Пантера Людвига Опенгейма

5

Через день Давид получил письмо – оно было от Лейлы. В конверте оказался пахнущий духами листок розовой бумаги, сложенный вдвое. Бисерным, необыкновенно ровным почерком, которому мог позавидовать самый искусный каллиграф, там значилось следующее:

«Милый Давид!

Прости меня за этот розыгрыш. Хотя, мне кажется, шутка удалась. Я разочарована только одним: ты надругался над моей маленькой Розаной. Бедная девочка думала, что ей уже не остаться в живых… Конечно, твой поступок отвратителен и оправдание ему найти трудно, но… я прощаю тебя. Даже больше того: я с удовольствием приглашаю тебя сегодня вечером в Жеррадон – на ужин. Будут твои любимые блюда: жареные перепела, яблочный пирог с запеченной корочкой из сливок, взбитых с вишневым соком, старое-престарое вино, лучшее, какое только есть в погребах герцогини, и, конечно… Я. Если тебе нравится это меню, жду тебя в десять у домика Ясона.

Лейла.

P.S. И не вздумайте дуться на меня, любезный г-н Валери».

«Что ж, – почти злорадно думал он, сворачивая листок розовой бумаги, – сегодня ты будешь ужинать одна. И завтра. И послезавтра. С кем-нибудь – другое дело. Но не с “любезным господином Валери”!

Но еще часа через два, когда за окном быстро стемнело, а часы в гостиной, заклокотав сотнями серебряных колокольцев, пробили девять, Давид стал спешно одеваться. Ловя свой взгляд в зеркале, он готов был сжечь свою одежду, чтобы ему не в чем было идти, он презирал себя, но чувствовал, что не может поступить по-другому.

Да и что она совершила такого, чтобы отказываться от нее? – наконец решил Давид, завязывая галстук и разглядывая в зеркале свое бледное нервное лицо. – Подарила ему еще одну красотку, только и всего! Не со старой же ведьмой, что содержала тот притон, она заставила его разделить ложе!»

Зарычав, он едва не разорвал черный шнурок на своей шее, а вместе с ним и накладной накрахмаленный воротничок.

Проходя мимо открытых дверей гостиной, он увидел Огастиона Баратрана во фраке. Старик смотрел в окно. На краю комода лежал цилиндр, рядом была приставлена трость. «Куда он собрался на ночь глядя?» – подумал Давид. Эти часы старик неизменно проводил в библиотеке, и его никто не смел побеспокоить.

Стараясь ступать неслышно, Давид сделал несколько шагов по коридору, когда его окликнули:

– Господин Гедеон…

Давид обернулся – старик впервые назвал его так. Он вернулся к открытой двери.

– Как вы догадались, кто крадется мимо вас по коридору? – полушутя спросил Давид.

Но Баратран, кажется, даже не расслышал его тона – или не захотел этого сделать.

– Искусство воплощения – пик творческого состояния души, – я вам не раз повторял об этом, – проявление всех ее качеств. – Старик по-прежнему стоял спиной к ученику и смотрел в окно, на Бульвар Семи экипажей, где сгущались сумерки. – И потому исключает, или почти исключает, ложь. В этом есть абсолютная правда «искусства воплощения» и главная его опасность. Если душа порочна, образ ваш, независимо от вашего желания будет обладать ее качествами. Но ведь это уже не мысль. Ваш образ обладает материальной силой и способностью двигаться в пространстве. Опасный дар, любезный Давид, не так ли?.. Вы отправляетесь на одну из своих ночных прогулок?

Огастион Баратран повернулся, и Давид ясно увидел, что в глазах старика кроется тревога, но эта тревога никак не связана с ним.

– Что ж, в добрый путь, – кивнул Баратран. – В добрый путь…

…Минутой позже Давид выбрался из дому. Когда он въезжал в пригород, уже совсем стемнело…

– Ты заставляешь себя ждать…

Он оглянулся. Кутаясь в шубу, Лейла выходила из-за домика Ясона.

– Здравствуй, милый Давид, – нежно улыбнулась она и подошла к нему почти вплотную. Лейла положила руки в перчатках на его воротник, но он успел заметить, что все ее пальцы вновь были перехвачены перстнями. – Да ты язык проглотил? – В голосе ее звучала легкая укоризна. – Я же просила тебя не дуться.

Давид с трудом подавил яростное желание влепить ей пощечину.

Они шли по аллее к замку – вдоль темного голого леса, с обеих сторон обступившего узкую дорожку.

Вдруг Лейла остановилась.

– Ну хорошо, прости меня. Я не думала, что ты отнесешься к этому так серьезно. – Она схватила его за рукав пальто. – Прости же меня, слышишь?

Он не знал – верить ей или нет. Он готов был уступить, но ее глаза… Ему казалось, что они снова смеются над ним.

– Мне холодно, Давид, – сказала она. – Идем скорее. Ужин остынет…

Но, так и не тронувшись с места, она обвила его шею руками и уже целовала его – горячо, призывно, в губы.

– Не будь же каменным, – шептала она, – даже если я заслужила это.

…Они любили друг друга на дорожке, слабо освещенной редкими фонарями. Они кружились на ней, сцепившись: она – обхватив его шею руками, стиснув его коленями, задрав голову к темному небу; и он – держа Лейлу как легкое перо, черное, смоляное, крепко стиснув ее бедра, давно захлебнувшись в запахе ее кожи и волос. Пьяный от этой близости, он видел только, как темный голый лес и мокрая аллея плывут перед его глазами…

…Ужин подходил к концу. Давид был неразговорчив, зато много пил в этот вечер – и в этом немалую роль сыграла Лейла, щедро подливая ему вино.

– Помнишь, в первую нашу ночь, на рассвете, ты спросил меня, не хочешь ли узнать, чем я занимаюсь? – Лейла не сводила с него глаз. – И я ответила тебе: нет, но придет время, и я сама спрошу об этом. Помнишь?

Давид кивнул.

– Так чем же? Чем ты занимаешься в доме Огастиона Баратрана?

– Откуда тебе известно это имя? – спросил он.

Лейла пожала плечами:

– Известно, и все. Так что же ты делаешь в доме этого таинственного человека, о котором давно ползут по городу разные слухи? И еще какие!

– Что же это за слухи? – насторожился Давид.

Лейла промокнула салфеткой губы, бросила ее на стол.

– Например, что в его доме живет огненное чудовище. Которое он же сам и породил. – Откинувшись на спинку стула, она рассмеялась. – Так это правда, Давид? Правда?

– Правда, – с вызовом ответил он.

Она сощурила свои темные, густо вычерченные ресницами глаза, с внезапной догадкой покачала головой:

– Ты ведь тоже хочешь взрастить в своем сердце кого-то, тебе еще самому неведомого? Да? Поэтому ты живешь там и дорожишь этим домом? Давид? Ответь мне. И ты многое отдал бы, чтобы так и продолжалось? Потому что поверил своему старику. И поверил себе. В себя… Это так?

Давид поднял на нее тяжелый взгляд.

– Станцуй для меня, – попросил он.

Чувствуя, что перестарался с вином, он еще сильнее путался в догадках. Откуда она столько знает, и зачем эти вопросы – именно сегодня, сейчас? Но не все ли равно! Ему хотелось одного: не перебранки с Лейлой, не ее тайн и секретов, которые не кончаются, будь они прокляты, а ее близости, любви, давно ставшей для него болезнью!

Именно теперь и сейчас – только и всего!..

– Станцевать? Но у меня нет ни змеи, ни мальчишки с флейтой, – подняв брови, улыбнулась Лейла.

– Я прошу – станцуй.

– Но вначале я переоденусь, – сказала она. Лейла подошла к портьере и, уже взявшись за край темного бархата рукой, обернулась: – Это будет танец одной древней богини. Какой из них – ты догадаешься сам!

Из-за ширмы она вышла совершенно нагой. Змеевидные черные локоны сползали от ее ушей, в которых были тонкие золотые кольца, на плечи; локоны доходили почти до груди – острой, торчавшей чуть в стороны.

В руках Лейла держала красный платок.

– Этот ковер будет моей сценой, – сказала она, затушив первую свечу.

Нет, он не мог привыкнуть к красоте ее тела! Каждое движение Лейлы возбуждало Давида. Когда она шла к нему по ковру, когда ловко ускользала от его рук, задувая одну за другой свечи.

– Не сейчас, – говорила она. – Ты сам просил меня станцевать. Теперь – наслаждайся!

Когда в комнате стало темно и только тяжелая бордовая тень от последней свечи ожила на стенах, Лейла вышла на середину ковра. В ее пальцах был зажат огненно-красный лоскут материи.

Давид знал, что это будет за танец. Он знал, что увидит богиню любви. Но с каждой минутой он все сильнее убеждался, что ошибается. Тонкая, сильная фигура Лейлы, сразу отыскав особый, едва уловимый ритм, то порывисто двигалась на своей мягкой сцене, то становилась медлительной и томной; но как она ни поворачивалась к Давиду, ее лицо было закрыто огненным лоскутом, который всякий раз так неожиданно вспыхивал, растягиваясь в ее руках, становясь похожим на ширму; и если даже Давид случайно видел уголок рта, краешек носа или уха танцевавшей на ковре женщины, ее лоб, изгиб бровей, он никак не мог уловить одного – ее глаз! Только один раз он увидел лицо танцовщицы – в зеркале, когда она проплывала, обращенная к нему спиной. Увидел его без платка. Но крепкое вино сыграло с ним свою злую шутку – это была не Лейла! Из зеркала на Давида взглянула чужая женщина – белокожая, без кровинки в лице, с кривым изломом бровей, горящими темными глазами, ястребиным носом, тонкой складкой насмешливо сжатых губ. Но как быстро возникло видение, так же быстро исчезло.

Танец закончился неожиданно – Лейла остановилась у самой портьеры. Взявшись за край полога, обернулась:

– Ты доволен?

Она выглядела серьезной, но темные глаза ее как всегда смеялись. Не дождавшись ответа, Лейла скрылась за портьерой. Он видел, как бедра ее касались плотного бархата там, где была золотая шнуровка, стягивающая два полога.

Покачнувшись, Давид поднялся со стула.

– Ты узнал ее танец? – спросила Лейла, когда тупой столовый нож в его руке рассек золотой шнур.

– Нет, – отбросив нож, ответил он и потащил оба полога в стороны.

– Какой же ты недогадливый, – с усмешкой откликнулась Лейла. Его руки уже касались женских бедер. – Ее зовут Ата. Ата, Давид. Ну же, что ты медлишь!

Он грубо притянул ее за бедра. Но теперь в его руках извивалась не женщина-змея, чье тело упруго и горячо, но нечто иное, чего он распознал не сразу: это была улитка – скользкая и непослушная! Несмотря на все желание отдать себя, она все время пыталась увернуться, скрыть что-то. И когда Давид укротил ее, сделал послушной, своей, когда она сдавленно закричала, рука его сама потянулась к лопаткам Лейлы. Захмелевший, он не сразу понял, что пальцы его взбираются по безобразному холму. Отпрянув, Давид задохнулся от ненависти и омерзения. Это была горбунья! Руфь! И тотчас он услышал отвратительный и злой смех.

«Ата, – вдруг зазвенело в его голове. – Я знаю, кто ты: богиня лжи и обмана!»

Давид рванул на себя портьеру, и тяжелая деревянная гардина, как меч гильотины, обрушилась на него с потолка – он едва успел отскочить в сторону. За портьерой никого не было – лишь узкая приоткрытая дверь. Но в отличие от двери в убогом домишке на окраинах Пальма-Амы, где он уже был обманут, эта дверь точно приглашала его войти…

Давид отворил дверь и перешагнул порог – играть так играть! Его встретила крошечная шестиугольная комната с шестью дверями. Одна из них и вела в покои Лейлы. На каждом простенке тут горели светильники. Давид направился к первой из дверей и распахнул ее…

Ему открывались пустые коридоры, похожие на тоннели, с картинами и светильниками, устланные ковровыми дорожками; полутемные залы. В одном из зеркал он поймал свой взгляд – его легко могли принять за помешанного и вызвать полицию.

Где-то внизу заливалась лаем собака – как пить дать, Герцог!

Поостыв, стараясь шагать бесшумно, Давид прокрался в каминный зал – небольшой, слабо освещенный, с теплым дыханием медленно угасающих за витой чугунной решеткой углей.

Впереди были две портьеры, уходящие под потолок залы. За ними горел яркий свет, прожигавший узкое пространство между полотнищами.

Приблизившись, Давид заглянул в узкий просвет. Это была библиотека. У круглого столика с кривыми резными ножками, в широком ореховом полукресле сидела белокурая женщина в домашнем платье. Герцогиня! Она держала на коленях открытую книгу, но взгляд ее был устремлен на двери, точно она кого-то ждала.

К Давиду наконец-таки вернулся рассудок и он решил дать задний ход, но его остановил стук. Книга с хлопком закрылась.

– Войдите! – громко сказала Равенна Руоль.

И почти тотчас Давид услышал приглушенный ответ:

– Здравствуй, Равенна.

Но лучше бы Давид не слышал этого голоса!

– Здравствуй, – ответила герцогиня.

Шаги гостя все четче раздавались на поскрипывающих шашках паркета. Давид вновь прильнул глазом к золотой щелке в портьерах – руку герцогине целовал Огастион Баратран.

– Спасибо, что не забываешь этот день, – сказала она и указала ему на второе кресло. – Восхищаюсь тобой! Наверное, я стану старухой, сгорблюсь, а ты по-прежнему будешь стройным, как юноша! – Герцогиня встала и уплыла в сторону. – Что будешь пить? Как всегда – херес?

– Как всегда, – ответил старик.

Низко звякнули бокалы.

– А я выпью коньяка, – сказала герцогиня. – Она вернулась с подносом, где были вино и фрукты. – Каждый раз ты делаешь из меня прислугу, – добродушно усмехнулась она.

– Скажи мне, – когда они выпили, спросила Равенна Руоль, – ты любил мою мать? Мне так она говорила, что ты ненавидел ее. Это правда?

«Вот оно что, – затаив дыхание у портьер, думал Давид, – вот она связь!»

– Любить и ненавидеть одного человека очень просто, – сказал старик. – Впрочем, я знал это и до знакомства с твоей матерью.

– Ты до сих пор так никого и не нашел себе? – сделав глоток коньяка, спросила герцогиня и достала из вазы крупную синюю виноградину. – Прости, если я задаю бестактные вопросы.

– Во-первых, я уже старый человек. А во-вторых, моя работа отнимает у меня слишком много времени и сил, чтобы я мог связать себя с женщиной.

Герцогиня опустила глаза.

– Твоя работа, – снисходительно произнесла она, но в голосе ее прозвучал оттенок раздражения. – Мама часто рассказывала о тебе Бог знает что. Самые невероятные вещи. Например, что ты – колдун!

Старик улыбнулся:

– Что ж, наверное, твоей матери было виднее.

– Нет, не смейся, пожалуйста, – серьезно возразила герцогиня. – Полжизни ты бродяжничал по Востоку. Твои мать и отец умерли, пока ты странствовал в свое удовольствие. Если верить слухам, то ли в Индии, то ли в Китае ты был чуть ли не шаманом! И вот теперь, уже полвека, ты живешь со своими тайнами! А это объявление в газетах? Белая магия, воплощение в пространстве! Словно мы живем в Средневековье! Кажется, ты и меня хотел привлечь к своему «искусству», когда я была еще девчонкой? Смешно. Я раньше не решалась говорить с тобой об этом, но тебя в нашем кругу многие считают сумасшедшим. – Она раздраженно повела плечами. – Но, знаешь ли, ты и впрямь чудак!

– Мне безразлично, что говорят обо мне твои друзья, эти павлины и невежи. Я хотел поговорить в этот день о тебе, Равенна. Понятно, все думают, что ты – дочь герцога Руоля. О том, кто твой настоящий отец, ты узнала девочкой-подростком из писем, в которые тебе не следовало лезть. Когда ты подрастала, наши отношения с твоей матерью разладились, я годами не видел тебя. А ведь я просил твою мать помочь нам сблизиться! Я мог бы научить тебя великим чудесам!

– Прошу тебя, отец…

– Но ведь еще не поздно, Равенна! У меня пока есть силы. Ты – мой единственный ребенок, и ты молода. Я бы подарил тебе весь мир! Мне больно смотреть, как ты бесцельно прожигаешь жизнь, невольно подражая своей матери!

– Прекрати! – оборвала она его. – Тебе не нравится, что я живу шумно и весело? – с заметным вызовом в голосе спросила она. – Устраиваю балы? Маскарады? Что я окружена друзьями? Павлинами и невежами, как ты их только что назвал. – Тень пробежала по ее лицу. – Что тебе не нравится, отец? Если ты живешь затворником, это не значит, что так должна жить и я. Или нет?

Старик молчал. Неожиданно герцогиня вспыхнула:

– А если ты веришь слухам, то мне нет до этого дела! – в глазах ее сверкнул неприкрытый гнев. – И даже если что-то из этих слухов правда – я не желаю оправдываться перед тобой! Да, мне нравится, когда вокруг меня много мужчин и много любви. И я не вижу в этом ничего дурного. Об этом мечтают все женщины, только не у всех это получается так, как у меня. У одних нет красоты, у других – денег. Любой дурнушке и нищенке, получи она все это разом, я бы и в подметки не сгодилась. А женщина, которая не желает быть безумной, страстной – неизлечимо больна. И когда перезревшая уродина, у которой нет денег, чтобы купить себе любовника, проповедует целомудрие и скромность, я – смеюсь! Да, смеюсь, господин Баратран. Потому что я знаю, как она сгорает от злобы и похоти, когда видит красивых молодцов, которые гуляют по улицам с хорошенькими женщинами; молодцов, для которых она – не больше, чем набитое соломой пугало. И я знаю, как она ненавидит всех смазливых девчонок! Она готова выжигать им лицо железом – для нее это будет лучшее удовольствие!

Герцогиня выпила залпом остатки коньяка, громко поставила бокал на место. Старик был бледен.

– Я хорошо знаю, что правит этим миром, – с явным превосходством над собеседником заключила она. – И сторицей плачу за все, что получаю!

Давид вздрогнул от прикосновения к щиколотке. Подняв морду, наклонив голову набок, на него смотрел Герцог. Розовый язык, клыки. И тогда Давид обернулся…

В двух шагах от него стояла Лейла. Она была по-прежнему нагой, за исключением наброшенной на плечи накидки из горностая, стянутой шнурком на шее. Но это была не единственная новая деталь в ее туалете – на цепочке между торчащих грудей Лейлы висел шестидюймовый крест.

Держа Герцога на длинном поводке, Лейла улыбнулась собаке и прижала палец к губам:

– Тсс! – И тут же, кивнув на портьеры, прошептала любовнику: – В доме этого человека ты живешь?

Давид утвердительно кивнул.

– Он твой бесценный учитель, да?

– Да, – еле слышно сказал Давид.

– И ты, конечно, не желаешь, чтобы он узнал о том, где сейчас его самый способный ученик Давид Гедеон? Ведь увидев его в покоях своей распутной дочери, с голой служанкой, он не простит такого? Так?

– Что тебе нужно?

Не выпуская поводка, ухватив крест на шее обеими руками, она разорвала его на две части, превратив в ножны и кинжал. Ножны остались висеть на цепочке, тонкое жало остро сверкнуло в луче падавшего из-за портьер света.

Давид отступил, но Лейла миролюбиво протянула ему кинжал.

– Возьми, – тихо сказала она.

Давид медлил, но она сама вложила оружие в его руки.

– Зачем он мне? – прошептал Давид.

Лейла улыбнулась:

– Убей этого пса.

Давид посмотрел в ее глаза – там не было ничего, кроме хищной усмешки и холодной пустоты.

– Убей этого пса, – шепотом повторила Лейла. – Или я закричу. Ведь этот человек прогонит тебя, найди он своего ученика в такой компании, можешь не сомневаться!

Давид оглянулся на двери.

– Они закрыты, – сказала Лейла. – А ключ – может быть, в камине?

Приглушенные голоса за портьерами вдруг смолкли. После короткой паузы Баратран сказал: «Твой дом похож на могилу так же, как был похож на могилу дом твоей восхитительной предшественницы!». «Да как ты смеешь? – за портьерами с шумом отодвинулся стул. – Я не желаю слышать ничего дурного о своей матери!». «Но это правда, – не хотел сдаваться старик. – Чуда не свершилось: и ты – ее тень». За портьерами вновь воцарилось молчание, затем герцогиня сказала: «Уходи».

– Действуй быстрее, – в глазах Лейлы блеснул огонь. – Ну же?! Только зажми Герцогу пасть, иначе здесь будет много визга. И бей в сердце, Давид. Торопись.

– Я не могу этого сделать, – он потянулся к ее руке. – Прошу тебя…

Прикусив язык передними зубами, пес поднял голову, не сводя с них любопытных глаз.

– Не бойся, Давид, это просто собака, – снова улыбнулась Лейла. – Она даже не поймет, что с ней происходит…

В библиотеке возникло движение, и Лейла шагнула к портьере.

– Но твое время вышло!

Сильным движением она стряхнула его руку. Пальцы Лейлы стремительно потянулись к бархатной занавеси – Огастион Баратран и Равенна Руоль все еще говорили. Давид нагнулся, схватил Герцога так, чтобы тот не смог разжать челюсти, и опрокинув его на бок, всадил лезвие кинжала по самую рукоять туда, где у собаки было сердце. Глаза Герцога потускнели. Давид крепко держал его морду, пока тело пса и его лапы бились в судороге. Затем Давид услышал из-за портьер голос старика: «Ты права, мы видимся в последний раз. Прощай».