Чурчхела и Человек-Солнце. Сборник южных рассказов

Глава 1

Рассказ первый. О том, как мы искали вкусную еду, а нашли нечто большее

Всё началось с бабушкиного звонка. Когда она узнала, что её племянник дядя Витя, который живёт в Краснодаре, собрался на выходные в Геленджик, она тут же схватила трубку:

— Витя! Забери Федю с собой! Он всё лето сидит в городе, как помидор на подоконнике. Пусть подышит морем, поест настоящей еды, а не этих ваших бургеров!

Дядя Витя, мужчина серьёзный, с усами, которые шевелились отдельно от лица, возражать не стал. Бабушка у нас женщина волевая — если сказала «забери», значит, забирай.

И вот мы уже ехали в электричке, а потом шли по набережной Геленджика.Жара стояла такая, что асфальт лип к сандалиям, а чайки летали с раскрытыми клювами, чтобы остыть.

Я, Федя, двенадцати лет от роду, остановился у ларька с надписью «ЧЕБУРЕЧНАЯ 5» и смотрю, как дядя Витя покупает чебурек.

— Это, — сказал дядя Витя, протягивая мне чебурек, — есть вершина кулинарного искусства. Кусай!

Я куснул. И чуть не заплакал. Внутри оказался не мясной сок, а горячее масло, которое выпрыгнуло и обожгло мне подбородок. Сам чебурек был твёрдый, как подошва от кеда, и хрустел так громко, что у продавщицы зазвенели серьги.

— Это не чебурек, — сказал я, вытирая подбородок. — Это гипсовая маска аборигена из племени Асаро, замаскированная под еду.

Дядя Витя нахмурился. Усы его печально поникли.

— Тогда, — сказал он, — давай попробуем чурчхелу. Вон та тётя её продаёт, с золотыми зубами. Это же сладость! Орехи в виноградном соке — нектар!

Тётя с золотыми зубами улыбнулась так, что я увидел в отражении своё испуганное лицо. Она отрезала нам кусок чурчхелы. Она была твёрдая, как советская линейка, и внутри орехи были такие старые, что, наверное, помнили ещё динозавров.

— Дядя Витя, — сказал я, жуя эту резиновую колбасу. — Эта чурчхела похожа на канат, которым мы якорь поднимали. Только якорь мягче.

Дядя Витя вздохнул, сел на бордюр и уронил голову в ладони.

— Выходит, — простонал он, — я солгал тебе дважды! И чебурек — не вкусно, и чурчхела — обман!

Но тут к нам подошёл старый дедушка в панаме, который всё это время сидел на скамейке и чистил рыбу.

— Э, молодые люди, — сказал он, сверкнув глазом.

— Вы не то купили. Чебурек надо брать там, где бабушка Нуца лепит его руками, приговаривая: «Ах, хороший мальчик, ешь». А чурчхелу — у дяди Вано, который сначала орехи целует, а только потом макает в сок.

Мы с дядей Витей переглянулись. И пошли искать бабушку Нуцу и дядю Вано.

И знаете что? Мы нашли их! За углом, у моря. Бабушка Нуца лепила чебуреки с такой любовью, что они шипели, как довольные коты. А дядя Вано макал чурчхелу и шептал ей ласковые слова.

Когда я откусил тот чебурек — у меня во рту будто праздник открылся: сочный, горячий, хрустящий, но нежный. А чурчхела растаяла на языке, как виноградное облако.

Дядя Витя смотрел на меня, и усы его встали торчком от счастья.

— Федя, — сказал он серьёзно, — запомни на всю жизнь. На свете нет невкусных блюд. Есть просто грустные повара. А если повар улыбается, даже морская вода покажется сладкой.

Я тогда доел свой чебурек, вытер руки о штаны и сказал:

— Дядя Витя, а вы, оказывается, философ с усами!

А он ответил:

— Нет, Федя. Я просто голодный турист, который наконец-то нашёл правильную еду....

И мы пошли купаться.

И даже чайки, которые всё это время кричали «Давай! Давай!», одобрительно замолчали.

Кажется, они на время забыли о жаре и просто переваривали увиденное: как два счастливых человека едят чебурек, не обжигаясь, и жуют чурчхелу, не ломая зубы.

Одна чайка даже чихнула от зависти и уронила в море украденный бублик.

А другая — самая наглая, с белым пятном на крыле — так задумалась о смысле жизни и правильной еде, что села мимо своего гнезда. Прямо на голову дяде Вите. И сидит, перебирает лапками, будто это не лысина с остатками волос, а новый, очень удобный пирс.

Дядя Витя даже не рассердился.

Он сказал:

— Федя, не гони птицу. Если чайка выбрала мою голову, значит, я сегодня выгляжу солидно. И вообще, после такой чурчхелы я готов приютить хоть целую стаю.

Чайка посидела, почистила клюв, глянула на ларёк бабушки Нуцы, вздохнула и улетела обратно к морю. Наверное, она поняла, что лучшая еда — не та, что украл, а та, что сделана с любовью. И что голова у дяди Вити — тёплая, но в ней нет ни одной мысли про плохую еду, а только про хорошую.

Мы нырнули три раза. Вынырнули. И увидели, что чайки больше не орут, а сидят на пирсе и мечтательно смотрят в сторону Нуцыного ларька. Даже самая хулиганистая чайка теперь кружила не над пирожками, а над чурчхелой дяди Вано, и смотрела на неё с уважением, как на профессора.

Дядя Витя вытер лицо и сказал:

— Федя, ты помнишь, что я тебе говорил? На свете нет плохой еды. Есть только повара, которые не выспались, и чайки, которые не знали правильного пути. А теперь мы с тобой знаем.

— Что именно? — спросил я.

— А то, — сказал дядя Витя, — что если бабушка лепит чебурек с песней, а дядя макает чурчхелу с улыбкой, то даже морская вода кажется сладкой, а чайки садятся на голову не кусаться, а обниматься.

Я посмотрел на чаек, на тёплое море, на дядю Витю с мокрыми усами и понял: этот день мы запомним надолго. И не потому, что нашли хорошую еду. А потому, что нашли людей, которые любят то, что делают.

И даже чайка, улетая, крикнула нам не «Давай!», а что-то похожее на «Спа-си-бо!». Правда, с бубликом в клюве, но это уже мелочи.