Из Баку с любовью

– Посмотри, та девушка с тебя глаз не сводит, – сказал цветочник весело, видно радуясь возможности хоть ненадолго сменить тему разговора.

Мурад повел головой, оглядывая широкий проход перед торговыми рядами. Был вечер пятницы, в предверии базарных дней людей на рынке было много, но он сразу заметил темноволосую девушку лет двадцати-двадцати трех. Ее стройная фигура среди потока людей своей неподвижностью и без того привлекала внимание. В самом деле она безотрывно смотрела, если не на него, то в его сторону. На всякий случай оглянулся, но сзади была белая каменная стена. Мурад ткнул пальцем себе в грудь. Немой вопрос. Она не реагировала. Тогда он улыбнулся и помахал ей. После этого девушка исчезла, как будто ее и не было, словно она привиделась. То есть ее заслонил прохожий, а когда прошел, ее не стало.

– Красивая девчонка, – сказал торговец, – я ее здесь часто вижу, молоко покупает, сметану деревенскую, наверное, живет где-то рядом.

– Ты откуда знаешь? – спросил Мурад.

– Заур из молочного отдела сказал. Он давно к ней клеится, но бесполезно. Она видно из порядочных девиц. Почему она так на тебя смотрела непонятно? Может, ты ей понравился?

– Ладно, – сказал Мурад, – вернемся к нашему разговору.

– Вернемся, – со вздохом сказал торговец, но тут же бросился к подошедшему покупателю. – Пожалуйста уважаемый, свежий цветы, все что хочешь. Розы подмосковный, голландский, хризантемы, гвоздики, астромелии, пожалуйста, выбирай все, что душа угодно.

Мурад взглянул на часы, тридцать минут рабочего времени на ветер. Он дождался, когда торговец обслужит покупателя, и спросил:

– Тебя как зовут?

– Саадат, я же тебе говорил, – обиделся торговец.

– Извини. Но все-таки, когда вы вернете мне долг?

– Ай киши[1], я же сказал тебе, деньги у Садагата. Он куда-то ушел, когда придет не знаю, может префектуру пошел, а это надолго, там знаешь, какие бюрократы сидят.

– Из кассы дай.

– Из кассы не могу. Не имею право. Садагат ругаться будет.

– Послушай, я уже во второй раз приезжаю зазря. Не ближний свет мне сюда мотаться.

– Зачем неправду говоришь, первый раз ты нас привез сюда и сейчас за деньгами приехал, значит, первый раз получается.

– Ты мне демагогию не разводи.

– Обижаешь ты меня, брат. И почему напрасно? Второй раз земляков видишь. Плохо что ли?

– Ладно, – в сердцах сказал Мурад, – мне надо план делать, поеду, в следующее воскресенье заеду за деньгами. В третий раз. Как раз восьмое марта пройдет, надеюсь, вы заработаете.

– Приезжай брат, – заверил его торговец, – деньги будут тебя ждать.

Мурад вздохнул и выбрался из-за вазонов с цветами.

– Как ты сказал, цветок называется? – спросил он, указывая на бледно-фиолетовые цветы – астролябия?

– Астромелия, – снисходительно улыбаясь, ответил Саадат.

Мурад махнул рукой и направился к выходу. Таксомотор, новую черную «Волгу» – универсал – сарай в просторечии, он припарковал поодаль, чтобы никто не приставал. Тем не менее у машины стояла толпа цыган. С непроницаемым видом Мурад прошел сквозь них, отпер дверцу, но все же услышал:

– Дядя, отвези нас в хорошую столовку.

Мурад сосчитал цыган и сказал:

– Я могу взять только шесть человек, а вас восемь.

– Так нас взрослых шесть как раз, остальные дети. А мы еще рупь сверху дадим, – пообещал старший.

– Загружайтесь, – разрешил Мурад.

Поскольку смена подходила к концу, надо было двигаться в сторону таксопарка. Он довез цыган до ближайшей на пути его следования столовой. Там взял других пассажиров. Им было не совсем по пути, но вектор был правильный. В отличие от большинства таксистов, берущих в конце смены пассажиров строго в направлении парка и в итоге возвращавшихся порожняком или, как говорили таксисты, – конем. Мурад двигался, как средневековый арабский капитан парусного судна – галсами. Он недавно вычитал, что именно арабские мореплаватели изобрели способ плыть против ветра. С последним клиентом повезло, ему надо было на Мытную, то есть совсем рядом с таксопарком. Высадив его, он доехал до улицы Павлова, повернул направо, еще раз направо и по улице Люсиновской, названной так в честь армянской девушки большевички, погнал в сторону Автозаводской. Налево с моста, еще раз налево, он проехал мимо гастронома на террасе, которого стояли таксисты и лимитчики с завода имени Лихачева, утоляя экзистенциальную жажду пивом и водкой. Пиво пили не таясь, а беленькую прятали, хотя ментов поблизости не наблюдалось. Мурад отметил среди них знакомые лица. В следующем здании, мимо которого он проехал, находилась Дирекция таксомоторного парка. Гараж находился рядом, под Автозаводским мостом. Между гаражом и Дирекцией теснилась автозаправка, что было очень удобно, выехал из гаража, заправился и вперед, бомбить улицы Москвы. Значение этого слова нашему герою было не совсем ясно, то есть он его знал, но считал неудачным.

Мурад въехал в ворота и притормозил, протягивая в окошко путевку, прижимая к ней пальцем двугривенный. В таксопарке словечки из дореволюционной жизни были в ходу. Контролер, пробивающий время возвращения таксомотора, протягивал руку лодочкой, словно скрюченный параличом и цепко подбирал деньги. Кто давал одной монетой, а кто-то россыпью. Неудобно понимаешь, если рассыплется, зазвенит, хотя вряд ли это кого бы удивило, но ухмылки вызвало. Отбив время, Мурад проехал дальше, стал в хвост автомобильной очереди на мойку и не тратя попусту время, стал заполнять путевку, подсчитывать выручку.

В начале месяца ему позвонил армейский товарищ, живущий в Ленкорани, и попросил встретить на Курском вокзале родственника, который вез в Москву партию цветов. Дело происходило в начале марта. Все это представлялось занятием довольно хлопотным и сомнительным в отношении выгоды, но отказаться Мурад не смог. Хотя и попытался объяснить товарищу, что Москва не провинция, где таксист – хозяин-барин своей машины. В Москве довольно жесткий график, почасовой план, что он потеряет время, которое ему придется потом наверстывать.

– О чем ты говоришь? – возразил товарищ. – Они все оплатят, каждый твой час. Они спекулянты, ты заработаешь, а им еще дешево выйдет. Я им про тебя ляпнул, они теперь насели на меня, неудобно отказывать, родня дальняя.

С первым Мурад согласился, вокзальщики, то есть таксисты, неформально причисленные к определенному вокзалу, драли с барыг три шкуры. Второй довод у него понимания не вызвал, тем не менее, в назначенный день, он заезжал на привокзальную площадь. Включил счетчик и поставил автомашину на стоянку, чтобы обезопасить себя от контролеров. Затем пошел встречать бакинский поезд.

Их было трое, спекулянтов; багаж – десять коробок набитых цветами. Вместительный автомобиль забили под завязку.

– Слушай, брат, а счетчик зачем работает? – удивился тот, кто сел рядом с водителем.

Его звали Садагат, видимо он был старшим. Замечание Мураду не понравилось.

– Как зачем? – холодно сказал он. – Я же ждал вас.

– Да конечно, конечно. – согласился Садагат. – Я вижу, что ты прямой человек. Только зачем государству лишнее отдавать, мы и так заплатим, сколько скажешь, мы цены знаем.

Одно с другим не вязалось, но Мурад не стал раньше времени говорить о деньгах.

Выяснилось, что везти товар надо на Ленинградский рынок. Там простояли еще минут сорок, пока Садагат решал вопросы с администрацией рынка. Когда все было кончено, на счетчике пробило семь рублей.

– Сколько с меня? – спросил Садагат.

– Десять рублей.

Торговец бросил взгляд на счетчик и улыбнулся:

– Без проблем брат, трешник сверху, это по-божески.

– Нет, не трешник сверху. Ты не смотри на счетчик. У меня план пять рублей в час. Я потратил на вас с подачей два часа. Мне лишнего не надо. Я на вас ничего не зарабатываю, эти деньги я внесу в кассу.

– Конечно, брат, зачем нервничаешь?! Только у меня просьба будет. Все деньги в товаре, мы в дороге поистратились. Базарный старшина тоже деньги взял, еще за гостиницу платить. Можно завтра заплачу? Один день хотя бы поторгуем. Завтра деньги будут.

– Но мне надо будет опять время терять, сюда ехать. К тому же завтра я не работаю.

– Не обижайся брат. Войди в положение, мы же земляки.

– Мы не земляки, – возразил Мурад.

– Нет? – удивился Садагат. – То то я смотрю, ты по-русски совсем без акцента говоришь. А Исмаила, откуда знаешь? Он сказал, что вы родственники почти что.

– Мой дед вроде бы оттуда, хотя я его в глаза никогда не видел, а теперь вишь расплачиваюсь, – неохотно обронил Мурад. Родней с отцовской стороны он никогда не интересовался, заняв сторону брошенной матери.

– Зачем так говоришь брат? Родственников уважать надо, обычай такой. Тем более дедушку, аксакала.

– Ладно, – буркнул Мурад.

Он был раздражен. Два часа рабочего времени коту под хвост. А надо было еще делать план. Часы пик он угробил на спекулянтов.

– Послезавтра я приеду. В какое время не знаю, в течение дня. Где вас искать?

– Увидишь, где цветами торгуют, там найдешь.

Сзади посигналили. Задумавшись, он отстал от очереди. Мурад запустил двигатель и поехал вперед на ленту транспортера. Выключил мотор, машина поехала вперед. Форсунки лили воду со всех сторон. Вертикальные и горизонтальные щетки облепили машину и елозили по кузову. В конце процедуры стояли две пожилые женщины в резиновых сапогах, в черных прорезиненных фартуках. Они домывали те места, которые были недоступны щеткам – зеркала, коврики, пороги. Женщинам также полагался двугривенный. Система работала, как часы. В этой финансовой цепочке нижним платежным звеном были таксисты. Они отстегивали всем службам. Cуществовала раздача ежедневная и периодическая, к которой относились ремонт и техническое обслуживание. Водители платили независимо от того удачным ли был день, были ли вообще чаевые. Порой приходилось на раздачу отдавать деньги из собственного кармана. Каждая служба платила дань своему начальнику, а тот – своему. Неизвестно, как высоко поднималась эта финансовая пирамида. Нафанаил Ханаанович, директор таксопарка, тучный высокий еврей на собраниях, коря присутствующих за невыполнение плана, любил подчеркнуть, что свои двести рублей должностного оклада он получит в любом случае. А вот водители останутся без премии. Иначе говоря, намекал на то, что взятки до него не доходят. Тех правдолюбцев, которые считали, что платить ни за что не обязаны, ожидало так называемое лечение. Их переводили на каждодневный режим работы и сажали на старую машину, именуемую на сленге – рыдван. (Любознательный Мурад, размышляя над этимологией этого слова, решил, что это означает – рыдающий Ваня, сокращенно.) В настоящее время один из таких принципиальных людей, некто Тарасов вел многолетнюю неравную борьбу с таксопарком. Когда его выбрали партийным секретарем автоколонны, он решил, что новый статус позволяет ему не давать взяток, и перестал платить, но даже коммунистическая партия не смогла одолеть систему. Его быстро переизбрали, и с тех пор большую часть рабочего времени он проводил в ремзоне. Мужик оказался с характером, сдаваться не собирался. Однако рассказ, собственно не об этом.

Выехав из мойки, Мурад поднялся по пандусу на второй этаж, где размещалась автоколонна № 2. Сменщик работал по ночам, он как раз был вокзальщиком, поэтому машину надо было поставить поближе к выезду. И так, чтобы ее не заставили другие. Если этого не сделать, будет орать как резаный. Записавшись в журнал у механика, Мурад дал ему полтинник и отправился в диспетчерскую, где сдал путевку и выручку. На этом раздача закончилась.

В такси Мурад оказался осознанно. До этого он работал на заводе им. Лихачева, через дорогу. На самом что ни на есть конвейере по сборке автомобилей ЗиЛ, как Чарли Чаплин в фильме «Новые Времена». Но пришел он в такси не за чаевыми, в отличие от алиментщиков, хапуг и прочих теневиков, желающих скрыть свою реальную зарплату. Он пошел туда, как бы это странно не звучало, как бы не пафосно – за свободой. Ибо при тоталитарном строе, каковым являлся общественный порядок СССР – только шофер имел относительную свободу, ибо имел роскошь не трудиться в коллективе, хотя был связан определенным маршрутом. Таксист же обладал полной свободой. Он выезжал из ворот гаража и был абсолютно независим. От него требовалось только вернуть машину через двенадцать часов, ибо работал он через день, и сдать в кассу определенное количество выручки, то есть денег.

Закончив с формальностями, Мурад вышел из конторы и направился к универсаму. На прилегающей к нему открытой террасе было многолюдно. Примерно десятую часть составляли таксисты. Кивая знакомым, пожимая руки, уклоняясь от предложений быть третьим, Мурад добрался до стеклянных дверей абсолютно трезвым, хотя бывало всякое. Но не потому, что любил выпить, такого за ним не водилось, но случалось проявлял слабость характера. В магазине купил на ужин хлеба, триста грамм колбасы, пару пива (выбрал в темных бутылках), десяток яиц, пачку сливочного масла и отправился домой. Он жил на Нагатинской улице рядом с музеем «Коломенское».

Вечер он провел у окна, глядя на гуляющих в парке людей. Хорошо было бы и самому пройтись, размять ноги, но было лень, поэтому он продолжал пить пиво и возвращаться в мыслях к загадочной красавице на рынке, в свои двадцать семь Мурад еще не был женат. Не то чтобы он жил затворником. Пару раз даже было дело, доходил до загса, то есть до подачи заявления. Инициатива всякий раз исходила от девушки, а в его же голове перед самим торжественным мероприятием, возникал вопрос: «Зачем я это делаю»? Не находя ответа, он впадал в панику и ретировался. А девушка была хороша. Вряд ли они еще раз встретятся, а даже если встретятся, не станет она водиться с таксистом. Это было единственным недостатком его профессии, – сомнительный имидж. Когда-то он, отработав два года в такси, уволился, чтобы пойти в дальнобойщики и ездить за границу, а его не взяли. Оказалось, что нужно для этого быть членом партии, а он тогда был еще беспартийным. Возвращаться в парк было неловко, и он стал искать себе работу водителя. Но во всех гаражах кадровики, узнав, что он таксист, тут же возвращали ему трудовую книжку. И Мурад вернулся в таксопарк. Самое смешное, что обратно его тоже взяли не сразу, долго кобенились.

Через несколько дней Мурад вновь заехал на Ленинградский рынок. С деньгами он мысленно уже расстался, семь рублей небольшая сумма, однако неприятно было осознавать, что провинциальные ребята, талышские спекулянты оставили его столичного таксиста в дураках. Дело уже было не в деньгах, вопрос стоял принципиально.

Саадат встретил его радостной улыбкой.

– А земляк, салам! Как дела? Какими судьбами?

– Разве ты не знаешь, какие дела меня привели сюда? – ответил Мурад холодно. – Где твой друг?

– А-а, так ты за деньгами! Ты знаешь, торговля очень плохо идет. Веришь, аренду еле отбиваем. После праздников денег ни у кого нет, ты же знаешь, как эти русские пьют. За праздники всё прогуляли.

– А как же восьмое марта, хочешь сказать, что вы ничего не заработали?

– Ну, немножко заработали, бир аз[2], отрицать не буду, только расходы тоже были. Тебе надо было сразу после праздника приехать. Мы тоже погуляли немножко, зачем буду скрывать, ресторан, девочки, туда-сюда, потанцевали, сам понимаешь! Садагат только что отошел в администрацию. Брат, не сердись за задержку с деньгами. Зато у меня есть для тебя приятная новость.

– Интересно, это какая же?

– Девушка помнишь? Красивая такая. Почти каждый день приходит, наверное, тебя ищет.

– Прямо-таки ищет, – скептически сказал Мурад, – спрашивала наверно обо мне?

– Нет, не спрашивала, зачем буду врать. Просто мимо идет и смотрит, и так каждый раз.

– Это ни о чем не говорит. Может она цветами любуется? Иди лучше Садагата позови.

– Я в этом разбираюсь, – многозначительно произнес Саадат, – цветами любуется или человека ищет. Видать, ты ей понравился, по сердцу пришелся. Везунчик, клянусь честное слово.

Мурад улыбнулся, злость его вдруг растаяла. Эти наивные попытки отвлечь его от неприятной темы возврата долга неожиданно развеселили.

– Ну что, ты идешь или нет? – тем не менее, поинтересовался он.

– Ала[3] иду да, иду, – со вздохом ответил Саадат. – Посмотри здесь, если кто подойдет, продай. Ценники везде висят.

Он ушел. Мурад осмотрелся. Цветы стояли в одинаковых вазонах. Розы, хризантемы, тюльпаны и многие другие, названия которых он не знал. Оглядев все это флористическое хозяйство, Мурад взглянул на часы и отметил, что двадцать минут рабочего времени уже потеряно. Когда он поднял глаза, то увидел пресловутую девушку. Она стояла поодаль. На сгибе ее руки висела небольшая плетеная корзина, лукошко, так сказать и, по всей видимости, оттягивала ей руку. Девушка внимательно смотрела на него. Мурад готов был в этом поклясться. Он кивнул ей приветственно, улыбнулся, но девушка никак не отреагировала. Тогда Мурад извлек цветок из подручного вазона и протянул ей. И тогда девушка приблизилась к нему.

– Здравствуйте, – сказал Мурад, – как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – ответила девушка, – но я не принимаю цветы от незнакомцев.

– Как же. Ведь мы знакомы. Мы виделись недавно, буквально неделю назад. Правда, у вас не было этой корзины. Я вас все время вспоминал. Меня зовут Мурад. Возьмите, это астролябия, а как вас зовут?

– Красивый цветок, – словно не слыша вопроса, сказала девушка.

Мурад не стал настаивать на пустяках, решив сразу взять быка за рога. На него это было непохоже, но другого случая могло не представиться.

– А что вы делаете сегодня вечером?

Девушка задумалась, произнесла:

– Пожалуй, ничего. Буду читать.

– Я тоже люблю читать, – сообщил Мурад.

– Это хорошо, что у нас такие образованные продавцы, – заметила девушка.

Замечание Мураду почему-то не понравилось, но разубеждать незнакомку он не стал. Таксист в общественном сознании был ничем не лучше продавца цветов, а девица по виду, по манерам и по породе была из высшего общества. Наступив на горло собственному самолюбию, он сказал:

– Хороший фильм приносит не меньше удовольствия, чем книга, почему бы нам ни сходить в кино?

Девушка взглянула на него широко распахнутыми глазами.

– А вы полагаете, что, если я приняла цветок, как вы сказали его название?

– Астролябия.

– Астролябию. Так и в кино теперь пойду с вами? Вообще странное название, вы уверены, что он именно так называется? Если я не ошибаюсь, астролябией что-то меряют.

– Я не полагаю, – смиренно ответил Мурад, – я надеюсь. Насчет измерения спорить не буду, но разве это что-то меняет? Говорят же, – хоть горшком назови, только в печку не ставь. С названием я немножко утрировал, цветок называется астромелия.

– Уже лучше, – сказала девушка, – и ваш трактовка пословицы тоже логична, поэтому я, пожалуй, соглашусь. В Баку, в семь вечера.

Мурад взглянул на часы.

– Самолетом лететь туда два часа сорок минут, но еще надо билеты купить, доехать до Домодедово. А у нас осталось четыре часа. Вряд ли успеем.

Девушка удивленно взглянула на него.

– Я пошутил, – поспешил сообщить Мурад.

– Я поняла, – без улыбки ответила девушка. – Тем не менее, чтобы мы с вами не разминулись, вдруг вы в аэропорт отправитесь, кинотеатр «Баку» находится с другой стороны рынка. Я буду в семь, в семь вечера, в девятнадцать ноль-ноль. А правильное название этих цветов – альстромерии. Их любит моя бабушка. Какое совпадение. До свидания.

Мурад смотрел, как она уходит, держа в руке цветок.

– Ну ты орел, – одобрительно сказал подошедший торговец, – сколько ребят пытались к ней клеится, бесполезно. Ну и о чем вы договорились?

– В семь часов у меня с ней свидание, – не без гордости заявил Мурад.

– Да ладно врать, – хмыкнул Саадат, – цветок я видел, взяла, полтинник штука, а свидание – это вряд ли. Видно, что она девушка из приличной семьи. Со спекулянтом на свидание не пойдет.

– Я не спекулянт, я таксист.

– Тем более.

Мурад неприязненно взглянул на торговца, хотел, было его осадить, но промолчал. Какой никакой резон в его словах был. У него вдруг испортилось настроение. Душевный подъем, в котором он пребывал, испарился.

– Где твой подельник, – хмуро спросил он, – деньги принес?

– Ала, типун тебе на язык, как наши старшие братья, русские говорят. Какой подельник, модельник, он мой компаньон. Он просит передать, чтобы ты зашел к вечеру, когда рынок закроется, деньги отдаст.

– Ладно, – буркнул Мурад, – связался я с вами на свою голову.

Сделав несколько шагов, обернулся:

– А цветок называется – альстромерия, знаток тоже мне.

Мурад торопясь, пошел к машине. Времени было в обрез, надо было вернуться в парк, потом домой, чтобы переодеться.

Фильм был французский, назывался «Мужчина и женщина», режиссером значился Клод Лелуш.

– Удачное название, – заметил Мурад.

– Почему вы так думаете? – спросила девушка.

Мурад все еще не знал ее имени. Она пришла к третьему звонку. Мурад было решил, что его продинамили, он уже комкал голубоватые бумажки в руке, примериваясь к ближайшей урне, как вдруг она возникла у стеклянной двери кинотеатра. Мурад даже не заметил, с какой стороны она подошла.

– Ну, в смысле актуальное название, – уточнил Мурад, поскольку таинственная незнакомка продолжала смотреть на него без улыбки, он продолжил, – мы с вами мужчина и женщина и идем фильм смотреть с таким названием.

– Мне не нравятся обращения к людям по половому признаку, тем более, что я девица, – заявила незнакомка.

– Это здорово, – одобрительно заметил Мурад, – сейчас это большая редкость. В Москве во всяком случае.

У девушки сделалось такое лицо, словно у нее внезапно заболел зуб.

– Простите, это я все пытаюсь шутить, балагурю, так сказать.

– Я поняла. Только грубовато получилось. Не надо так шутить.

– Я больше не буду, – пообещал Мурад.

– А вы хорошо знаете русский язык. – заметила девушка. – Даже шутить пытаетесь. А в Баку, наверное, все девушки девственницы?

– Вы имеете в виду город или кинотеатр?

– Вы опять за свое?

– Просто уточняю, на всякий случай.

– Я естественно, имела в виду город.

– Откуда мне знать такие вещи. Такие вопросы задаете, даже отвечать неудобно.

– Ну вот, теперь уже я вынуждена извиниться.

– Не извиняйтесь, это цитата, из фильма «Мимино», Хачикян так говорил.

– Вы давно в Москве?

– Сколько себя помню.

– Видимо, у вас короткая память.

Мурад удивился, но сообразил, что она считает его продавцом цветов. Хотел было уже ее в этом разубедить, но погас свет, и он стал смотреть кино. Фильм был черно-белый. Трентиньян наворачивал круги на стадионе или лучше сказать, автодроме. Анук Эме гуляла с дочкой. Но мысли Мурада были о девушке, сидевшей рядом. Ее рука белела на подлокотнике. Он хотел накрыть ее ладонь своей, но боялся все испортить. Пока что все происходящее внушало надежду. Видимо незнакомка питала слабость к кавказцам, и разговор начался в правильном направлении – мужчина и женщина, целомудрие. Ей было лет двадцать или больше? Он, как-то в этом не особо разбирался. Мурад слышал, что современные девушки в этом возрасте уже начинают тяготиться своей девственностью. И часто просто рационально выбирают себе подходящего партнера для дефлорации. Подумав об этом, Мурад взволновался. Девушка, словно почувствовав, взглянула на него. Мурад в ответ улыбнулся.

– Вам неинтересно? – тихо спросила она.

В ее шепоте было что-то доверительное, сердце Мурада забилось еще сильнее.

– Очень интересно, – также шепотом ответил он.

Когда фильм закончился, и публика потянулась к выходу, Мурад удержал ее в фойе.

– Буфет еще открыт, – сказал он, – может перекусим?

– Я не очень голодна.

– А я очень голоден. С утра ничего не ел. Работал без обеда. Триста верст отмахал, еще немного и упаду в голодный обморок, как Цурюпа на заседании малого Совнаркома.

Она удивленно взглянула на него и не сдержала улыбки.

– Хорошо, пойдемте.

В буфете было шумно и довольно многолюдно перед последним 9-ти часовым сеансом. Мурад отыскал свободное место.

– Вам чего взять? Подумайте, как следует, – предупредил он.

Девушка вновь улыбнулась.

«Дело на мази, – подумалось Мураду. – Она уже третий раз улыбается».

– Ладно, возьмите мне бутерброд с сыром.

– Там шампанское в розлив дают. Будете?

– Нет.

– Пиво?

– Нет.

– Коньяк?

– Нет.

– А мне можно?

– Только пиво.

Мурад кивнул и отправился к стойке. Вернулся он, держа в руках тарелку с бутербродами, бокал пузырящегося шампанского Очаковского завода и бутылку пива завода «Хамовники».