Картина мира в русской народной традиции

© С. Ермаков, составление, предисловие, частичный перевод примечаний, комментарии, 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

«Крестьянский историк» и народная картина мира

Афанасий Прокопьевич Щапов (1831–1876) – один из тех полузабытых русских историков и общественных деятелей, чьи взгляды на историю нашей страны и концепции ее развития шли вразрез с устоявшимся подходом коллег и лишь в последние десятилетия на фоне общего интереса к отечественному прошлом выходят из тени более именитых персон. Он родился 5 (17) октября 1831 г. на территории Иркутского округа Иркутской губернии в селе Анга в семье дьяка и крещеной бурятки (или, возможно, тунгуски). В 1852 г., окончив семинарию, он отправляется в Казань и поступает в духовную академию. После завершения основного курса обучения был оставлен адъюнктом кафедры русской истории, работал временным преподавателем русской истории историко-филологического факультета Казанского университета. Основное внимание его привлекают церковный раскол середины XVII столетия и старообрядчество, в котором Щапов видел не столько религиозное движение, вызванное сопротивлением Никоновской церковной реформе, сколько социальный процесс, своего рода реакцию на усиление самодержавного строя и закрепощение населения. Щапов активно изучает архивы, которые были перевезены в Казань из Соловецкого монастыря, чтобы исключить их захват или уничтожение в годы Крымской войны. В процессе этой работы Щапов приходит к пониманию, что отечественная история требует обращать больше внимания на отечественные источники. В отличие от зарубежных, на которых сосредоточил свое внимание Н. И. Карамзин, они позволяют получить понимание различных событий русской истории «изнутри».

В 1857 году Щапов защищает магистерскую диссертацию на тему «Русский раскол старообрядчества», получает должность профессора в Императорском Казанском университете, а уже в 1860 году представляет коллегам новую концепцию исторического развития.

«Русская история в самой основе своей есть, по преимуществу, история масс народа, история постепенного территориального устройства, разнообразной этнографической организации, взаимодействие, борьба, соединение разнообразного политического положения областей до централизации и после централизации. Только в русской истории вы встретите своеобразное, территориальное и этнографическое самообразование областей», – утверждает Щапов в докладе «Общий взгляд на историю великорусского народа». Народ и его самоорганизация, а вовсе не государство, являются с его точки зрения движущей силой истории. Он предлагает делить прошлое не на удельный, московский и т. п. периоды, а на земельно-областной и государственно-союзный периоды.

Сосредоточивая внимание на истории России до начала Смутного времени, А. П. Щапов действительно видел множество тех вольностей, которые в любом вставшем на ноги, развитом и самостоятельном государстве отсутствуют. Спасаясь от ограничений, крестьяне разбегаются от центра страны в ее периферийные области, тем самым расширяя земли. Влечет их и пушнина – основной предмет русского экспорта, повышенный интерес к которому на протяжении многих веков дает Щапову основание говорить о «зоологической экономике»: «Бобры манили славян по финским рекам, серая белка обеспечила богатство Новгороду, соболь звал московитов в бесконечную Сибирь, морская выдра довела их до Аляски и Калифорнии».

Позиция молодого ученого привела его к идее о необходимости преобразования Российской империи в федеративное государство, причем он даже набросал некий проект федеративной конституции и активно общался с людьми, близкими ему по взглядам. Более того: воззрения А. П. Щапова оказали существенное влияние на зарождавшееся тогда движение областничества. В самом скором времени это привлекло к нему внимание III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, в котором Щапову уже в 1861 г. пришлось давать показания по поводу религиозно-политической речи, произнесенной им 16 (28) апреля в Казани по окончании панихиды по убитым правительственными войсками участникам крестьянского выступления в с. Бездна Спасского уезда Казанской губернии. Результатом расследования могла стать ссылка в Соловецкий монастырь, от которой Щапова неожиданно спасает тогдашний министр внутренних дел П. А. Валуев, взявший его на работу в свое ведомство. Надо сказать, что служебными обязанностями как таковыми Щапов не интересовался вовсе.

Впрочем, и покровительство столь высокого должностного лица не спасает «крестьянского историка», как его называли порой, от ссылки на родину, в Иркутск, которая последовала в 1864 г. Здесь он и проводит в весьма стесненных условиях последние годы своей жизни, продолжая вести исследования, в которых развивал климатическую теорию, согласно которой умственные и физиологические качества народов зависят от места проживания и климата.

Отдельные статьи А. П. Щапова публиковались в периодических изданиях, а в начале XX в. вышло трехтомное собрание его сочинений, снабженное критическими замечаниями коллег. Некоторый интерес к историку-демократу появился в первые годы Советской власти, тогда же вышел и дополнительный том. Была составлена периодизация научных работ, прослежена эволюция взглядов историка.

Нельзя не признать, что внимание к народу и историческим процессам в его основной массе, были несомненной заслугой Щапова. Все же история, в том числе и русская, не есть лишь деяния отдельных личностей, пусть даже выдающихся или облеченных властью. Но внимание Щапова к народу и отказ учитывать все остальные факторы исторического процесса мало отличаются от сведения его к биографиям правителей. История есть явление комплексное, в котором ни один элемент не может рассматриваться в отрыве от всех прочих.

На период работы автора под началом П. А. Валуева пришлось написание составивших эту книгу двух исследований, посвященных попытке изучения народной картины мира, поиску соотношения в ней языческого, старообрядческого и современного православного, пришлось. Они напечатаны в нескольких номерах «Журнала Министерства народного просвещения» за 1863 г. по разделу науки.

Вообще статьи, на первый взгляд, несколько выбиваются из общего характера работ П. А. Щапова, и даже та мотивация, которую приводит он в начале первой работы: «…при теперешней заботе об устройстве народных училищ крайне необходимо, между прочим, предварительное изучение исторического развития и склада той простонародной умственной почвы, которую предстоит нравственно обрабатывать», – не кажется совсем уж убедительной. Но далее становится ясно, что, по мнению автора, это необходимо для формирования понимания, в каком именно направлении следует вести в народной среде просветительскую деятельность.

В наше время «невежество» народных масс явно стало иным, но совсем уж, увы, так и не исчезло. Разбирательства с причинами его существования оставим сейчас в стороне и лучше сосредоточим внимание на том, чего в XIX в. еще не понимали до конца наши уважаемые историки и фольклористы. А именно на том, как складываются и развиваются миф и связанная с ним картина мира. Более или менее проработанная теория мифа, подкрепленная исследованиями в области антропологии, психологии, фольклористики, появилась только в следующем столетии.

Тем не менее основы ее закладывались в том числе и усилиями предшественников, в том числе Афанасия Прокопьевича Щапова. В контексте поднимаемой им темы следует признать, что вопрос соотношения христианских и дохристианских элементов в народной картине мира и традиционном укладе с конца X века, то есть официальной даты принятия киевским великим князем Владимиром христианства по византийскому образцу, был и остается одной из самых интересных и всегда актуальных проблем истории русской культуры.

В зависимости от изученных или доступных материалов, а также, что уж скрывать, от личных пристрастий и политической конъюнктуры, авторы многочисленных работ на эту тему предлагают различные пути ответа на обозначенный вопрос. Не ставя перед собой задачу написания научного труда, попробуем только представить заинтересованным читателям черновой набросок, краткий очерк всей этой ситуации, чтобы они могли при желании самостоятельно разобраться с ней или сформировать представление о том, может ли она быть разрешена в принципе.

Любая этническая общность формирует ту или иную картину мира, которая складывается под влиянием множества внешних объективных факторов. Мы говорим сейчас не о картине мира отдельной личности, а о совокупном представлении, присущем значительной группе людей, которая сохраняется и передается по наследству. Часть факторов можно обозначить как природные, то есть связанные с условиями, в которых складывается или живет наша предполагаемая общность. Другая группа может быть отнесена к антропологическим и социальным, и здесь уже уместно говорить об уровне развития общества, имеющихся в нем классах и сословиях, а также о господствующих религиозных представлениях. До определенного времени научная картина мира отсутствует в принципе, поскольку отсутствует собственно наука как особый вид человеческой деятельности.

Так или иначе представление об окружающем мире у любого человека складывается с рождения, и не надо думать, будто бы в прошлом потребности в нем не существовало. Существовала, но точно так же, как известному литературному сыщику не требовалось для раскрытия преступлений знать, вращается ли Земля вокруг Солнца, представление было ограничено насущными нуждами и доступными средствами познания. Важно понимать, что славянская языковая общность только складывается тогда, когда в античной Греции «любомудры»-философы уже закладывают основы логики и естественно научного подхода, а до того момента, когда наши далекие предки смогут с ними познакомиться, а главное, понять, должно пройти еще множество веков. Это никоим образом не делает праславян и их потомков глупее древних греков, но они жили в других условиях, и необходимость в чем-либо подобном еще не возникала. А если нет необходимости, не возникает и потребность, а следовательно, идея. Земледелец и скотовод (как, кстати, подавляющая часть обычных греков, а не небольшой, хотя и яркой прослойки жителей полисов) едва ли особо нуждаются в сложных объяснениях.

Восточнославянская, в том числе русская народная традиция сформировала картину мира, в основе которой, как у всех народов прошлого, лежало дологическое мышление, которое также называют еще и мифологическим, поскольку в основе его лежит мифологическое восприятие окружающего.

Прародина славян. Художник Альфонс Муха

В нем, в отличие от привычных нам по школе или институту рассуждений, властвует образ. Поскольку люди еще не накопили достаточно количества объективных знаний, они описывают окружающее образами, знаками, которые превращаются в символы, связанные с действиями и волей сверхъестественных существ. Люди мыслят по аналогии, а не выполняя логические операции. «На символы переносятся свойства символизируемого в такой полноте, что символ не только становится объектом поклонения, но и наделяется силой, присущей тому, что он символизирует. Отсюда склонность приписывать некоторым вещам, символам par excellence, особую, магическую силу» (П. М. Бицилли, «Средневековая эстетика»). Что уж тогда говорить о «вещах» (читай: объектах) непонятных, недосягаемых. Миф не требует доказательств, он опирается на веру, которая предполагает, что описываемое истинно. При этом, поскольку наблюдателем и толкователем окружающего оказывается, естественно, человек, мифологический взгляд на мир предельно антропоцентричен и склонен к резкому разделению, поляризации наблюдаемого. Наиболее понятный пример: есть «свои», а есть «чужие», есть мы, люди, и все остальные, только похожие на нас, чью принадлежность к роду человеческому еще требуется установить. Подобные оппозиции присутствуют везде, начиная с разделения на мужчин и женщин.

Таким образом, древние представления о мире неотъемлемы от мифа, который является способом описания реальности, в которой пребывают люди. Миф объясняет ее, и порою за кажущейся простотой могут скрываться достаточно сложные и абстрактные понятия, пусть даже нам они не представляются соответствующими реальности.

Надо сказать, понято это исследователями мифологии и фольклора было далеко не сразу. Потребовалось накопить и осмыслить значительный объем знаний, чтобы появилось следующее понимание, которое блистательно охарактеризовал Е. М. Мелетинский («От мифа к литературе»): «Способствуя порождению впоследствии других культурных форм, миф продолжает хранить известную ценность, разумеется, чуждую научному знанию. Миф пытается разрешить некоторые проблемы, которые практически находятся вне науки. Это метафизические проблемы по поводу рождения и смерти и человеческой судьбы. Миф исключает необъяснимые события и неразрешимые коллизии. То, что менее ясно, миф пытается интерпретировать с помощью того, что более ясно, более трудное – посредством более легкого. Цель гармонизации и регламентации доминирует над жаждой знания. Мифологический подход не оставляет места для колебаний, противоречий, сомнений, для методологического хаоса. Модель мира ориентирована аксиологическим, ценностным образом. Миф объясняет мир так, чтобы универсальная гармония не была поколеблена. Миф не ограничивается персональной психологией. Его модель мира охватывает все необходимые элементы природы и культуры. Миф интересуется местом человека в природе и культуре, его социальной ролью».

Теперь, наконец, сформировав некоторое представление о мифе вообще, вспомним о том, с чего мы начали, а именно о проблеме изучения соотношения языческого и христианского в древнерусской картине мира.

Это один из самых сложных и спорных вопросов истории нашей культуры. Как составить достоверное представление о дохристианских верованиях славян, чтобы потом сравнивать их с пришедшим из Византии православием? Выискивать сходства и различия? В первую очередь мы сталкиваемся с проблемой информации, источников. Их удручающе мало, недостаточно для составления объективной картины. Свидетельства современников в трактатах, письмах, хрониках и т. д. написаны не людьми, которые предварительно старательно собирали информацию, изучали общество изнутри, а исповедовали другую веру и не считали необходимым подробно разбираться в языческих воззрениях «диких народов». Вполне очевидно, что сообщения эти не беспристрастны и по определению не могут быть достаточно полными.

Несомненно, можно пытаться восполнить пробелы, сравнивая с сохранившимися сведениями о представлениях народов-соседей и народов-родственников. Но во всех случаях это будут только допущения и предположения, а не доказательные факты. Общность происхождения далеко не обязательно указывает на общность дальнейшего развития и тем более понимания единых некогда представлений. Так, родство античной и индийской мифологии далеко не всегда очевидно и заметно. А как быть в ситуации, когда в огромном причудливом полотне с хитросплетенным узором не просто зияют дыры – не хватает большей части? Но именно так и обстоит дело с источниками по славянской мифологии.

Добавим к этому еще одну мысль, часто выпадающую из внимания исследователей или интересующихся: влияние более развитых мифологических и религиозных систем на сосуществующие с ними рядом происходит постоянно. Применительно к славянам, например, это может означать, что их предки и собственно ранние племена данной языковой группы, которые жили в зоне древнегреческого и римского влияния, вполне могли многое позаимствовать – и заимствовали, в том числе задолго до появления христианства. Заимствования быть случайными, окказиональными, а могли быть и более объемными. Иначе говоря, и дохристианские, и христианские элементы вполне могли стать составной частью языческой религии славян, которые по каким-то причинам переняли их и сделали своими.

В результате перед нами разворачивается довольно сложная и, что важно, неоднородная картина, поскольку единая общеславянская и даже восточнославянская мифология сложиться не успевает, межплеменные различия должны быть довольно существенными по множеству причин. Между предполагаемой попыткой князя Владимира создать общерусский единый культ и переходом его в христианство проходит всего восемь лет.

Как следствие, в попытке «отфильтровать», отделить достоверно языческое и славянское от привнесенного и заимствованного историку приходится выполнять огромный объем работы без гарантии удовлетворительного результата, а реконструкция мифов всегда будет исключительно предположительной. Ни обращение к фольклору и эпосу, ни привлечение данных археологии не позволяют получить желаемой полной, подробной и достоверной картины. Это очень прискорбно, особенно если помнить еще и о количестве искажений и противоречивых свидетельств по данному предмету. Есть среди них как вольные, так и невольные ошибки. Подробно разбирать их здесь нет места, но на одну стоит обратить внимание. Во множество популярных и даже в ряд научных публикаций проникли слова, которые традиционно приписывают некоему кардиналу д’Этли (иногда д’Эли и даже Д. Эш), писавшему папе римскому в XV в. так: «Русские до такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было сказать, что преобладало в образовавшейся смеси: христианство ли, принявшее в себя языческие начала, или язычество, поглотившее христианское вероучение».

На самом деле в предыдущем предложении не хватает одного слова: «якобы», якобы писавшему. Во-первых, потому что кардинал (и вообще деятель католической церкви с таким именем) в это время неизвестен. Во-вторых, единственный похожий персонаж, а именно кардинал Пьер д’Айли, упоминаемый, кстати, и в книге А. П. Щапова как любитель астрологических прогнозов – если и сообщал о чем-то подобном, то в совершенно другом контексте. Оказалось, что речь должна идти вовсе не о русских вообще, а о населении Великого княжества Литовского, среди которого, по его словам, процветало манихейство, смесь язычества и христианства: «…русские первые занесли христианство в Литву около первой половины XI века, но впоследствии эти христиане, заразившись неправым учением манихеизма, в такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было сказать, что преобладало в образовавшейся смеси, христианство ли, принявшее на себя языческие начала, или язычество, поглотившее христианское вероучение» (Смирнов М. П. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшей. Одесса, 1868, с. 161–162; именно на это издание все и ссылаются, но цитируют практически постоянно неверно).

Свидетельства о распространении на землях будущей Украины и Литвы манихейской ереси в XIII–XIV веках действительно имеются. Только речь идет не слиянии христианства с язычеством и не о Руси в широком смысле слова вообще.

Тем не менее, цитата активно используется не только сторонниками долгой сохранности восточнославянского язычества в древнерусской среде, не только критиками язычества всех видов, но и даже адептами абсолютно фэнтезийных альтернативных теорий.

Собственно, в контексте наших рассуждений приведенный пример следует воспринимать лишь как дополнительную сложность в решении задачи разделения языческих и христианских представлений о мире.

А.П. Щапов

А. П. Щапов пытается разобраться с этим доступными ему методами, он отталкивается от бытовавших тогда представлений о языческом мировоззрении, но сосредоточен в основном на том, что ему доступно: различая ветхо- и новозаветные канонические источники, выискивая следы апокрифических представлений, и старается понять, «как встретились старые зооморфические и антропоморфические олицетворения сил и стихий природы с церковным учением об ангелах, святых и в какую форму под влиянием этого учения видоизменились». В результате ему удается представить читателю книжную картину мироздания, а собственно народный образ вселенной в ее как бы языческой ипостаси остается смазанным. Иначе получиться и не могло, потому что если подобное и сохранялось, то, конечно, едва ли в первоначальном виде.

Тем не менее попытка автора отделить одно от другого имеет «свое лицо», отлична от других и уже в силу этого интересна. Мы знаем о других исследованиях XIX в. в том же направлении, предпринятых А. Н. Веселовским, Н. М. Гальковским, А. А. Потебней и рядом других более или менее известных историков, тогда как труд Щапова только сейчас, возможно, привлечет внимание интересующихся людей.

С. Ермаков

Исторические очерки народного миросозерцания и суеверия (православного и старообрядческого)

При современном сознании крайней необходимости просвещения темных масс народа, при теперешней заботе об устройстве народных училищ крайне необходимо, между прочим, предварительное изучение исторического развития и склада той простонародной умственной почвы, которую предстоит нравственно обрабатывать. Этим изучением определятся настоящие умственные недостатки и потребности народа и укажутся характер и приемы самой умственной культуры или сущность и направление народнообразовательной системы.

По преобладающей практичности, реальности русского народного ума, ему, при гуманистическом просвещении, преимущественно необходимо реальное – естество-познавательное и жизненно-практическое образование. Уже Мордвинов в свое время доказывал всю необходимость распространения в народе, особенно в сельском, знаний естественных – физики, ботаники, зоологии, минералогии, химии, технологии и т. п., и в этом полагал главный предмет правительственной заботы. Естественно-реального образования требуют, наконец, не только последние выводы, интересы и направление общеевропейского просвещения, характеризующегося преимущественно естественными открытиями и изобретениями, но и, в особенности, исторически развившиеся и теперь обнаруживающиеся крайние умственные недостатки нашего простого народа – незнание природы и суеверие. Ввиду совершающегося преобразования быта огромной и самой важной массы нашего народонаселения – крестьянства, ввиду новых потребностей сельского хозяйства – главного жизненного элемента нашего экономического быта, потребность реально-естественного образования сельских масс является особенно ощутительною и настоятельною.

Дьячок объясняет крестьянам картину Страшного суда. Художник В.В. Пукирев

Крайне необходимо и в высшей степени желательно, чтоб наши ученые, занимающиеся физикой, и вообще естественными науками, а также сельским хозяйством и медициной, позаботились, наконец, по примеру западных естествоиспытателей, об издании для темных масс простого народа популярных этюдов или чтений по разным отраслям естествознания. Это святой долг их. С этою целью, для наибольшей популярности и удобоприменимости таких естествознательных очерков или чтений к умственному уровню или пониманию простого народа, весьма полезно и даже нужно нашим естествоведам знакомиться с историей народного миросозерцания и суеверия. Недаром такие западные ученые, как например, Кювье[1], Араго, Изидор Жоффруа Сент-Илер, Шлейден и другие, издавая свои популярные естественные книги или чтения, прибегали к истории естествоведения и суеверия и даже сами излагали ее. Для наших ученых-естественников представляют весьма важный и обильный материал для изучения народных естественных заблуждений и суеверий такие, исстари распространенные в народе, книги и сборники, как например, астрономии, географии, космографии, громовники, лечебники, травники, зелейники, цветники, словари XVI и XVII столетий и проч. Все эти и подобные старинные источники народного естествоведения ждут критического разбора специалистов-естествоиспытателей.

Для того чтобы знать, какие умственные и нравственные болезни лечить в народе посредством просвещения, занимающиеся историей русской жизни и литературы, с своей стороны, также должны, во-первых, приводить в ясность ту сумму разнообразных понятий о природе и физической жизни человека, какую накопил наш народ в своем миросозерцании в течение тысячелетней жизни; во-вторых – указывать в истории и литературе те источники, из которых народ заимствовал свои понятия, верования или суеверия и предрассудки; в-третьих – исторически раскрывать удобства или неудобства, плодотворность или бесплодность, пользу или вред тех или других, изведанных в нашей истории, способов и источников народного образования; и, наконец, исторически определять влияние исстаринного, векового миросозерцания народного на современное состояние народной умственной жизни, а отсюда отчасти – и характер, и потребности так насущно необходимого теперь народного просвещения, и проч. С такою мыслью мы, еще в 1859 году, занялись собранием материалов для исторических очерков народного миросозерцания и суеверия. К сожалению, работа наша неожиданно была прервана. Только два очерка, и то в отрывках, были напечатаны в «Православном собеседнике», именно: очерк народного христиански-космогонического миросозерцания и взгляд древнерусских, преимущественно простонародных, пустынножителей на природу. Самый первый очерк, составляющий введение, именно очерк религиозно-языческого или мифологического славяно-русского миросозерцания, остался в рукописи у студентов Казанского университета. Остальные, готовые очерки, какие сохранились под руками, теперь считаем небесполезным постепенно напечатать, не придерживаясь строго систематического порядка. Не имея под руками прежних источников, какие представляла в Казани Соловецкая рукописная библиотека, и не имея прежней возможности свободно заняться обработкой всех добытых тогда материалов, предлагаем очерки в том виде, как они были первоначально составлены.