Из Баку с любовью

– Можете не пить, – предупреждая ее возмущение, сказал он, – пусть стоит выдыхается, главное чокнутся. Ну, за знакомство. Кстати, я до сих пор не знаю, как вас зовут.

– Меня зовут Анастасия.

– Очень красивое имя у вас. А меня зовут Мурад.

– Я помню.

– Это хорошо. А то все кивают на короткую память, девичью.

Девушка засмеялась и взяла в руки бокал.

– Рада знакомству, – и чокнулась с протянутой бутылкой пива.

После этого она поставила бокал на стол.

– Так нельзя, – сказал Мурад, – полагается хотя бы пригубить.

– Тостуемый пьет до дна?

– Вот именно. Я возьму себе тоже шампанского.

– Почему? Вы же хотели пива.

– Хотел, однако негоже соединять шампанское с пивом. Иначе так дальше и пойдет. В одну телегу впрячь не можно, коня и трепетную лань. Можно я буду вас звать Настей.

– Можно. Но не всякий раз, – согласилась девушка.

Внезапно ее глаза сузились от подозрения.

– Послушайте, а вы тот, за кого себя выдаете?

– Странный вопрос, – заметил Мурад, – я сейчас вернусь, и мы его обсудим, мне даже интересно.

Он сходил за шампанским и вернулся к столику.

– Кажется наш разговор принял интересный оборот, можете повторить вопрос, – предложил Мурад. Но девушка не успела ответить. В это время прозвенел звонок, люди стали расходиться. В поредевшем буфете Мурад обратил внимание на компанию за крайним столиком, и сказал девушке:

– Простите, я сейчас оставлю вас ненадолго.

Продавец цветов Садагат подносил ко рту рюмку с коньяком. Рядом с ним пили и закусывали трое мужчин, двое азербайджанцев и один армянин. Когда перед ним появилось вопрошающее лицо Мурада, Садагат ни слова не говоря поставил рюмку на стол, полез в карман, достал сложенную вдвое пачку денег, отделил одну красную бумажку и протянул Мураду. Последний так же молча положил червонец в карман, пожал ему руку и вернулся к своему столику.

– И часто вы проделываете такие штуки? – спросила Анастасия, наблюдавшая эту сцену.

– Не часто, – ответил Мурад, – а только, когда деньги нужны. Но мы начали говорить о чем-то интересном. Что вы хотели меня спросить?

– Вообще-то я хотела спросить, откуда вам азербайджанцу так хорошо известны нюансы и тонкости русского языка. Но, видя, как вы управляетесь с людьми, я поняла, что мой вопрос не существенен. Мне надо домой.

– Еще не очень поздно, можем погулять? – предложил Мурад.

Анастасия покачала головой.

– Мне надо покормить бабушку, – сказала она.

– Бабушка – это святое, – согласился Мурад, – но я вас провожу. И это не обсуждается.

Девушка неопределенно пожала плечами.

Анастасия жила на Ленинградском проспекте в десяти минутах ходьбы от кинотеатра. Дом, к которому они подошли, выделялся своими архитектурными формами, – это был так называемый ампир. Глядя на него, Мурад вдруг испытал чувство, называемое дежа-вю.

– Что-нибудь не так? – спросила Анастасия, глядя на своего остолбеневшего спутника.

– Почему вы спрашиваете?

– У вас такое выражение, будто вы что-то забыли.

– Да и пытаюсь вспомнить. Вы живете в этом доме?

– Живу, чем он вам не нравится?

– Он мне нравится, но знаете, готов поклясться, что я раньше его видел.

– Это не удивительно, если учесть, что вы работаете в этом районе. Живете, наверное, неподалеку. По этому проспекту, наверное, проезжаете.

– Я живу на Коломенской, – сказал Мурад, – но по проспекту езжу даже чаще, чем хотелось бы. Но дело не в этом. Время от времени, нечасто, но я вижу ваш дом во сне. Вы не поверите, но это чистая правда.

– Вы шутите? – внимательно глядя на Мурада, спросила девушка.

Это сообщение почему-то впечатлило ее. Тем не менее, она стала прощаться.

– Может быть постоим еще, поболтаем? – заметил Мурад.

– Мне надо покормить бабушку.

– А я подожду.

– Не надо.

– Жаль, а может быть, мы еще встретимся? Мы даже толком не поговорили. Как вам кстати фильм?

– Не надо ждать, – неожиданно сказала Анастасия, – вы можете пойти со мной. Я вас тоже покормлю. Одним бутербродом сыт не будешь, верно?

– Какая вы хорошая, – заметил Мурад, – участливая. О бабушке заботитесь. И обо мне вот, сироте, подумали.

– Это вы язвите? – Анастасия подозрительно глянула на него.

– Ну что вы, как я смею. А родители не заругают?

– Не заругают.

– Да и рано мне с ними знакомиться. Я не готов еще к серьезным отношениям… Это я сейчас пошутил, – поспешил добавить Мурад.

– Я догадалась. Тяжеловатый однако у вас юмор. Пошли, могли бы сообразить, что раз я должна кормить бабушку, значит, родителей дома нет. Но имейте в виду, что они в любой момент могут вернуться.

– Не беспокойтесь, я буду вести себя прилично. А чем вы будете бабушку кормить? – спросил Мурад, следуя за девушкой.

– Бабушку – кашей. А вас – бутербродом с колбасой, докторской. Могу яичницу приготовить.

Квартира находилась на последнем этаже. Оказавшись в прихожей, Мурад увидел прямо перед собой раскрытую дверь в кухню, а направо виднелись двери комнат. Одна, другая и далее в конце коридора виднелось еще что-то, комната или чулан. В этих сталинских домах встречались самые разные планировки.

– Проходите в комнату, туда, в следующую. Там гостиная. Я покормлю бабушку, а потом займусь вами, – сказала Анастасия.

Мурад прошел в указанном направлении, минуя комнату с приоткрытой дверью, краем глаза заметив фигуру старой, седовласой женщины, лежащей на кровати. Гостиная была уставлена массивной мебелью. Здесь был старинный буфет красного дерева, обеденный стол, витые венские стулья и огромный черный кожаный диван с высокой деревянной спинкой.

– Побудьте здесь, – произнесла из-за спины Анастасия.

Мурад обернулся, но девушка уже скрылась в кухне. Ступив в комнату, он сразу же подошел к окну. Вопреки ожиданию оно не выходило на проспект, внизу был большой зеленый двор, где стояли несколько автомобилей. Он опустился на диван, щелкнул тумблером настольной лампы, стоявшей рядом на журнальном столике. Лампа была тоже старой, с большим зеленым плафоном. Верно за ней когда-то работал революционер- ленинец. В этом районе, в таких домах простым людям квартиры не давали. Если в той комнате спит бабушка, (интересно, сколько ей лет?), то значит девушка спит на этом диване! Мурад погладил черную кожу. «Надеюсь, что он раскладывается. Вдвоем будет тесновато. Меня же за этим сюда привели. Во всяком случае я на это очень надеюсь. А иначе зачем я ей»? Однако, несмотря на ход своих мыслей, никакого вожделения он не чувствовал. Как-то ему было неуютно в этой комнате и на этом диване. Кожа была холодной. Мурад встал, подошел к двери и спросил в коридор, откуда доносились разные звуки:

– Может быть, вам помочь, Анастасия?

– Нет спасибо, я сама управлюсь. Зажгите там свет, что вы в темноте сидите?

– Да я не в темноте, я лампу включил. К тому же темнота – друг молодежи.

– Что-что вы сказали?

– Ничего, это просто поговорка, – буркнул в ответ Мурад.

Он вернулся в комнату и вдруг заметил на стене репродукцию какой-то картины. Мурад подошел поближе. Это был фотографический снимок, очень старый, возможно начала века, помещенный в рамку под стекло. И на нем были запечатлены нефтяные вышки. Мурад был готов поклясться в том, что это был Бакинский нефтепромысел. У него в квартире долгое время пылился журнал, где был подобный снимок с нефтяными качалками. На другой стене, когда он повернулся, ища другие снимки, он вдруг увидел портрет. Странно, что он его сразу не заметил. Это был портрет молодого офицера с залихватскими усами в форме царской армии. Мурад не силен был в различиях воинских знаков того времени. Определенно он был кавказец. Может быть, даже азербайджанец. И в его лице было что-то очень знакомое. «Где я мог его видеть? – попытался вспомнить Мурад, – наверное, кто-то из героев гражданской войны. Может быть, Якир или Тухачевский. Хотя на еврея он не похож. Даром, что чернявый».

Вошла Анастасия, в руках у нее был поднос. Чайник, чашки, варенье, розетки. Все это она расставила на столе, налила чай в чашки.

– Прошу вас, угощайтесь.

– Спасибо. Как бабуля?

– Хорошо. Только прошу без фамильярности, ее зовут Елизавета Петровна. Поела, теперь спит. Хотела с вами пообщаться, но я не пустила.

– А она еще говорит? Извините, мне просто показалось, что ей лет сто.

– Не преувеличивайте, только восемьдесят три.

– А зачем я ей понадобился?

– Она любит новых людей. Хотя здоровье позволяет ей это делать очень редко, чаще она пребывает в забытьи. Она частично парализована, после инсульта.

– Вообще-то я избегаю общения со старыми людьми. Извините за прямоту.

– Не зарекайтесь. Когда-нибудь сами таким станете.

– Ни за что. Я постараюсь не дожить до глубокой старости.

– Типун вам на язык. Поговорим о фильме.

– Поговорим, – согласился Мурад, – только, может, уже перейдем на «ты»?

– Можем, но зачем? Что это изменит? К тому же брудершафт мы не пили.

– Как не пили? А в кинотеатре?

– Это был не брудершафт. Там полагается еще поцеловаться. А у нас к этому ничего не предполагает.

– Жаль, а я надеялся.

– Оставь надежды, всяк сюда входящий. Впрочем, если хотите, можете говорить мне ты. Вы же старше меня.

– Ладно, а то я чувствую себя как в школе. Сколько тебе лет?

– Ну вот, сразу бестактные вопросы.

– Знаю, знаю. Но ты еще так молода, что можешь прибавлять себе возраст. Лично мне скоро 28 стукнет.

– Мне недавно исполнилось 23 года, – сообщила Анастасия, – я закончила исторический факультет МГУ. Пока нигде не работаю, учусь в аспирантуре. Сижу с бабушкой. А вот что вы за птица? Откуда вы так хорошо знаете русский язык, что сыплете прибаутками. Это вызывает подозрение.

– А «птица» – это не обидно?

– Почему же это должно быть обидно?

– Это все равно, что сказать «хорош гусь».

– Извините, я об этом не подумала. Беру свои слова обратно, но вот лишнее подтверждение моих слов. Птица, гусь, может вы еще и кроссворды гадаете на досуге?

– Ничего, я не обижаюсь на птицу, хотя другой бы обиделся, – сказал Мурад. – Бывает, что и гадаю, но причем здесь кроссворды? Это зазорно? Когда я работал на заводе, у нас вся бригада этим занималась?

– Вместо работы?

– Нет, во время перекуров, это вы пошутили, да?

– Да, не все же вам шутить. Вы собирались говорить мне – ты.

– Как-то не очень получается, робею. Я буду чередовать. Так, о чем мы?

– О фильме, – улыбнулась Анастасия.

– О фильме, фильм хороший. Хотя, ничего особенного. Не знаю почему все так носятся с этими иностранцами. Ну подумаешь Лелуш. У нас есть фильм, который называется «Влюбленные». Один узбек снял, не помню его фамилию. Там играет Вертинская и Нахапетов. Если не видели, советую посмотреть. Он ничуть не хуже. А то все – Антониони, Феллини. Наши лучше снимают. Это, как спагетти и вермишель; одно и тоже, но ихнее весь мир знает, а наше нет. А здесь что, ну красивый фильм. Сюжета никакого нет. А за то, что молодые здоровые люди отдают детей в детдом без особой нужды, я бы таких лишал прав родительских.

– Всякие бывают обстоятельства у людей.

– Вспомнил. Фамилия режиссера Ишмухаметов.

– Надо будет посмотреть. Но вы мне не ответили на вопрос.

– Что я за птица, вернее, что я за гусь?

– Ну ладно вам, я же извинилась. Вы учились в русской школе, наверное.

– Конечно, где же мне учиться, если я русский.

– Вы не похожи на русского, – категорически возразила Анастасия. – Я думаю, что вы азербайджанец.

– Ну извините. По-моему, на русского в этой стране вообще мало кто похож. Русские – это такой фантомный архетип, как этруски, полумифический народ, кстати и слова созвучны. Давайте выйдем на улицу и отсчитаем десяток человек и посмотрим, сколько из них будут соответствовать вашим представлениям о русском человеке. Померяем линейкой размеры черепа. Да и сами вы обладаете отнюдь не славянской внешностью. Вы себя в зеркале давно видели?

Девушка засмеялась, но улыбка скоро исчезла с ее лица.

– А я вот азербайджанка, и не скрываю этого.

– Да ладно вам, вы шутите.

– Шучу, но в каждой шутке есть доля правды. Знаете, мою бабушку в молодости спас от насилия и позора, а возможно и от смерти азербайджанец. Поэтому я в каком-то смысле могу считать себя азербайджанкой. Если бы не он, меня бы не было на свете. Но я не могу поверить, что разговариваю с торговцем, со спекулянтом с Ленинградского рынка. Вы откуда родом? Из какого города?

– Анастасия, – осторожно сказал Мурад, – не знаю, чем это мне грозит, но у нас видимо произошло некоторое недоразумение. В первых, я не торговец, а таксист.

– Это мало что меняет.

– Подождите, дайте договорить. Во-вторых, я родился и живу в Москве. Я коренной москвич, русский.

Анастасия вздохнула.

– А это многое меняет. Но вас зовут Мурад.

– Моя мама недолгое время была замужем за одним джигитом. Это он записал меня в ЗАГСе Мурадом. Мама у меня – русская.

– Он был азербайджанец?

– Вроде того, – нехотя признался Мурад.

– Почему вы так тяжело с этим соглашаетесь? Вам это не нравится? Почему?

– Потому что ничего хорошего я от азербайджанцев не видел. Кроме того, что один из них дал мне жизнь. Даже наше знакомство произошло из-за того, что они не отдавали мне долг. Хотя, здесь я им благодарен. Но в армии я все время был обязан драться из-за них, на их стороне против русских. А я наполовину русский. Я никогда не был в Азербайджане, я не поэтому против русских, справедливость этого требовала. Один из них, не помню, как его звали, совершенно не знал русского языка, странно, что его в армию взяли. Так вот он все время путал команды, из-за него нас гоняли по плацу на строевой подготовке. Знаете, этот большевистский принцип коллективной ответственности. Короче ребят наших русских так достало, что они взяли его в оборот, я заступился за него.

Ситуация была скажу я вам, глупей не бывает. Несколько русаков накинулись на одного тщедушного азербайджанца и давай его мутузить, я заступился, слово за слово, началась драка. Я один, их четверо, тут за меня вписались азербайджанцы, их во взводе было шесть человек, а за русских весь оставшийся взвод в количестве двадцати трех. И я оказался, вроде, как ренегат, против своих. Эх месиво там было, приятно вспомнить. Двадцать три против семерых, нормально, да?

– Но наполовину вы азербайджанец. И то, что один из них дал вам жизнь – это немало. Это много. Эта драка – лишняя тому доказательство.

– Ничего подобного, здесь я буду спорить, я дрался не за них, за справедливость. В другой ситуации точно также я бы заступился за русских. Послушайте, вам то что до этого? Почему вы на этом настаиваете?

– Ну, как же, а голос крови? Мы с вами в каком то смысле земляки. Вы чай пейте, а то он остыл совсем.

– Нет, вы меня не проведете, – возразил Мурад, – у вас вон целый Ленинградский рынок земляков, стопроцентных азербайджанцев. Тут дело не в этом.

– А в чем? – рассеянно помешивая чай ложечкой, спросила девушка.

– Вы забыли положить сахар, – сказал он.

– Да, – спохватилась Анастасия и вынула ложечку из чашки, – я просто пью с вареньем.

– А зачем же размешиваете?

– Чтобы быстрее остыл, – нашлась Анастасия.

– Он уже давно остыл. Вы же сами сказали, – не унимался Мурад.

– Значит, можно пить.

Девушка поднесла чашку к губам.

– А против армян вам не приходилось драться на стороне азербайджанцев?

– Нет, вы знаете, они в армии очень даже хорошо ладят друг с другом. Кучкуются, не без этого, но драк никогда не было, некоторые даже дружили.

– Интересно.

– Послушайте, давайте будем откровенны друг с другом, – предложил Мурад.

– Хорошо, вы первый, – согласилась Анастасия.

– Почему я первый?

– Вы начали этот разговор.

– Ладно. Сознайтесь, что вы меня выбрали, что я вам нравлюсь.

– Вы предпочитаете называть вещи своими именами?

– Именно это я хотел сказать. Вы просто сняли слово у меня с языка.

– Это не всегда удобно, интеллигентным людям присуща недосказанность, порой она более уместна.

– Ну, это кому как, – заявил Мурад, – я человек прямой. Но я вас понимаю. Вы, девушка, особа стыдливая.

– Значит, вы считаете так. А что взамен, что вы скажете. Как я вам?

– Вы верите в любовь с первого взгляда?

– Верю, если первый взгляд падает на Омара Шарифа, а так нет. А вы к чему это сказали?

– Вы можете не верить, я даже спорить с вами не буду, но как это по-другому назвать. С тех пор, как я вас увидел, я только о вас и думаю. И, между прочим, мне не раз говорили, что я похож на Омара Шарифа. Кстати, кто это?

Анастасия засмеялась.

– Но раз вы считаете, что недосказанность лучше, пусть так и будет, – сказал Мурад. – Однако уже половина одиннадцатого, быстро время пролетело. Как там у классика – как скоро ночь минула. Мне пора, завтра рано вставать. У меня график с семи утра. Встаю в шесть часов. Вообще-то я работаю через день, завтра у меня должен быть выходной. Сменщик попросил подменить его.

Мурад замолчал в ожидании ответа. Если он все правильно рассчитал, то девушка должна была предложить ему остаться переночевать.

– А где находится ваша работа? – спросила Анастасия. – Далеко отсюда?

– На Автозаводской. На метро минут двадцать. А от метро «Аэропорт», как раз прямая линия, – сказал он и затаил дыхание.

– Вообще-то, если вам это будет удобно, вы могли бы сегодня переночевать здесь, – разглядывая чашку, еле слышно произнесла девушка.

Мурад возликовал.

– А я вас не стесню?

– Нет, нисколько. У нас две комнаты.

Несмотря на слабое освещение, Мурад заметил, что щеки девушки стали розовыми и от этого у него вдруг заколотилось сердце. Схватив свою чашку, он залпом выпил содержимое.

– А диван раскладывается? – пытаясь унять волнение, спросил он.

– Нет, но он достаточно широк.

– Для одного человека да, но вдвоем на нем будет тесновато.

– Вдвоем, – спросила Анастасия, – с кем вдвоем?

– Разве мы не вместе здесь будем спать.

– Мы?! С чего это? Нет, конечно! Вы будете спать здесь один, а я в комнате с бабушкой.

«Зачем же мне тогда здесь оставаться»? – хотел спросить Мурад, но, вспомнив, что воспитанному человеку присуща недосказанность, все понял и промолчал. Не все и не всегда надо называть своими именами, иначе никакой лирики.

– Выбросьте это из головы, – словно, читая его мысли, сказала Анастасия. – Мы только сегодня познакомились. Мы еще даже не друзья. То, что я вас позвала в дом, еще ничего не значит. До революции это было в порядке вещей.

– Хорошо, хорошо, – согласился Мурад, – правила игры я понял. Больше ни слова. А ты может быть из дворян? – иронически спросил он.

– Да, – совершенно серьезно ответила она, – и вы тоже.

– Я? – удивился Мурад. – Вы в этом уверены, с чего вы взяли?

– Абсолютно. Породу не спрячешь. Как говорят арабы – шараф ан насаб. Благородство заложено в крови.

– Вообще-то я обыкновенный таксист. Но мне это приятно слышать.

– В двадцатые годы треть таксистов в Париже были сплошь русские дворяне.

– Как скажете.

– Мне надо сбегать в аптеку, – сказала Анастасия, – капли успокоительные закончились. Вы посидите один, ладно? Пейте чай. Если бабушка вдруг проснется и позовет меня, вы просто загляните к ней и заговорите о чем-нибудь. Она все равно плохо слышит, решит, что это я и успокоится. Ладно?

– А, если не успокоится? Решит, что я Герман. Крик поднимет.

– Не бойтесь, – улыбнулась Анастасия, – она безобидная, она вас не укусит.

– Будем надеется.

– Очень смешно, особенно про Германа, но должна вас разочаровать, она в карты не играет.

– Простите.

– Ну я побежала.

Она вышла в прихожую. Вскоре щелкнул замок и в квартире воцарилась тишина.

«Что-то мне это перестает нравиться», – сказал себе Мурад, – старушка еще эта таинственная. Я надеюсь, что девушка все-таки придет ко мне ночью, иначе все это лишено логики. Как люди любят все завешивать словами. Она тоже хороша, два часа знакомы и оставила меня одного в квартире. А, если я что-нибудь сопру. Старушка будем надеется адекватная и мне не придется, как Бруту, чертить вокруг себя меловой круг. Да и с молитвами разнобой будет. Мне, как полукровке, надо одной рукой креститься, другой намаз совершать».

Дойдя до этих слов, Мурад почувствовал, что ему как-то не по себе. Не то, чтобы он испугался, малый он был не робкого десятка, в армии бывало, один против нескольких шел, не боялся. Однако, какая-то робость вдруг охватила его. И, как человек, привыкший смотреть опасности в глаза, он решил взглянуть на старушку, чтобы отогнать черные мысли и успокоиться. Мурад встал и вышел в прихожую. Дверь другой комнаты была приотворена достаточно, чтобы можно было туда заглянуть. В комнате горел торшер и ему хорошо была видна кровать, на которой лежала старуха. Она была совершенно седа, но не безобразна. Правильные черты даже в глубокой старости подчеркивали породу ее бледного лица. Оно внушало доверие, увидев ее, Мурад сразу успокоился и даже почувствовал какую-то теплоту к старушке. «Нет, такая летать не будет», – подумал он. Ему даже захотелось что-нибудь сделать для нее. Подать воды, например, если она проснется. Опять же Анастасия, увидев, что он проявил заботу, проникнется к нему теплотой. «Все-таки я понадобился ей, как мужчина». – уверял себя Мурад. Не двигаясь с места, он оглядел комнату. Кроме кровати там еще стояла модная софа под названием «малютка». Мурад часто перевозил подобные диваны от мебельных магазинов. Его такси, если сложить сидения, вполне вмещало в себя отдельные предметы мебели. В комнате пахло лекарствами. На стенах висело много картин, фотографий. Рядом с одним портретом напротив кровати висела сабля. Мурад не удержался, осторожно вошел и дотронулся до оружия. Это была самая настоящая сабля или шашка. Он не был силен в особенностях холодного оружия. Мурад очень хотел снять ее со стены, подержать в руках, но подумалось, что, если бабушка вдруг проснется и увидит его с саблей в руках, то ее сразу кондрашка хватит. Мурад перевел взгляд на портрет и вновь испытал странное чувство знакомства с этим человеком. Он быстро сообразил, что это тот самый офицер, что изображен на портрете в гостиной. Здесь он был запечатлен в гражданской одежде. Черный костюм, манишка, галстук. Без военной формы он еще больше напоминал кого-то, но кого именно Мурад вспомнить не мог. Сколько не напрягал память. Закрученные кверху кончики усов. Мурад невольно стал подкручивать воображаемый ус. Поискал глазами зеркало, вспомнил, что оно есть в прихожей. Глянув напоследок на старушку повернулся, чтобы выйти и в этот момент она вдруг открыла глаза.

– Здрасте, – сказал Мурад.

Торопливо стал объяснять, опасаясь, что она испугается и закричит.

– Я Настин друг, она вышла в аптеку, а я зашел узнать не надо ли вам чего. Вы спите, я буду в соседней комнате. Не беспокойтесь. Я пойду.

Старуха протянула к нему руки и сказала:

– Вы вернулись! Мое кольцо! Умоляю, верните мне обручальное кольцо.

У Мурада мурашки поползли по коже. «Только этого мне не хватало», – пробормотал он, пятясь к выходу. В дверях столкнулся с девушкой.

– Привет, – обрадовался он, – как хорошо, что ты пришла. Я заглянул узнать не надо ли чего, а теперь она требует от меня обручальное кольцо. Но я ничего не брал, клянусь мамой.

Примечания