физиономии уличных артистов. Одежда не по размеру, детали внешности, указывающие на какую-то кричащую черту персонажа. Слишком большой красный нос говорит, что перед нами пьянчужка. Чересчур накрашенный порочный рот – гулящая женщина. Толстяк с мясистыми губами и выпученными глазами – жадный хапуга. Однако стоит заметить, что если убрать эти низкие жанры, вся структура культуры развалится, будет неполноценной, ущербной, если вообще сохранится.

Такие сценки, как и заветные сказки, – как бы отражение жизни понарошку. А раз не по-настоящему, значит, в них можно отобразить всё, что душе угодно. А ей угодно поквитаться с обнаглевшими власть имущими и не соблюдающими заповедей представителями духовенства. Посмеяться над утратившими моральный облик «благочестивыми» женами и сладострастными изменниками-мужьями. Показать умственное, нравственное превосходство простого работящего мужика, солдата, батрака по отношению к ушлому, но глупому барину, потерявшему всякий стыд попу, зарвавшемуся купцу. Это обнажение недостатков, пороков, грехов, то  о чём не принято говорить в приличном обществе или высоком искусстве. Но и не говорить нельзя. Значит, придется говорить в обществе неприличном и с соответствующей подачей – непристойной.

Подобный сборник сказок – сатира, античный, древний подход к обличению разных сторон жизни. Подобно той же древней сатире, все поднимаемые темы тоже очень раритетные, исконные, как само человечество и самые первые его естественные проявления, потребности, стремления. Помните выражение: «Что естественно, то не безобразно»? Вот это оно.

И эти основные первотемы, которые всегда касаются любого человека, вне зависимости от уровня развития его культуры и географического положения, автор этой статьи предлагает условно назвать «четырьмя С»: Страсть, Страх, Смех, Смерть. Из этих «четырёх С» и их бесконечно многовариантного комбинирования родились все жанры в искусстве; на этом построена структура любого сценария, будь то реклама, пиар-компания в политике, бизнесе или медиа; от этого отталкиваемся мы сами в нашей повседневности. Либо действуя из страха, либо из страсти, либо ради отсрочки смерти или выдавливания смеха, который позволяет примириться с несовершенством бытия.

Заветные сказки А. Афанасьева начинаются как невинные бытовые сценки, но в итоге, доведённые до абсурда, разрешающиеся анекдотически, каламбуром, скабрёзные, постыдные, страшные, жестокие, отсылают нас к архаическому страху смерти, к правящим миром страстям. Они непрерывно высмеивают всё сакральное, скоромное, постыдное, благодаря чему страх перестаёт довлеть над нами. Высмеянная смерть прячет своё жало. Осмеянная страсть освобождает от стыда, давая волю животворной силе народа. Помимо юмора и страстей, в сказках встречается и жестокость. И этому есть своё объяснение. Вообще, чередовать страшное со смешным – излюбленный приём фольклора. Жестокость и нарочитая грубость – отсылка к инициации. Переход на новый этап, возмужание, обретение зрелости, принадлежности к общей группе, защищённость, принятие как своего – через страдание и мучение, через унижение и боль. Это частная жертва отдельно взятого человека. Подобные действия в древности и в любой культуре должны были приучить к абсолютному послушанию старшим, к существующей иерархии, порядку.

А ещё через демонстрацию отвратительного, ужасного, стыдного показана возможность избежать опасности и выжить. Инициация всегда была посвящением для младшего поколения. Это обряд, служащий ступенью развития в рамках общества. Сущность и цель инициации всегда и повсюду одни и те же, различаются лишь способы адаптации её к месту и времени. Корни обряда уходят в глубокую древность и прослеживаются в традициях многих народов. Инициация[1] как первобытный опыт, связанный с выживанием, всегда сопряжена с физическими мучениями, страхом смерти. Подростку, находящемуся на стадии перехода из детства во взрослую жизнь, нужно было донести, насколько важно беречь эту ценность – жизнь. Наиболее доходчиво получается объяснить ребёнку, что огонь опасен, если поднести его руку максимально близко к огню. Жестоко? Да. Страшно? Безусловно. Но только так он быстрее всего поймёт, что огонь не ограничится одним пальчиком. И инициация учит оберегать себя как личность и часть общества. Цикл инициации – древнейшая основа сказки. И заветная сказка, несмотря на всю свою игривость и абсурдность, – не исключение.

Другим циклом – кругом, обнаруживающим соответствие заветной сказки и волшебной, – является цикл представлений о смерти. В сказках вы увидите все составляющие типичной и привычной нам волшебной сказки: здесь и лес как вход в иное царство, и выдающий сущность героя запах, и фигура перевозчика-паромщика, и взаимодействие с лешим, чёртом, и далёкий путь на коне, лодке и прочее. То есть там, где мы со смехом и ужасом читаем, как герою косой сносят пятую точку и он от потери крови умирает, по сути, встречаются те самые слагаемые древних обрядов и представлений. Это такой же культурный код, как аграрный обряд или классический миф. И бытовая, скабрёзная, шутливая подача лишь приближает такую сказку к действительности. Так что композиция и сюжет заветной сказки кроются в исторической реальности прошлого.

Более поздняя история даёт наслоения в виде конкретных узнаваемых фигур, вроде представителей духовенства, обличённых властью чиновников, генералов, купцов и т. п. И этому есть своё объяснение. История циклична, это мы помним. Но здесь есть важный момент: каждая новая эпоха отменяет предыдущую. Второй этап отрицает первый, а третий становится подобием слияния предшествующих двух. Так, человечество в естественной попытке найти баланс между этими противоположностями проходит через всю историю своего существования. Проследим закономерность: история человечества началась с хаотичной, связанной с природой первобытности. Затем следует упорядоченная Античность, с её композицией, перспективой, пропорциями, гармонией – в лице и теле человека, в здании, в природе, систематизации знаний, понятий о риторике, философии. Дальше наступает раннее Средневековье – эпоха догматического христианства, когда всё, касавшееся удовольствий тела, воспринималось греховным. И затем откат в иную реальность – в вольное Возрождение. И уже от этой чувственной вечеринки, затянувшейся на несколько столетий, человечество отбрасывается в новую противоположность: Просвещение, эру разума. И так далее.

Так вот, ещё на этапе прихода и установления христианства в языческой Руси произошло такое же столкновение двух противоположных периодов. Хаотичного, «детского» мировоззрения, метафорического сознания и восприятия себя и всего вокруг – с упорядоченным, сложным, христианским миром. Отзвуки старого были вытеснены монотеистической парадигмой. Их удавалось заглушать, но со временем стал очевиден разрыв между идеями христианства и реальным положением вещей, которое часто бывало плачевно: духовенство, пользуясь властью, образованностью, правами, отнюдь не по-христиански вело себя по отношению к подавляемому народу. Народ – не дурак. Люди прекрасно видели, как порой представители духовенства, поступая противоположно тому, что должно нести христианство в мир, сами становились воплощением всего самого греховного. И не в «официальном», а в народном искусстве это находит своё отражение, потому что народ только так и мог добиться какого-то реванша. Всё это подано инвективно, обличительно, с юмором, экспрессией, чрезмерно – но это лишь приём для того, чтобы точно бить в цель.

Простые люди, от сохи, со всеми своими безобразными шутками и предосудительными поступками, оказываются чище и искреннее людей с высокоморальными речами, они – такие, какие есть. По этой же причине мы видим, как неприкрыто в заветных сказках показаны физиологичные нюансы взаимоотношения полов.

Животные[2] – часто встречающиеся персонажи заветных сказок – далёкий привет от тотемов, родовых покровителей, языческих духов, каждый из которых отвечает за то или иное качество, добродетель, порок. В европейской парадигме их назвали бы аллегориями, то есть представлением какого-либо абстрактного понятия через конкретный образ. Как, к примеру, мы видим это в «Божественной комедии» Данте, где лев символизирует гордыню и честолюбие, рысь – сладострастие, волчица – корыстолюбие, жадность. В наших сказках тоже всё весьма красноречиво. Так, лиса – плутовка! – излюбленный персонаж, в образе которого доминирует хитрость и склонность к обману. Волк чаще всего выступает в качестве антагониста, изображается как сильный, но глупый и жадный персонаж (хотя, к примеру, в сказке «Иван-царевич и Серый Волк» волк представлен в качестве положительного персонажа, помощника главного героя).

Медведь – воплощение грубой силы, в положительном ключе он может быть этаким увальнем, наивным и глупым, вполне добродушным. В негативном варианте – свирепым и жестоким. Как царь зверей в народном контексте воспринимается своеобразным «жрецом» или старейшиной, альфа-самцом, а поэтому – «мужем» для девушки, диким, необузданным. Между прочим, медведь, приснившийся барышне, согласно поверьям, означал скорое замужество.

Кот всегда демонстрирует игривый нрав, во многих сюжетах оказывается шалуном, разбойником, воришкой, с изворотливым умом, похотливостью. Один из самых известных литературных котов – Бегемот из «Мастера и Маргариты» – обаятельный наглец, хулиган и настоящий бандит. В конце романа Бегемот принимает своё истинное обличие: вместо кота появляется худенький юноша – молоденький демон-паж. По сути, это бунтующий подросток, если искать аналогии среди образов людей.

Противоположен ему робкий трусоватый заяц – слабый, доверчивый, но порой находчивый, что и позволяет ему улизнуть от опасности.

Петух во многих сказочных сюжетах – напыщенный бунтарь. Но есть и другая сторона: петух в сказках выступает мудрым помощником своих друзей или людей.

Все эти персонажи встречаются на страницах «Заветных сказок» – они словно сосуществуют на равных с человеческими героями, разговаривают, шалят, оказываются обличёнными в тех же пороках и безобразиях, на которые способны люди. Их присутствие в сказках, ещё и с антропоморфными свойствами (речь, поступки людей) тоже архаично и обусловлено всё тем же метафорическим сознанием наших пращуров, которые верили в их одушевлённость и силу, а также предполагали, что многие являются прародителями того или иного рода (тотем).

Сквозь абсурдные, архаичные, гротескные дебри мы всё равно видим реальный быт: крестьянские сельхозработы, праздники, охоту, собирание хвороста, ягод, грибов, приготовление пищи, работы по дому, заботу о домашних. Мир этот, вполне понятный и реальный, полон «очеловеченных» обитателей леса, домашней скотины, питомцев. Даже слепень – один из героев повествования, которому свойственны страдания, переживания и желание отстоять своё «я», отомстить. О чём он переживает, вам ещё предстоит узнать… Вот эти элементы ирреального, как иногда и зачин, и повторы, и превращения – составные типичной волшебной сказки. Несмотря на скабрёзности и едва ли не порнографическую откровенность.

Так что заветная сказка – социальный институт. Персонажи очень выпуклые, гротескные, как маски древности, где каждый отвечает за какую-то превалирующую эмоцию, черту, качество, особенность, роль. Бить жену как само собой разумеющееся, блюсти её верность – тоже социальный институт. Беспрекословно выполнять волю родителей, какой бы абсурдной она ни была. Слушаться хозяина, попа, чиновника – то же самое. Распределение ролей и примитивное, но рабочее урегулирование отношений.

Аристофан, Плавт – древние авторы, вторящие нашим народным сочинителям[3]. К примеру, Аристофан (IV–III в. до н. э.) является создателем «Лисистраты» – произведения на вполне «взрослую» тематику, где главная героиня использует непристойную лексику. В диалоге в «Осах» Аристофан применяет нарочито грубую уличную сексуальную терминологию. В «Тесмофориазусах» акцентируется роль женщин и вульгарность обычного афинянина по отношению к ним. Произведения Аристофана предназначались для взрослых мужчин-граждан, подростки и женщины не допускались в места комедийных действ. Совсем как гласит надпись на первом издании «Заветных сказок»: «Только для взрослых. Только для мужчин!»

Боккаччо и Шекспир тоже набирались своих историй – как комических и похабных, так и трагических и возвышенных – в народных преданиях и легендах. Так, содержание многих новелл Боккаччо[4] (XIV в.) из его собрания «Декамерон» заимствовано из итальянского фольклора – притчи, анекдоты, истории, подслушанные им на улицах Неаполя и Флоренции. Также часть сюжетов взята из «Метаморфоз» Апулея, «Истории лангобардов» Павла Диакона и даже сказок индийской «Панчататры» (сборник III–IV вв. н. э. аллегорических поучительных рассказов, в котором встречаются притчи, волшебные сказки и бытовые новеллы). Кроме того, для описания некоторых событий, например, флорентийской чумы 1348 года, Боккаччо пользовался историями очевидцев. Вспоминая Шекспира, отметим повторяющийся и в «Заветных сказках» мотив переодевания, который встречался у драматурга в пьесах «Виндзорские проказницы», «Двенадцатая ночь», «Венецианский купец» и «Как вам это понравится».

Вспомним Гоголя. В сборнике «Вечера на хуторе близ Диканьки», например, у него страшное чередуется с комичным. Он высмеивает страх, и чёрт – самый страшный персонаж в народном сознании! – оказывается смешон и нелеп. Будучи смешным, он перестаёт быть страшным. То же и с грехом – чем его персонажи только не занимаются! Лгут, крадут, прелюбодействуют, колдуют, пьют. Поданный гротескно, любой из грехов становится игрушечным и картонным, а значит – чужим, не страшным, не твоим. Показано, что ждет греховодника, но нас это касается постольку-поскольку – пока мы наблюдаем эту смешную сценку в пьесе или читаем о ней в книге. Гоголь тоже вынес на всеобщее обозрение то, что для него с детства являлось абсолютно естественным, повседневным, будничным. Ведь и в заветных сказках всё это есть – это такая же матрица народа, его культуры, истории, жизни. Может, даже больше, чем в «правильных» произведениях искусства.

Многие из сказаний – в разных регионах планеты – невероятно походят друг на друга. Как походят существующие на разных концах планеты легенды о Потопе или хищниках, поглощающих солнце. Архетипическая составляющая «Заветных сказок» говорит нам о глобальном характере такого «площадного» искусства и юмора. Это что-то древне́е нас с вами, шире, глубже, сложнее. Это не просто грязные шуточки. Например, «Купеческая жена и приказчик» – фактически дублирует встречающуюся новеллу Боккаччо. Сказка «Вошь и блоха» встречалась в анекдотах в подростковой среде конца девяностых. «Щучья голова» – рекордсмен по аналогиям по всему миру, в древних и более поздних культурах, в архаичных мифах и психоанализе. В мифологии и фольклоре разных народов мира существует образ влагалища с зубами (Vagina dentata[5]). От Амазонии до марийских племен, от Индии и до Финляндии мы встречаем этот образ зубастого лона. Это есть повсеместный миф о тёмной и опасной природе женщины, угрозах, которые таит её лоно. Это и отсылка к женщине как к тёмному началу (вспомните и Лилит, и Еву из библейских сказаний), и предостережение от неспособности управлять вожделением. Нетерпеливый персонаж (в том числе и нашей сказки «Щучья голова») наказан за свою сексуальную несдержанность и учится управлять похотью, заслуживая искомое – женщину, и так далее.

Художественных приёмов в таких сказках немало. Например, гиперболизация – преувеличение особенностей поведения, внешности, ситуации. Пародирование – подражание оригинальному объекту, преувеличивающее его характерные черты, иногда до абсурда. Гротеск – приём обобщения и заострения жизненных отношений через причудливое и контрастное сочетание реального и фантастического, правдоподобного и алогичного, смешного, карикатурного. Травестировка[6] – вульгаризация и уничижение явлений, считающихся достойными, заслуживающих уважения. Окарикатуривание – упрощение, которое искажает сущность через подчёркивание незначительных и второстепенных моментов и пренебрежение главными чертами. Каламбур – игра слов, основанная на двусмысленности, вызванной омонимией или сходством звучания. Алогизм – намеренное нарушение логических связей для создания комического эффекта. Парадокс – противоречие, которое кажется невозможным, но на самом деле является истиной. Фразеологические выражения шутливого и иронического характера. Переодевания, запреты, испытания как элементы типичной волшебной сказки. Необычные эффекты, сюжетные ходы и повороты, непредвиденные читателем и возникающие вразрез с его предположениями и ожиданиями. Непредсказуемые сопоставления или сближения взаимоисключающих или просто различных явлений, которые выходят за рамки обычных сравнений (к примеру, сходства людей и животных или людей и предметов).

Магический реализм – ведь в таких сказках реальность мира размыта, сама сказка балансирует на грани действительности и вымысла. Хаотичные высказывания и логические неразберихи (логическая бессвязность, внезапные повороты и вставки, необычное употребление слов). Абсурдистские диалоги, в которых отсутствует связь реплик участников.

Важный ключевой элемент заветной сказки, сближающий её с анекдотом, – пуант. Пуант в анекдоте – это неожиданный поворот, который ломает первоначальную логику рассказа и раскрывает новый, смешной смысл. С самого начала анекдота выстраивается чёткая логическая линия, но в конце она неожиданно ломается, и финал, с одной стороны, нелеп, а с другой – вполне логичен, поэтому смешон или поучителен. Также пуант может выражаться в использовании многозначных слов, подмена которых в конце анекдота вызывает смешной эффект. Сказка «Каков я!» – один из таких примеров.

Казалось бы, эти сказки, пусть и неожиданные, должны оставаться светлыми и чистыми. Однако именно они содержат в своей грубой и бедняцкой правде звенья, связующие нас и в вертикали времени – с нашими предками, и в горизонтали пространства, т. е. – в контексте страны, русскоязычного мира и всей планеты в целом. Время, когда Александр Афанасьев принялся их собирать, было отмечено всплеском интереса к родному фольклору в разных странах, подъёма национального самосознания. Итальянцы, русские, немцы словно заново пересмотрели свои родные сказки, песни, легенды. Кстати, последние – братья Гримм – выпустили ещё в начале XIX столетия сборник национальных сказок, который потряс Александра Николаевича. Он тоже интересовался яркой историей отечественной народной культуры и загорелся идеей составить подобное собрание русских (а также малороссийских и белорусских) сказок, явив стране и миру целый пласт живой культуры.

Опираясь на письма друзей, региональные периодические издания, собрания библиографа Петра Ефремова, Владимира Даля, А. Афанасьев превзошел труд братьев Гримм, объединив шесть сотен текстов сказок в четырёх томах. Позднее он принялся систематизировать свой эпохальный труд, выделив волшебные, детские, лубочные, сатирические сказки. Удивительно, но даже в невинных текстах Священный синод увидел непозволительное: в живом народном сознании через сказки явственно проглядывали слияния христианской парадигмы и языческих суеверий. Многие из них оказались под запретом. Слова Афанасьева в адрес ответственных за цензуру были таковы: «Никак не могут понять, что в этих народных рассказах в миллион раз больше нравственности, чем в проповедях, преисполненных школьной риторики».

На этом фоне Александр Афанасьев разумно предположил, что отдельную категорию сказок, названную им «Народными русскими сказками не для печати», даже обозначать на Родине не стоит. Поэтому они вышли за границей под названием «Заветные» – в Женеве, без указания не только авторства, но даже и года. Первое издание вышло год спустя после смерти автора. В 1936–1940 годах шла подготовка первого советского полного издания сказок Афанасьева, и во время работы в научный архив Института русской литературы АН СССР поступила его рукопись 1857–1862 годов, содержащая тексты «Русских заветных сказок». На Родине широкая публика получила доступ к сборнику только в судьбоносном 1991 году.