Комментарий к книге Α (Альфа) Метафизики Аристотеля

Предисловие

1. Комментарий Александра Афродисийского к «Метафизике» Аристотеля: значение и место в традиции

Настоящее издание представляет собой русский перевод комментария Александра Афродисийского (Ἀλέξανδρος ὁ Ἀφροδισιεύς) на первую книгу (Α) «Метафизики» Аристотеля. Этот текст — одно из самых значительных произведений античной философской экзегезы, оказавшее глубокое влияние на всю последующую традицию изучения Аристотеля — как в поздней античности, так и в арабо-мусульманском мире, в византийской философии и в европейской схоластике.

Александр Афродисийский (конец II — начало III в. н. э.) был главой перипатетической школы в Афинах и наиболее авторитетным комментатором Аристотеля в античности. Его сочинения представляют собой не просто филологическое толкование, но и самостоятельное философское исследование, в котором учение Аристотеля защищается от критики стоиков, платоников и других школ, а также получает систематическое развитие. Особенно важны его комментарии к «Метафизике», «Физике», «О душе» и «Категориям»; среди них комментарий к «Метафизике» занимает центральное место, поскольку именно здесь Александр излагает учение о первых началах и причинах, о сущности, о божественном уме и о структуре философского знания.

Комментарий Александра к «Метафизике» ценен не только как источник для понимания аристотелевской философии. Он содержит уникальные свидетельства о досократических учениях, о пифагорейцах, об Эмпедокле, Анаксагоре, Пармениде, а также о платоновской теории идей и о так называемом «неписаном учении» Платона. Без Александра многие из этих учений были бы известны нам лишь по фрагментарным и часто искажённым пересказам.

2. Содержание комментария. Книга Α («Великая Альфа»)

Комментарий Александра к книге Α «Метафизики» представляет собой последовательное, постраничное толкование текста Аристотеля. Он включает следующие основные разделы:

Вступление к книге Α — Александр разбирает знаменитое начало «Метафизики»: «Все люди от природы стремятся к знанию». Он показывает, почему знание есть совершенство души, каким образом чувственное восприятие служит началом познания, почему зрение — важнейшее из чувств, как удивление рождает философию и почему мудрость есть знание, а не действие.

Учение о памяти, опыте и искусстве — Александр подробно разъясняет аристотелевское различение этих трёх уровней познания, показывая, как из многократных воспоминаний возникает опыт, а из опыта — искусство, и почему искусство стоит выше опыта.

Четыре причины — центральный раздел книги Α, в котором Александр излагает учение Аристотеля о четырёх видах причин (материальной, формальной, движущей и целевой) и даёт подробный анализ того, как эти причины были открыты или недооценены предшествующими философами.

Исторический обзор учений о началах — Александр систематически рассматривает взгляды досократиков, пифагорейцев, Платона и его школы на природу начал и причин, показывая, в чём они приблизились к истине и в чём ошиблись.

Критика теории идей — один из наиболее обширных разделов, в котором Александр излагает и комментирует аристотелевскую критику платоновского учения об идеях, включая аргументы о «третьем человеке», о причастности, о числах и о монадах.

Заключение — общий итог рассмотрения учений о причинах и переход к следующей книге (Β), где ставятся основные апории метафизики.

3. Традиция текста. Издание М. Хайдука (1891)

Греческий текст комментария Александра сохранился в нескольких рукописях, важнейшими из которых являются Codex Marcianus Graecus 258 (XII в.), Codex Parisinus Graecus 1853 (XIV в.) и другие. Латинский перевод комментария, выполненный в 1527 году испанским гуманистом Хуаном Хинесом де Сепульведой, долгое время служил основным источником для европейских учёных. Однако только в XIX веке, с развитием филологической критики, стало возможным издание греческого текста, основанное на систематической колляции рукописей.

Первое критическое издание греческого текста было подготовлено Германом Боницем (1847). Однако его работа была в значительной мере превзойдена изданием Михаэля Хайдука, вышедшим в 1891 году в серии Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG), которая была создана Прусской академией наук и до сих пор остаётся основным критическим изданием большинства античных комментариев к Аристотелю.

Настоящий перевод выполнен именно по этому изданию:

Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. Commentaria in Aristotelem Graeca, Vol. I. Berlin: Georg Reimer, 1891.

Издание Хайдука отличается высокой точностью, учётом основной рукописной традиции и критическим аппаратом, позволяющим судить о вариантах текста. В серии CAG оно остаётся непревзойдённым.

4. Издания и переводы

Помимо основного издания Хайдука, читатель может обратиться к следующим источникам.

Греческий текст:

· Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. CAG I. Berlin: Reimer, 1891. (Переиздание: De Gruyter, 2011.)

· Цифровая версия издания Хайдука доступна в открытом доступе через Gallica (Национальная библиотека Франции) и в других цифровых репозиториях.

Новейшее критическое издание:

· Golitsis, P. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis Metaphysica commentaria (I–III). Commentaria in Aristotelem Graeca et Byzantina. Berlin: De Gruyter, 2022. — Это издание учитывает новые находки и рукописные данные, уточняющие текст Хайдука.

Английские переводы:

· Dooley, W. E. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 1. London: Duckworth, 1989. (Книга Α.)

· Madigan, A. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 2 & 3. London: Duckworth, 1992.

· Dooley, W. E. Alexander of Aphrodisias: On Aristotle Metaphysics 5. London: Duckworth, 1993.

5. Принципы перевода

При переводе греческого текста на русский язык я руководствовался следующими принципами.

Философская точность — основное внимание уделено передаче философской терминологии в её системном единстве. Я стремился к тому, чтобы каждый значимый термин переводился единообразно на протяжении всего текста (там, где это допускает контекст), и чтобы русский читатель мог ясно видеть, какой греческий термин стоит за тем или иным русским словом.

Различение цитат и комментария — в тексте комментария Александр постоянно цитирует или пересказывает Аристотеля. В настоящем переводе все прямые цитаты из Аристотеля выделены жирным шрифтом и взяты в кавычки, что позволяет читателю сразу видеть, где кончается слово Аристотеля и начинается толкование Александра.

Единство терминологии — в переводе принята следующая система ключевых терминов. Сущность (οὐσία) передаётся как «сущность»; суть бытия (τὸ τί ἦν εἶναι) — как «суть бытия»; действительность (ἐνέργεια) — как «действительность»; возможность (δύναμις) — как «возможность»; устойчивое обладание, состояние (ἕξις) — как «устойчивое обладание» или «состояние»; страдание, состояние (πάθος) — как «страдание» или «состояние»; действующее, творческое (ποιητικόν) — как «действующее» или «творческое»; претерпевающее, страдательное (παθητικόν) — как «претерпевающее» или «страдательное»; искусство, ремесло, мастерство (τέχνη) — как «искусство»; опыт (ἐμπειρία) — как «опыт»; рассудительность (φρόνησις) — как «рассудительность»; мудрость (σοφία) — как «мудрость»; ум (νοῦς) — как «ум»; слово, смысл, определение, разум (λόγος) — как «слово», «смысл», «определение» или «разум» в зависимости от контекста; причина (αἰτία) — как «причина»; начало, принцип (ἀρχή) — как «начало» или «принцип»; элемент (στοιχεῖον) — как «элемент»; идея, форма (ἰδέα / εἶδος) — как «идея» или «форма»; причастность (μέθεξις) — как «причастность»; подражание (μίμησις) — как «подражание»; образец (παράδειγμα) — как «образец»; монада (μονάς) — как «монада»; двоица (δυάς) — как «двоица»; неопределённая двоица (ἀόριστος δυάς) — как «неопределённая двоица».

Сохранение структуры — перевод сохраняет пагинацию издания Хайдука (метки вида 980a, 980b, 981a и т. д.), что позволяет сопоставлять перевод с греческим оригиналом и с английскими переводами.

Библиографическая ссылка на это издание.

Это издание Михаэля Хайдука (1891) из серии Commentaria in Aristotelem Graeca (CAG):

Hayduck, M. (ed.). Alexandri Aphrodisiensis in Aristotelis metaphysica commentaria. Commentaria in Aristotelem Graeca, Vol. I. Berlin: Georg Reimer, 1891.

Εἰς τὸ μεῖζον Α.

980a – Все люди стремятся к знанию. Чувственное восприятие как началопознания. Почему зрение — важнейшее из чувств.

(1) Все люди стремятся к знанию. Поскольку знание есть совершенство души — в целом души просто познающей, а в большей степени души разумной, так как у этой последней цель — созерцание, — всякое же совершенство свойственно тому, что имеет свойственное ему, а каждое существо в благе имеет и бытие, и сохранение, — поэтому он и сделал общий вывод, что все люди по природе стремятся к знанию, то есть естественным образом тянутся к познанию, поскольку оно есть их совершенство. Яснейшим признаком этого он привёл привязанность к чувствам: ведь мы радуемся чувствам, потому что через них получаем знание о чувственных вещах. Но и помимо этого мы любим сами чувства ради них самих, и более всех прочих — зрение: ведь и помимо того, чтобы действовать и быть в деятельности, мы избираем зрение вместо, так сказать, всех прочих чувств. Ибо именно зрение более всех других чувств заставляет нас познавать не только друг друга, но и божественные и небесные тела. Ибо, как говорит Платон, через это чувство мы обрели род философии: вглядываясь в небо и созерцая порядок и невыразимую красоту, мы приходим к мысли о создателе.

Но и через другое чувство он показывает, что мы находимся в тесном сопереживании с вещами; однако зрение превосходит и его; поэтому он и говорит, что именно оно обнаруживает многие различия среди чувственного. Ведь многочисленны различия цветов между крайностями — белым и чёрным, например: серый, жёлтый, рыжий, красный, бледный; а между горячим и холодным или сухим и влажным нет соответствующего по численности множества различий. Из этого он показывает, что знание ценнее действия.

Кроме того, это очевидно не только из того, что всякое действие имеет отнесённость к какой-то иной цели: ведь и поступки согласно добродетелям, которые более всего кажутся избираемыми ради них самих, по-видимому, имеют отнесённость к чему-то иному. Ибо у тех живых существ, у которых нет страстей, как у богов, нет нужды в действиях согласно добродетелям; ведь из-за страстей, из-за отнесённости к ним, из-за их воспитания и упорядочения эти поступки для нас избирательны, поскольку мы по природе подвержены страстям. А всякое созерцание и знание, по-видимому, не имеет отнесённости к чему-то иному: ибо знание того, что существует по природе, как и многие другие знания, избирается ради самого себя.

Но, как я сказал, это можно показать не только из этого, но и оттуда. Если двое заняты одним и тем же, и один только знает это, а другой и делает, и действует, то тот, кто только знает, как должно поступать, ценнее того, кто сам действует и делает. Если же вообще знание ценнее действия (ведь зодчие ценнее ремесленников, знающие — делающих и производящих), то, следовательно, и знание вообще лучше и ценнее действия. А если и в самих практических делах знание значит больше, чем действие, то ясно, что самое ценное — это знание в наибольшей мере; а его более всего даёт знание начал, которое и называется мудростью; следовательно, она и есть самое ценное.

«По природе… живые существа». Сказав, что человек любит чувства и ради знания, а не только ради пользы, — потому что и чувство вносит нечто в его познание, — он учит нас, что не только через чувство человек познаёт, но что он имеет и нечто большее для познания по сравнению с прочими живыми существами — разум, упражнять который есть его особенность; и что поэтому человек совершеннее прочих живых существ; и что мудрость, по общему мнению, есть некое знание, притом самое ценное. Через это он одновременно подтверждает сказанное ранее: что разумно сказано, что люди любят чувства и ради самого знания.

Он излагает также порядок возникающих на основе чувств способностей души, который отделяет и различает более совершенные живые существа от менее совершенных, и показывает, что человек, обладая разумом, превосходит прочих живых существ и потому совершеннее их. Всё это он использует для рассуждения о мудрости и для того, чтобы показать, кто таков мудрец.

Он говорит, что из тех, кто обладает только чувством, совершеннее те, кто сверх ощущения способен и помнить то, что они ощущают; их он назвал и более разумными, и более способными к обучению, чем тех, кто не может помнить, — употребив слово «более разумные» в более общем смысле. В собственном же смысле рассудительность касается того, что подлежит обсуждению, и состоит в обсуждении, и называется совещательной способностью. В ином смысле рассудительностью называется сама разумная способность. Помимо этих значений, рассудительностью называют также точность и расчленённость представлений, природную ловкость в практических делах, которая есть у тех, кто способен помнить.

Память же есть состояние обладания представлением как образом: ибо это не просто представление, но нужно, чтобы возникающее относительно него возникало как относительно образа, то есть как относительно чего-то, происшедшего от иного, как показано в сочинениях «О памяти». А почему он сказал «более разумные», он пояснил, добавив «более способные к обучению»: ибо назвал их более способными к обучению потому, что благодаря запоминанию некоторые из них выучивают и некие звуки или подражают им, как многие из птиц; или же совершают некоторые действия, как собаки, слоны и некоторые другие. Ясно, что «более способные к обучению» сказано и в смысле «более способные к познанию»: ведь помнящие из животных более способны к познанию, и то, что они видели или ощутили, они помнят, и могут различать знакомое и противоположное. Вместе с тем он показывает этим, что каждая из способностей, возникающих на основе чувства и памяти, способствует у обладающих ею живых существ избытку познания, беря начало от чувства: ведь и само восприятие через чувство есть некоторое научение, а более способны к обучению те, кто может сохранять движение, исходящее от чувственных вещей, даже когда их уже нет в наличии. При этом воображение и ощущение, по-видимому, не противопоставляются друг другу: ибо там, где нет одного из них, есть другое, как он сказал в сочинении «О душе».

[980b] – Память, опыт и искусство. Отличие человека от животных.Рождение опыта из памяти. Соотношение опыта и искусства.

«Τὰ μὲν ... μνήμῃ.» Πρότερον εἰπών «φύσει μὲν αἴσθησιν ἔχοντα πάντα τὰ ζῷα,» ἐμπειρίας δὲ μετέχειν παρὰ τὸν ἄνθρωπον τὰ ἄλλα ζῷα οὐκ εἶπεν, ἤτοι ὅτι μηδὲν λέγων, ἢ ὡς ἂν ἐν ἐκείνων τισὶν ἐπ' ὀλίγον ἐγγινομένης ἐμπειρίας, ἀνάλογον ὥσπερ εἶπε καὶ περὶ φρονήσεως. Ὅτι δὲ ὁ ἄνθρωπος πρὸς τῇ μνήμῃ καὶ ἐμπειρίας μετέχει, δείκνυσι διὰ τὸ εἰπεῖν αὐτὸν τῷ μὲν λόγον, τῷ δὲ λογισμόν. Τὴν δὲ τέχνην ἔδειξεν ἐξ ἐμπειρίας τὴν σύστασιν λαμβάνουσαν, τὸ δὲ περὶ τὰ πρακτὰ λόγον, περὶ ἃ καὶ ἡ φρόνησις ἰδίως, λογισμὸν εἶπεν. Ὅτι δὲ τῶν ἀνθρώπων ἴδιον ἡ ἐμπειρία, ἐδήλωσεν εἰπών «γίγνεται δὲ ἐκ τῆς μνήμης ἐμπειρία τοῖς ἀνθρώποις.» Πῶς δὲ γίγνεται ἡ ἐμπειρία ἐκ τῆς μνήμης σαφῶς λέγει. Λογική γάρ τις γνῶσις ἤδη ἡ ἐμπειρία, ταύτῃ τῆς τέχνης λειπομένη, ὅτι ἡ μὲν ἐμπειρία γνῶσίς τίς ἐστιν οὐ καθόλου τὸ πολλάκις μνημονευθέν, ὅπερ ἦν τὸ καθ' ἕκαστον, ἡ δὲ τέχνη οὐ μόνον τούτου γνῶσίς ἐστιν, ἀλλὰ παντὸς τοῦ τοιούτου ὁμοίου ὡς ἑνός· ὡς ἔχει οὖν ἐμπειρία πρὸς μνήμην οὖσαν μὲν ἑνός τινος κατ' ἀριθμὸν ἢ πράγματος ἢ λόγου, οὕτω τέχνη ἢ ἐπιστήμη πρὸς ἐμπειρίαν. Ἡ μὲν ἐμπειρία τῶν πολλῶν τε καὶ καθ' ἕκαστα ἢ γὰρ αἰσθητῶν, ὧν ἐστὶν ἡ μνήμη, εἰς μίαν περίληψιν ἢ γνῶσιν ἐστι συστολή, ἡ δὲ τέχνη τῶν πολλῶν ἐμπειριῶν συγκεφαλαίωσίς ἐστιν. Ἐξ ἐμπειρίας μὲν τὸ εἰδέναι ὅτι τοῖς τήνδε τὴν νόσον νοσοῦσι τόδε τὸ φάρμακον χρήσιμον, ἐκ τῆς τέχνης δὲ τὸ τοῖς τοιανδὶ νόσον νοσοῦσι τοιόνδε συμφέρει χρῆσθαι· ἐξ ὧν δὴ ὁμοίων τοῖς ἐξ ἐμπειρίας ληφθεῖσι συνορᾷ ἡ τέχνης ἡ τοῦ ὁμοίου μετάβασις, ὡς καὶ αὐτὸς σαφῶς ἔδειξε διὰ τῶν παραδειγμάτων. «Τήνδε τὴν νόσον» ἀντὶ τοῦ τὴν τοιάνδε νόσον· οὐ γὰρ ἐπὶ τῶν βοηθημάτων μόνον ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τῶν νόσων ἢ καὶ τὸ ὅμοιον τῇ τέχνῃ μετάβασις. Οὐχ ὅτι δὲ τέχνην ἀδύνατον ἀναλαβεῖν χωρὶς ἐμπειρίας λέγει, ἀλλ' ὅτι τὴν ἀρχὴν ἡ τῆς τέχνης εὕρεσις δι' ἐμπειρίας, ἐπεὶ ὡς ἐρεῖ, ἐνδέχεταί τινας τεχνίτας μὲν εἶναι μὴ ἐμπειρίους δέ. Ὅτι δὲ οἱ μὴ μετ' ἐμπειρίας τι ποιοῦντες ἀπὸ τύχης ἀκολουθοῦν τὸ τέλος ἔχουσιν, ἀλλ' ὡς ἐκ προνοίας ἢ τέχνης, ὡς ἔλεγε Πῶλος, δῆλον.

980b– Память, опыт и искусство. Отличие человека от животных. Рождение опыта изпамяти. Соотношение опыта и искусства.

«Τὰ μὲν ... μνήμῃ.» Ранее сказав: «все животные по природе обладают чувством», он не сказал, что другие животные причастны опыту наравне с человеком, — либо потому что ничего не говорит об этом, либо потому что у некоторых из них возникает небольшой опыт, подобно тому как он сказал и о рассудительности. А что человек сверх памяти причастен и опыту, он показывает тем, что сказал: у одного — разум (λόγον), у другого — рассуждение (λογισμόν). Искусство же он показал как возникающее из опыта, а то, что касается практических дел — разум, относительно чего собственно и рассудительность, — он назвал рассуждением. Что опыт есть особенность людей, он показал, сказав: «из памяти возникает опыт у людей». Как именно возникает опыт из памяти, он ясно говорит. Ибо опыт есть уже некоторое разумное знание, уступающее искусству в том, что опыт есть знание не общего, но многократно вспомянутого, то есть единичного, искусство же есть знание не только этого, но и всего подобного как одного. Как, следовательно, опыт относится к памяти, которая есть нечто единичное по числу — или вещь, или слово, — так искусство или наука относится к опыту. Опыт есть сжатие многих единичных вещей — или чувственных, о которых память, — в одно охватывание или знание, искусство же есть обобщение многих опытов. Из опыта — знание, что тем, кто болеет такой-то болезнью, полезно такое-то лекарство; из искусства же — что тем, кто болеет такими-то болезнями, полезно применять такое-то. Из этих подобных вещей, взятых из опыта, искусство усматривает переход к подобному, как и сам он ясно показал на примерах. «Такую-то болезнь» — вместо «такую-то болезнь»; ибо не только в отношении средств помощи, но и в отношении болезней, или также переход к подобному в искусстве. Он говорит не то, что невозможно обрести искусство без опыта, но что начало нахождения искусства — через опыт, поскольку, как он скажет, возможно, что некоторые являются искусными, но не опытными. Что же те, кто делает что-то без опыта, достигают цели по случайности, а не как по преднамеренности или искусству, как говорил Пол, — это ясно.