Пантера Людвига Опенгейма

1

В назначенный день, во фраке, скрытом плащом, в цилиндре, лаковых туфлях, держа под мышкой трость, Давид вышел из дома Огастиона Баратрана.

На Пальма-Аму наплывали сумерки.

Давид нанял экипаж, назвал адрес и забрался под черную брезентовую крышу. Он разглядывал убегающие назад дома. Потом – уплывающие туда же пригородные виллы, темнеющие леса, вымокшие до нитки за последние две дождливые недели. Вороны кружились над рощами, полянами и скошенными лугами на фоне красного, ослепляющего диска солнца. Время от времени его догоняли богатые экипажи, кареты и даже автоколяски – на редкость неуклюжие уродцы. Нетрудно было догадаться, что все они держали путь в одном направлении – к владениям герцогини Равенны Руоль…

Не прошло и получаса, как Давид увидел впереди, справа от дороги, за оградой и деревьями парка, роскошный дом в четыре этажа, с флигелями и пристроями. Настоящий замок, сверкавший иллюминацией так, словно вот-вот готов был вспыхнуть и в несколько мгновений сгореть.

У парадного шло столпотворение. В сиянии иллюминации по дорожкам парка двигалось множество людей. Давид проехал дальше, на углу улицы Чудаков и Темного переулка отпустил экипаж и двинулся вдоль старых каретных мастерских, о которых говорила его новая знакомая. Шум, доносившийся со стороны центральных ворот, принимавших гостей герцогини, здесь был едва слышен.

Странный стальной звук, тянувшийся вдоль самой ограды, не отставал от него. Давиду показалось, что за чугунными копьями его преследует черная тень. А вдалеке он уже различал ворота и домик, в котором горело одно окошко.

Через минуту он стучал тростью в литой чугунный щит на воротах. В домике приоткрылась дверь, затем отворилась широко, и на крыльце появился человек в длинном плаще. Спустившись с лестницы, не торопясь, он подошел к воротам. То был высокий, прямой и широкоплечий старик с острыми, как пики, усами. Лицо его, скрытое от света, приглушенно лившегося из парка, оставалось темным.

– Что вам, сударь? – рассматривая гостя, бесстрастно спросил он.

– Мое имя – Рудольф Валери. Лейла велела сказать, что в этом доме я буду желанным гостем.

Мрачный сторож приблизился, прихватил крепкими руками чугунные прутья ограды. Лицо его все еще было черно. Давид терпеливо ждал. Помедлив, старик вытащил из кармана связку ключей, определив один из них на ощупь, сунул в замочную скважину. Провернув его там два раза, открыл ворота.

– Прошу вас, сударь, – пропуская гостя и запирая за ним, сказал он. – Ступайте к дому по этой самой аллее.

Молодой человек огляделся. Вымощенная камнем дорожка начиналась от самого домика, вела мимо клумб и рассекала крохотный лесок впереди.

– Это самый кратчайший путь, – пряча ключ обратно в карман плаща, пояснил старик и повернулся к свету.

Фонарь у сторожки горел неярко, но Давид успел разглядеть неподвижное лицо старика, а главное – его глаза. Левый смотрел зорко, точно у ястреба, что с высоты облаков выглядывает свою добычу, правый – закрывало сизое бельмо.

– Вам выпала большая честь, сударь, – сверля гостя единственным глазом, сказал старик. – Высокая честь!

– Надеюсь на это, – откликнулся Давид, а про себя подумал: «Возница танцовщицы! Ну и образина!»

– Только не забудьте надеть маску, сударь, – бросил ему вслед старик. – Ни с кем не заговаривайте, до поры держитесь особняком. А главное, во всем слушайтесь госпожу Лейлу!

– Благодарю! – через плечо торопливо бросил Давид.

Шагая в сгущающейся темноте по аллее, все дальше уходя от сторожки, он чувствовал, что единственный глаз ночного стража упорно буравит его спину.

Деревья парка слева и справа проступали черными силуэтами на фоне сумеречного, темнеющего с каждой минутой неба. Музыка, доносившаяся издалека, становилась слышнее.

Блиставший огнями – сразу всей громадой выплыв из-за деревьев – замок герцогини приближался. Оттуда уже доносился целый хор инструментов – оркестр играл Оффенбаха.

Надев маску, Давид обогнул один из флигелей дома и, почти сразу оглушенный оркестром, увидел множество наряженных людей. Переборов последние крохи нерешительности, Давид смешался с гостями. В ожидании ночных увеселений мужчины и женщины, все – в масках, перетекали по аллеям парка, освещенного лампионами и цветными фонариками, разговаривая и смеясь, сверкая шелком и драгоценностями.

На широкой эстраде, сложенной из стеклянных плит, под которыми горели цветные огни, вальсировали пары.

Вдруг оркестр смолк, и лишь только последний аккорд вальса растаял в прохладной свежести наступившей ночи, как в возникшей тишине пошел шепот: «Герцогиня! Герцогиня!»

По широкой дороге, ведущей от дома, четверо слуг в ливреях торжественно несли носилки. На них, в большом кресле, похожем на трон, восседала женщина с золотыми, высоко стянутыми на затылке, на греческий манер, волосами, в сверкающем, словно осыпанном алмазной пылью, глубоко декольтированном платье; лицо ее было свободно от маски, на голых плечах, похожий на глыбу льда, лежал белый мех, отливая в сиянии иллюминации лимонно-серебристым светом. Процессия приближалась к сцене… Проплывая над головами приглашенных, по-королевски величавая, хозяйка радушно улыбалась всем, кто стоял вдоль дорожки, изредка поднимая, грациозно приветствуя того или иного гостя, холеную руку.

Позади носилок шел светловолосый человек в черной маске, укутанный в черный плащ, доходивший ему почти до пят.

Четыре гиганта опустили носилки у самой сцены. Женщина, поддерживая платье, встала и, обернувшись ко всем, указала рукой на человека в плаще.

– Это мой пленник, господа! – громко сказала она. – Пленник, друг и гость. И ему одному, в знак моего особого расположения и особой любви, я разрешаю снять маску!

Тот, кого назвали пленником, другом и гостем, легко сорвал маску с лица, оказавшись привлекательным светлоглазым юношей. «Пленник» развязал на шее шнур и, рывком сбросив плащ, остался в одном черном трико, обтягивающем его сухощавую атлетическую фигуру.

– Казимир, прошу вас! – громко произнесла герцогиня.

Поцеловав хозяйке дома руку, под рукоплескания зрителей, едва касаясь светящихся разноцветных ступеней, Казимир Ковецкий взбежал на сцену. И уже через минуту, когда оркестр превратился в один грозный поток вагнеровской музыки, он танцевал. Освещенный огнями, мускулистый, изящный, легкий, как перо, он торжествующе парил над сценой…

Стоя в плотном кольце гостей, шагах в двадцати от Равенны Руоль, Давид рассматривал ее лицо, по которому перетекали цветные огни. Она улыбалась – таинственно, почти отрешенно, жадно впитывая глазами каждое движение танцора…

…Он шел аллеей по берегу озера, в котором отражались огни фейерверков. Они взрывались хлопками за его спиной, возникая вдруг цветными россыпями в темной воде. Торжество находилось в самом разгаре. Близилась полночь…

У развилки, где широкая длинная дорога расходилась на три узких аллеи, гостей герцогини уже не было. Все оказалось так, как сказала ему Лейла – средняя дорожка уходила к чернеющему вдалеке лесу. Но чем дальше он шел по ней, тем сильнее его охватывало чувство неясного беспокойства, тревоги, словно там, где-то уже рядом у таинственной беседки, его поджидало нечто, чего стоило остерегаться…

Стоило ему войти в этот лес – бесконечно угрюмый, как он пожалел, что не взял с собой хотя бы ножа! Две плотные стены деревьев обступали его с обеих сторон. Когда-то, верно, это была настоящая чаща, где водились олени, волки, медведи. И если какому-то зверю удавалось уйти от облавы и скрыться в зеленой пучине, вряд ли гончие псы и егеря герцогов Руолей отваживались долго преследовать их…

– Давид!

Он остановился, чувствуя, как бешено бьется его сердце.

– Я здесь, Давид, – повторил тот же голос, вырвавшись из темноты справа.

Его глаза жадно бегали по темным лесным углам, пока, присмотревшись, он не увидел крышу высокой беседки. Ее уголок с тонкой линией колонны выхватывал серебристый свет лунного серпа. Давид шагнул с аллеи и, только оказавшись шагах в десяти от беседки, разглядел у перил фигуру женщины в темном.

– Я рада, что вы пришли, – сказала его знакомая, когда он поднимался по деревянным ступеням.

Темные глаза Лейлы блестели и, как показалось Давиду, смеялись. В облегающем платье цвета вороного крыла, с широким мехом чернобурки на голых плечах, вся она – тонкая, юная – была эхом ранней осени, ночной свежести, запаха леса, редких вспышек далеких огней.

– А я опасался, что все это шутка, – признался он и тут же спросил. – Вам не страшно здесь, одной?

– Снимите маску, – вместо ответа попросила она.

Давид торопливо сдернул маску и спрятал ее в нагрудный карман фрака.

– У вас красивые глаза, Давид, – заметила юная женщина, – и брови вразлет. – Лейла не сводила с него своих холодных и насмешливых глаз – она изучала его. – Упрямый подбородок, воля в каждой черточке губ. И какая стать! Вы – красавец, Давид, я заметила это сразу, как только взглянула на вас – в день нашего знакомства.

Он хмурился, слушая похвалы: эти оценки так не шли к ее юному возрасту! И медлил с мучившим его вопросом…

– Скажите, Лейла, – тоже став решительным, – вы любите змей?

– Змей? Странный вопрос. К чему он?

– Однажды вечером я бродил по городу и заглянул в кабаре «Алая роза»… Я видел ваш танец.

– Почему вы решили, что это была я?

Давид взял ее левую руку.

– Вот по этому браслету – по золотой змее.

– И только?

Он не отпускал ее руки.

– Нет, не только. Можно подделать браслет, но повторить вас, такую, какая вы есть, вряд ли возможно.

Лейла улыбнулась:

– Эта женщина и впрямь была так хороша?

– О, да! – с жаром воскликнул он. – Она была прекрасна!.. Но тогда, на пирсе, вы сказали мне, что у вас траур по мужу?..

– Я не любила его, – ответила она. – А может быть, его и не было вовсе. Какая теперь разница? Или не так? – Лейла положила руку ему на грудь. – Вы растеряны, Давид. Вас… что-то пугает во мне?

Он посмотрел в ее глаза. Ему в который раз показалось, что он говорит со взрослой, опытной женщиной, так холодно и уверенно звучало каждое ее слово.

– Вас провожал седоусый человек с походкой старика. У него было бельмо.

Лейла подняла брови:

– Вы следили за этой женщиной?!

– Да. Это был ваш слуга? Или слуга герцогини? Ведь это он только что открывал мне ворота, не так ли?

Глаза Лейлы блестели в неярком лунном свете. Не отрываясь, она смотрела на него.

– Ты задаешь так много вопросов…

Она коснулась ладонью его щеки, и только тут он ощутил, что, несмотря на прохладный ночной воздух, лицо его горит.

– Тебе мало того, что я здесь, с тобой?.. Давид?

– Конечно, нет, – быстро, словно очнувшись, проговорил он. – Это ваши тайны, я не имею на них право.

– Я не хочу, чтобы ты говорил мне «вы», – прошептала она, касаясь губами его лица. – Я знала, что в тот день кто-то, похожий на тебя, обязательно найдет меня…

Запах духов и тела, голос юной женщины заставили Давида привлечь ее к себе. Они целовались жадно, боясь отпустить друг друга. Став податливой и легкой в его руках, Лейла порывисто отвернулась, и широкий мех потек с ее голых плеч на пол беседки, щедро открывая Давиду смуглое юное тело. Он едва помнил себя, когда эта женщина, тесно прижавшись к нему спиной, откинула голову назад. Она утопила его лицо в своих душистых волосах, его же поразили ее глаза – бесконечно темные, помутневшие, влажный полуоткрытый рот. Уже почти бессознательно шепча слова желания, она льнула и тянулась к нему одной упругой волной. Голос Лейлы стал хрипловатым, словно простуженным, когда он, забыв обо всем, ловя губами ее губы, собирал в пальцах с ее бедер черную шелковую паутину…

Давид очнулся, когда женщина, с которой он был, закричала: это был хриплый крик – безумный и страшный, вырвавшийся в ночь и растаявший среди черных стволов и ночного неба.

Потом, не убирая головы с его плеча, она тихо сказала:

– Из нас выйдет неплохая пара… Я права?

Медля с ответом, он никак не решался отнять ладони от ее пылающих бедер. Но горячую кожу уже остужал ночной ветер. Давид коснулся губами уха юной женщины:

– Пожалуй…

– И может быть, это не случай свел нас, но что-то большее?.. А, Давид? – спросила она, поворачиваясь, приникая к нему…

Он не решался верить тому, что увидел: темные глаза Лейлы были бесстрастны и холодны как лед. В них не было ни слабого отголоска, ни тени того чувства, которое только что, успев смутить его, бушевало в ней.

– Я… – негромко проговорил он. – Я не знаю.

Лейла ласково отстранила его и принялась поправлять свое белье, но вскоре, безнадежно вздохнув, избавилась от него, швырнув целый ворох разорванных лямочек, резинок и прозрачных лоскутков вон из беседки. Стянув с ног чулки, она отправила их туда же – в темноту.

– Благодаря твоему упорству, это мне больше не пригодится.

Лейла оправила платье. Он поднял с пола беседки ее мех.

– Хочу шампанского, – сказала она. – Идем-ка в дом, милый Давид. Я знаю аллеи, которые быстро приведут нас к черному входу. Ключ от его дверей всегда при мне.

– Ты служишь у герцогини? – спросил он.

– Как ты догадлив, – снисходительно улыбнулась она. – Да, я служу у герцогини. Я ее камер-фрейлина. И еще – ключница. Идем же, тебя там никто не съест.

Остановившись у дверей с низким портиком, Лейла отперла их.

– Сюда, – сказала она и, крепко взяв Давида за рукав, быстро втянула его в черный проем.

Избегая гостей герцогини, попадая из светлых коридоров и зал в темные, они остановились у очередных дверей.

– Это твоя комната? – спросил он.

– Входи, – вместо ответа тихо сказала Лейла.

Свет ослепил его мгновенно. Давид зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что находится в гигантской костюмерной. Платья любых эпох, включая военные мундиры, были тут.

– Зачем все это герцогине? – спросил Давид. – Да еще столько?

– Разве ты не знаешь, что полгода назад Равенна Руоль решила набрать труппу актеров для собственного театра? Об этом писали все газеты. Другое дело, что сегодня она вряд ли уже вспомнит о своем капризе!

Давид взял руку девушки, но та проворно освободилась. Засмеявшись, Лейла отступала, хватая одежды, роняя вешалки, путая ряды, перегораживая за собой путь. Принимая игру, Давид уже двинулся за ней, наступая на платья, меха, сюртуки, но потом обернулся, быстро перескочил через вороха одежды и у самых дверей выключил свет.

С улицы доносились крики, смех, звуки канкана. Здесь, в темной костюмерной, стояла тишина.

– Где ты? – спросил он, осторожно шагая вперед.

– Почти рядом, – ответил ее голос, и тут же он увидел силуэт Лейлы, возникший на фоне светлого окна.

Как охотник идет к добыче, он двинулся на нее. Давид уже был близко, когда вспышка фейерверка залила холодным светом костюмерную. Он увидел жадный полуоткрытый рот женщины, трепетавшие крылья ноздрей. Лейла смотрела на него так, словно не он был охотником, а она. Давид протянул к ней руку, но она отступила вновь, исчезая в многочисленных тенях этой залы. И позволила поймать себя лишь в дальнем углу.

Он положил ей руки на плечи – и легкое платье поползло вниз. Завороженный ее наготой, каждой линией ее тела, ровной смуглой кожей, он больше не сомневался в том, кого видел тогда на сцене кабаре.

– Тебе нравится то, что ты видишь? – спросила она, укладывая руки ему на плечи.

– Да, – обнимая ее бедра, ответил он, – я уже боготворю это тело. Оно точно…

– Тело змеи, что ползет меж камней, при луне, отливая изумрудной кожей? – оживая, отвечая движением на каждый его поцелуй, засыпая его лицо волосами, спрашивала Лейла.

– Да, – шептал он, когда она отпускала его губы.

– Точно гладкая, сверкающая на солнце шкура черного леопарда, – льня к нему, прогибая спину и уже заражая его своим огнем, вкрадчиво говорила Лейла, – леопарда, что разрывает свою жертву – разрывает легко и красиво? Да?

Эта женщина смеялась над ним, кусая его губы, мочки ушей, пальцы. Она, совсем еще юная, играла с ним так, как взрослая кошка, искушенная в забавах всей тонкостью своей кошачьей природы, играет с пойманной мышью.

– Да, конечно, – ища губами ее губы, готовый к борьбе – яростной, отчаянной, хрипло повторял он.

– Лейла! Лейла! – кричал в коридоре за дверью женский голос – повелительный и капризный.

Она, утопив в меховой накидке, брошенной на пол, пол-лица, плечи, локти и грудь, прогнувшись волной, отдав его рукам свои бедра, была далеко отсюда. Но этот крик коснулся слуха Давида. Голоса уже были слышны у самой двери. Давид едва успел дотянуться, чтобы одной рукой зажать рот Лейлы.

Дверь на другом конце костюмерной открылась.

– Лейла! Ты здесь? – спросил тот же капризный женский голос.

Свет внезапно ослепил Давида, еще сильнее сжавшего ладонью рот женщины.

– Боже! – воскликнул голос. – Здесь что, прошли сарацины?!. Ох, я больше не буду давать приемы. Казимир, уведите меня отсюда. Это не мой дом.

Свет потух. Дверь закрылась. Шаги уже таяли в коридоре, когда Давид от боли сжал зубы – Лейла, превратившись в один сокращающийся мускул, прокусила ему руку. Отпустив ее рот, морщась, Давид с трудом разжал кулак. Сам не зная, зачем делает это, он провел ладонью от лопаток до ягодиц еще тесно прижимавшейся к нему женщины. В бледном предрассветном свете, падавшем из окна, он увидел на спине Лейлы темный след. Ее кожа стала липкой. Это была кровь – его кровь.