Логика Аристотеля. Том 3. «Аналитика Первая» Аристотеля

Введение

Логическое и силлогистическое исследование, которое сейчас перед нами, включающее в себя доказательный, диалектический, испытательный и софистический методы, является делом философии, хотя им пользуются и другие науки и искусства, но заимствуя его у философии. Ибо открытие, построение и главное применение этого метода принадлежит именно ей. Будучи её делом, оно некоторыми считается частью философии, а другими – не частью, но её орудием.

Те, кто называет его частью философии, пришли к этому потому, что, подобно другим предметам, которые всеми признаются частями философии, философия занимается им, делая своим делом его открытие, упорядочивание и построение. Однако это исследование, будучи её делом, не является частью ни одной из остальных частей философии – ни теоретической, ни практической. Ибо предмет его иной, чем у них, и цель в каждом случае различается. А поскольку те части различаются между собой по определённым признакам, то и этот метод, отличаясь от обеих, логично было бы отделить от них. Ведь он разнится и по предмету (ибо его предмет – аксиомы и предложения), и по цели, и по назначению. Назначение же его – показать, посредством какого сочетания предложений из положенных и принятых [посылок] необходимо выводится то или иное заключение, что не является целью ни одной из тех [частей философии].

Те же, кто называет его не частью, но орудием философии, утверждают, что оно не самодостаточно, чтобы быть частью какого-либо искусства или науки, ибо часть [философии] должна заниматься самим искусством или наукой, подобно тому как это делается в других её частях, о которых идёт речь. Часть определяется не только по тому, что её исследуют и разрабатывают, но и по тому, что её цель и построение отнесены не к чему-то иному, чем то, чем занимается сама эта наука. Ибо то, что служит для других вещей, подчинённых той же науке или искусству, не могло бы правильно противопоставляться тем, ради чего оно существует и создаётся, ни быть частью наравне с ними, поскольку оно существует ради них. То, что отнесено к чему-то иному и чья цель – способствовать открытию и построению других [вещей], разрабатывается как их орудие.

Подобно тому как в разных искусствах произведение одного искусства может быть орудием другого, поскольку его цель служит потребностям произведений того искусства, для которого оно является орудием, так же и в одной и той же науке или искусстве некоторые [вещи] могут иметь такой же порядок по отношению друг к другу: одно будет орудием, а другое – главным делом и частью. Ведь и молот, и наковальня не перестают быть орудиями кузнечного дела, хотя и являются его произведениями.

Кроме того, тем, кто называет [логику] частью философии, приходится признавать, что эта часть философии служит орудием для других наук и искусств, которые используют силлогизмы и доказательства для построения и обоснования своих учений. Они пользуются ими, но не как своими частями, ибо тогда одной и той же частью оказались бы разные науки. Таким образом, они применяют её как орудие.

Если так, то, поскольку более архитектонично то искусство или наука, которое использует произведения и орудия другой науки, подчиняя её собственное дело своим потребностям (как, например, уздечное дело – верховой езде, а кораблестроение – кормчеству), то и другие науки и искусства окажутся совершеннее философии, для которых её часть служит орудием.

Если же скажут, что не всё логическое исследование отнесено к открытию и построению предметов, исследуемых в философии или в других науках и искусствах, но что в нём есть нечто, рассматриваемое и исследуемое само по себе, не полезное ни для чего иного, то, во-первых, они должны согласиться с древними, продвинувшими логическое исследование до уровня полезности, что его следует называть орудием, а не частью. Во-вторых, по их же мнению, полезная часть его будет орудием, а бесполезная – частью. Но если полезное лучше и заслуживает большего внимания и разработки, то, согласно их же взгляду, лучшая часть логики будет орудием философии и других наук и искусств, а менее ценная – частью.

Между тем во всём орудие занимает второе место после дела части. Далее, если бы [логика] разрабатывалась как упражнение для ума в отыскании предметов, исследуемых в частях философии, то и тогда она занимала бы место орудия. Если же – ради познания истины, содержащейся в ней самой, то она была бы частью теоретической [философии], ибо её цель – познание.

Но какое прекрасное есть в рассмотрении бесполезных частей логического метода, чтобы оно заслуживало внимания как часть философии? Ведь достойное внимания либо отнесено к чему-то другому и избирается ради него, либо имеет ценность само по себе. Не всякое знание достойно философии (некоторые вещи лучше не знать), но лишь знание божественного и почтенного, каковы те, чья природа есть божественное искусство.

Ведь и само слово «теоретический» (θεωρητικός) ясно указывает на созерцание и познание божественного (θεωρεῖν – видеть божественное). Поэтому и теоретическую философию мы называем наукой о божественном, о природных вещах и их устройстве, ибо познание их ценно само по себе.

Там же, где рассматриваемые предметы не отнесены к чему-то иному и не содержат в себе ничего приятного и почтенного, их познание совершенно излишне и не может быть свойственно философии, будучи пустой тратой времени. Ведь философу более всего свойственно ничего не делать без разумной цели – равно как и не созерцать без неё, но иметь меру и в действии, и в созерцании.

Не таковы, однако, предметы геометрии, как думают те, кто сравнивает её с бесполезной частью диалектики. Во-первых, геометрия и сама не есть часть собственно философии, как они утверждают. Во-вторых, астрономия, будучи отчасти частью геометрии, занимается созерцанием божественных и природных сущностей, познание которых заключает в себе прекрасное и почтенное.

Кроме того, геометрия даёт множество полезного для философии, ради чего она и заслуживает внимания. Ведь рассуждать не только о чувственных вещах, но и о тех, что недоступны чувствам и умопостигаемы, крайне полезно для философского созерцания, особенно если бестелесные и умопостигаемые сущности первичнее и почтеннее чувственных, которые созерцает философ-теоретик.

Более того, геометрия с юности приучает рассуждать об особенностях линий, плоскостей и тел, ни одно из которых не чувственно. А способность разделять в рассуждении то, что различается по сущности, но не может существовать друг без друга, крайне необходима для философского созерцания.

Так, начала природных вещей – материя и форма – постигаются именно так: они неотделимы в своём существовании и не могут быть одно без другого.

Более того, [геометрия] позволяет разделять в рассуждении смешанное – различия умопостигаемых [сущностей] и число родов, которым подчинено всё сущее. Ведь девять родов [категорий] существуют в подлежащей сущности и не могут существовать без неё.

И потому геометрия была столь необходима и полезна: она приучала рассуждать отдельно о линии как о некоей самостоятельной природе, отдельно – о плоскости и теле, ни одно из которых не может существовать вне природного тела.

«Она также использует умозаключения и доказательства для демонстрации рассматриваемых вопросов, приучая не доверять в философских вопросах мифическим рассказам, но требовать доказательств и считать достоверными только те положения, которые либо общеизвестны, либо установлены через доказательства. Она также использует аналогии и пропорции для обоснования своих положений, посредством чего доказываются многие философские тезисы, чего совершенно невозможно достичь с помощью бесполезной диалектики. Поэтому, будучи совершенно бесполезной и излишней, она справедливо может быть исключена из философского рассмотрения.

Хотя аналитика является инструментом, а не частью философии, это не делает её менее достойной изучения. Ведь ценность инструментов определяется значимостью того, что с их помощью создаётся или доказывается. А поскольку самые важные философские истины раскрываются через доказательства, то и аналитика заслуживает величайшего внимания. Ведь всё остальное в философии, имеющее ценность, включая прежде всего созерцание и познание истины, зависит от этого. Истина наиболее близка человеку и является величайшим благом.

Что она наиболее близка, видно из того, что, подобно тому как каждому животному свойственно нечто соответствующее его природе (одному – бегать, другому – летать, третьему – охотиться, иному – охранять, а ещё иному – переносить тяжести), так и человеку по природе свойственно знание и созерцание. «Все люди от природы стремятся к знанию», о чём свидетельствует и то, что они ценят чувства, которые являются для них главными источниками познания, а также то, что с самого детства они любят слушать и узнавать новое. Дети увлечённо слушают сказки, даже если извлекают из них лишь знание, и по этому интересу можно судить о более одарённых среди них. Это показывает, что знание и познание естественны для человека.

Кроме того, человек отличается от других животных прежде всего и наиболее явно познанием истины. Ведь если некоторые добродетели и соответствующие действия можно найти и у неразумных животных (некоторые из них кажутся храбрыми, другие – умеренными, третьи – справедливыми; некоторые считаются даже мудрыми, а иные – благородными, как можно узнать из «Истории животных» Аристотеля, состоящей из нескольких книг), то истины и теоретического разума они совершенно лишены.

Созерцание – величайшее благо для человека, ибо «истина – первое благо для богов и для людей». Если позволительно высказываться о том, что выше нас, то следует полагать, что деятельность богов заключается именно в этом. Утверждать, что они проявляют какие-то иные добродетели, совершенно несообразно, ведь добродетели связаны со страстями, которые они упорядочивают и умеряют, а божественное бесстрастно. Нравственные добродетели предполагают выбор, ибо они суть осознанные склонности. Но выбор – это обдуманное желание, а обдумывание касается того, что требует размышления. Мы размышляем о том, что зависит от нас и чей исход неясен, но никто не размышляет о том, что относится к области знаний.

Поскольку у богов нет ничего неясного в том, что ими совершается, у них нет и обдумывания, а значит, нет и выбора, а без выбора нет и таких добродетелей. Таким образом, боги непрерывно созерцают истину, а люди, хотя и не могут делать это постоянно из-за жизненных обстоятельств, отвлекающих их от самого ценного, всё же, насколько возможно, отрываясь от страстей и человеческих забот, действуют в соответствии с божественным и по праву именуемым созерцанием, видя самое ценное.

Когда душа действует согласно этой своей способности, совершая действия, подобные божественным, она уподобляется им. А если уподобление Богу – величайшее благо для человека, достигаемое через созерцание и познание истины, а истинное познание – через доказательства, то справедливо, что доказательство заслуживает наибольшего почтения и усердия, а вместе с ним и силлогистика, поскольку доказательство есть вид умозаключения.

Поэтому Аристотель сначала излагает учение о силлогизмах в «Первой аналитике», прежде чем говорить о доказательстве, объясняя, что такое силлогизм, из чего он состоит, сколько есть силлогистических фигур и каковы их различия. Фигуры подобны неким общим формам, в которые можно вставить различный материал, сохраняя одну и ту же структуру. Различия между силлогизмами зависят не от формы, а от материала.

Он также говорит о том, сколько сочетаний есть в каждой фигуре, какие из них являются силлогистическими, а какие нет, в чём различия между силлогизмами одной фигуры, какие из них совершенны и самоочевидны, не нуждаясь в доказательстве, а какие несовершенны и требуют его, и почему последние не могут считаться полноценными силлогизмами.

Кроме того, он говорит о нахождении посылок, о том, как находить посылки, подходящие для каждого вида силлогизмов, а также о разложении силлогизмов и обо всём, что относится к силлогистическому методу.

После изложения этого в двух книгах «Первой аналитики» он переходит к доказательству, которому посвящены «Вторые аналитики», также состоящие из двух книг. Поэтому первые книги названы «Первыми аналитиками», а вторые – «Вторыми», поскольку силлогизм по природе предшествует доказательству.

Как мы узнали из «Категорий», по природе первичны те вещи, которые не обратимы по отношению к своим следствиям: если есть следствие, обязательно есть причина, но не наоборот. Так же обстоит дело с родами: род по природе первичен по отношению к видам, ибо если есть вид, обязательно есть род, но не наоборот. Точно так же силлогизм первичен по отношению к доказательству: если есть доказательство, обязательно есть силлогизм (ведь доказательство – это вид силлогизма), но не всякий силлогизм является доказательством, поскольку существуют также диалектические и софистические умозаключения.

Поскольку силлогизм первичен, а доказательство вторично, книги, посвящённые первому, названы «Первыми аналитиками», а те, где речь идёт о втором, – «Вторыми».

Название «Аналитика» происходит от того, что разложение сложного на составляющие называется анализом. Анализ противоположен синтезу: синтез – это движение от начал к их следствиям, а анализ – возвращение от конца к началам. Геометры говорят об анализе, когда, начиная от заключения, они восходят по порядку к посылкам, ведущим к его доказательству, и к исходной проблеме.

Анализ применяется и при разложении сложных тел на простые, а простых – на материю и форму. Так же поступают и с речью, разделяя её на части, слоги и буквы. В частности, анализом называют разложение сложных силлогизмов на простые, а простых – на посылки. Преобразование несовершенных силлогизмов в совершенные также называется анализом, как и приведение составленных силлогизмов к соответствующим фигурам.

Именно в этом смысле книги названы «Аналитиками»: в конце первой книги даётся метод, позволяющий это делать. Там же объясняется, как разлагать простые силлогизмы на посылки, из которых они состоят, как сложные силлогизмы образуются из простых и как их к ним сводить.

Таким образом, книги, посвящённые анализу силлогизмов, названы «Первыми аналитиками», а те, где речь идёт об анализе доказательств, – «Вторыми аналитиками».

Для обучения очень полезно указывать цель и намерение изложения (ведь те, кто знает, к чему относится каждое сказанное, учатся легче, чем незнающие). Разница между ними подобна разнице между идущими по одной дороге: одни знают её конец, а другие нет. Первые идут быстрее и без труда достигают цели, а вторые устают больше. Во всём незнание подобно неопытности.

Поскольку это так полезно, автор, как и в других своих трудах, сразу в начале указывает, о чём пойдёт речь, и кратко излагает путь к цели. Ведь в словах, как и в делах, начало – это то, ради чего что-то делается. Цель – причина всего, что говорится ради неё. А раз это начало, то с него и следует начинать. Это также помогает и говорящим, и слушающим оценивать сказанное, когда ясна цель.

Кроме того, указав, что целью этого труда является учение о силлогизмах, автор тем самым учит, что рассуждение о доказательстве – главная задача всей аналитической методологии. Ведь и другие виды силлогизмов рассматриваются философом постольку, поскольку их различение полезно для доказательства и открытия истины.

Тот, кто упражнялся в диалектических силлогизмах и умеет видеть правдоподобное, стоящее рядом с истинным, легче находит истину, не обманываясь сходством между ними, а зная их различие. А знающий софистические уловки и их механизмы может избегать лжи, и это умение очень помогает в поиске истины.

Подобное же автор делает и в «Этике». Там, предварительно сказав: «Метод этого исследования – политический», он, указав, что его цель – рассмотрение государства и политической власти, лишь после десяти книг о нравах переходит к этой теме, ибо необходимо было сначала сказать о человеческих характерах, какими они должны быть у граждан, составляющих государство, ибо они – первые части государства.»

Основной текст с дополнениями

p.24a10

Сначала следует сказать, о чем и о каком [предмете] идет исследование, а именно: о доказательстве и доказательном знании.

В «Первой Аналитике» (24a10) Аристотель кратко указывает, что предметом исследования является доказательство и доказательное знание. Он подчеркивает необходимость сначала определить, о чём идёт речь, прежде чем приступать к анализу. Это введение в изучение логических рассуждений и структуры умозаключений.

Он кратко указал, какова цель и каково назначение всей аналитической науки; добавив же [вопросы] «о чем» (что требует винительного падежа) и «какого» (что требует родительного падежа), дал объяснение в винительном падеже, лишь сказав: «о доказательстве и знании», предоставив нам преобразовать сказанное и в родительный падеж. Однако в некоторых списках написано не «τε» (и), а «σ» – «ἐπιστήμης ἀποδεικτικής» (доказательного знания). И если чтение таково, то оно относится к каждому из поставленных [вопросов]: к «о чем» – через «περί ἀπόδειξιν» (о доказательстве), а к «какого» – через «ἐπιστήμης ἀποδεικτικής» (доказательного знания).

Можно также предположить, что если написано через «σ» – «ἐπιστήμης ἀποδεικτικής», то упомянутые [вопросы] «о чем» и «какого» относятся не к одному и тому же предмету, но одно – «о чем» – к предмету исследования (ибо всякое «что» есть лежащее в основе), а другое – «какого» – к свойству, рассматривающему этот предмет, так что доказательство относится к предмету, а доказательное знание – к свойству, его изучающему. И тогда объяснение будет относиться к каждому из поставленных [вопросов] соответствующим образом.

Доказательство же есть доказательный силлогизм, а доказательное знание – это состояние (ἕξις), благодаря которому возможно строить доказательные умозаключения. Ибо говорить о доказательстве – это дело доказательного знания и того, кто им обладает.

Дополнение к p.24a10

Первоначально следует сказать, о чем и чего (какого рода) наше исследование, а именно: оно касается доказательства и доказательного знания.

Аристотель кратко указывает, какова цель и предмет всей аналитической науки. Далее он добавляет:

1. «о чем» (περί τί) – это требует винительного падежа (αἰτιατικὴ πτῶσις),

2. «чего» (τίνος) – требует родительного падежа (γενικὴ πτῶσις).

Ответ дан в винительном падеже: «о доказательстве и знании» (περί ἀπόδειξιν καὶ ἐπιστήμην), но нам остается преобразовать это в родительный падеж.

Замечание о написании:

В некоторых рукописях вместо «ἐπιστήμης ἀποδεικτικής» (родительный падеж) встречается «ἐπιστήμην ἀποδεικτικήν» (винительный). Если принять второй вариант, то:

– «о чем» (περί τί) относится к доказательству (ἀπόδειξις),

– «чего» (τίνος) – к доказательному знанию (ἐπιστήμη ἀποδεικτική).

Также возможно, что:

– «о чем» относится к предмету (ὑποκείμενον),

– «чего» – к изучающей этот предмет науке (θεωρούσης τὸ ὑποκείμενον ἔξις).

То есть:

– доказательство относится к предмету,

– доказательное знание – к науке, изучающей этот предмет.

Определения:

– Доказательство (ἀπόδειξις) – это доказательный силлогизм,

– Доказательное знание (ἐπιστήμη ἀποδεικτική) – это способность, позволяющая строить доказательные умозаключения.

p. 24а11

Затем следует определить, что такое предложение.

Поскольку учение о силлогизме необходимо для учения о доказательстве, как мы уже сказали ранее, а силлогизм состоит из предложений, предложения же – из терминов, то разумно, прежде чем говорить о силлогизме, рассмотреть то, из чего силлогизм получает своё бытие. Ведь невозможно понимать учение об именах тому, кто не знает учения о слогах и буквах. После этого он намеревается изложить учение о силлогизме, показывая нам, что ради него (силлогизма) и ради доказательства он и предпринял рассуждение о терминах, подобно тому как учение о силлогизме – ради учения о доказательстве.

Какие силлогизмы совершенны, а какие несовершенны, он сам далее сделает ясным. Также (он разъяснит), что значит «находиться во всём» и «ни в чём не находиться» (ибо это обозначается выражениями «быть» или «не быть»), а именно: первое – это то же, что «принадлежать всякому», а второе – «не принадлежать ни одному». Выражения же «принадлежать всякому» и «не принадлежать ни одному» обозначают общеутвердительное и общеотрицательное суждения, как он далее покажет.

Так как в изложении учения о силлогизмах и вообще о сочетаниях в фигурах он будет использовать выражения «находиться во всём» и «ни в чём не находиться» для обозначения того, что одно содержится в другом или не содержится, то по этой причине он предварительно говорит об этом.

Дополнение к p.24a11

Затем следует определить, что такое предложение (πρότασις).

Поскольку:

1. Учение о силлогизме необходимо для учения о доказательстве (как уже было сказано),

2. Силлогизм состоит из предложений (προτάσεις),

3. Предложения – из терминов (ὄροι),

то логично, что автор сначала говорит о терминах и предложениях, прежде чем перейти к силлогизму, ведь без них силлогизм невозможен.

Аналогия:

Так же, как нельзя понять слова, не зная слогов и букв, так и нельзя понять силлогизм, не зная его составных частей.

Далее он поясняет, что рассуждает о силлогизме ради учения о доказательстве, а о терминах и предложениях – ради учения о силлогизме.

О совершенных и несовершенных силлогизмах

Аристотель далее разъяснит, какие силлогизмы совершенны (τέλειοι), а какие – нет (ἀτελεῖς).