Сейфула

1

Чем-то понравилась ему эта женщина. Сейфула не смел на нее взглянуть, но чувствовал всем существом, что в это мгновение она на него смотрит – в черных глазах ее любопытство. Ну и что, что судимый – он теперь отсидевший и, откинувшись, стал таким же свободным человеком, как все вокруг, как она…

Рай на земле не легко дается – он знает – не каждый даже может рассчитывать. Но стремиться к нему хочет любой – кто через Бога, кто через голову свою, кто через руки… а кто через сердце, насмерть влюбившись.

Сейфула Кашапов, верзила, двадцати пяти лет от роду, четыре из них отсидевший на зоне за драку с тяжкими телесными… не считал себя обиженным природой – по крайней мере, от рождения все у него было: и рост, и сила… Вот ума набирался на нарах – никаких университетов теперь не надо: как ладить жизнь он уже знает. Он не считает себя лишним в обществе – он немножечко покумекает и заставит это общество на себя работать. Нет, эти четыре года он не зря прожил, задыхаясь в цементном аду – верную дорогу по жизни выбрал, много думавши… И наставника сыскал – дай Бог каждому! Сейчас он ехал к нему на электросекции «Челябинск – Миасс».

Есть идеи, есть такие занятные идеи, что… Чувство меры Сейфуле не хватает – это верно. И нужен совет умной головушки, коим был для Кашапова Гавриил Потапов – «Гаврик», как его звали на зоне; «нормальный пацан» пятидесяти шести лет от роду. Он, когда справку об освобождении получил, сразу подумал – сначала к Гаврику за советом, а уж потом все остальное.

И вот Челябинск, вокзал, электричка, народ и эта женщина, сидящая напротив…

Сидела она отрешённо на жёсткой изогнутой скамье, между что-то бубнящей бабкой и грустноглазым армянином в кепке; сидела, перелистывала журнал, тихо улыбалась чему-то – ни вокзальный шум её не трогал, ни запах пота, исходивший от армяшки, ни неловкость бабки, пихающей её узлами. Сколько ей – сорок? Ну, явно за тридцать. Хорошо сложена, личиком милая, простенько, но со вкусом одета – пальтишко светло-серое, с пояском, под шарфиком газовым водолазочка, белый воротничок виден; сапожки маленькие, ботильоны на «молнии». Должно быть, учительница.

Ворочаясь на жестких нарах, четыре долгих года Сейфула именно о такой мечтал. А сейчас повстречал и оробел – поглядывает искоса на нее, как за бабами в бане в щелку, а заговорить боится. Боится, что попрет из него культура зековская, которую он сначала усиленно вбирал себя, как губка грязную воду, а потом стыдиться стал, когда Гаврик ему сказал – дурак ты, шпана шпановская, да шпаной и помрешь. С нар надо в люди выходить – так он ему сказал.

Нет, не исковеркала зона в душе Сейфулы человека – только ума придала башке. Он это знает и просто робеет перед понравившейся женщиной влюбленным мальчишкой. Так бывает. Так было с ним в юности…

И вот сейчас она снова рядом, через два сидения, и снова молчит, чёрными глазами отрешённо влипла в мутноватое, пыльное стекло – то ли столбы считает, то ли галок на проводах рассматривает; и будто сама бесплотным духом скользит за вагоном, не касаясь земли… Куда она едет? Где выйдет? Куда понесёт этот чемодан – кто встречать её будет – муж, дети, мать? Сейфула уже увидел, что на руке у неё всего лишь колечко и перстенёк; но этот безымянный палец с тонкой золотой жилкой на нём ничего не говорит: знал он, что многие женщины носят кольцо ещё очень долго после того, как брак рухнул. По привычке. Это вот его блатные татуировки на руках да запястьях не снять, как кольцо – тут не привычка, а уже крест по жизни и судьба.

Объявили по электричке остановку – какой-то разъезд с чудным, малопонятным названием. Черноглазая женщина поднялась и направилась к выходу – и стало заметно, что чемодан тяжелый, чуть клонит в право её ладную, невысокую фигурку.

Как жаль! Сейфула посмотрел ей вслед. В жизни всегда так бывает – люди встречаются, чтобы расстаться. Он тоже поднялся и вышел в противоположный тамбур вагона. Закурил. Электричка остановилась, двери открылись…

Что наша жизнь? Игра!

Сейфула решительно выбросил окурок и вслед за ним шагнул на платформу.

Электросекция, пшикнув сомкнувшимися створами дверей, умчалась. Они только двое на платформе – он и она. От станции отходит разбитая асфальтовая лента, петляет меж частной застройкой и ныряет в лес. Интересно, далеко ли до села? Сейфула решительно зашагал к незнакомке.

– Простите, далеко ли отсюда до села?

– До дачного кооператива «Путеец» – поправила она. – А вам туда?

– Ага. Давайте я вам помогу, – Кашапов подхватил чемодан, казавшийся внушительным, но на деле не шибко тяжелый.

Попутчица все еще робела. Но в принципе, какой толк? – в лесу или на платформе, она все равно во власти этого бугая. Кричать раньше времени бесполезно – да и некому. Некого звать на помощь.

Влипли вы, Анна Михайловна, с иронией подумала о себе черноглазая женщина, действительно оказавшаяся учительницей и приехавшая на свою дачу покопаться на участке, прибраться в домике – как-никак, весна! И еще подумала, но уже с сарказмом, глядя в широченную спину незнакомца, спускавшегося по тропинке с ее чемоданом на проселочную дорогу – главное правило насилуемой женщины: если звать помощь бесполезно, то лучше расслабиться и получить удовольствие. И еще в том же духе – самое прикольное в ситуации, что он, изнасилуя, еще и придушит. Как говорится, полный отпад…

Ну что ж, судьбе навстречу! – теперь уже просто оптимистично сказала она самой себе. – Да и что толку бояться? Будем надеяться, все обойдется…

Шли по проселку, свернув с асфальта на лесную тропку – впрочем, лес скоро расступился, показав перелески и речную долину… Анна Михайловна старательно обходила широко раскинувшиеся лужи; сбросить бы сейчас ботики и почавкать голыми ногами по тёплой грязи, как в детстве! Но и она не девочка, и грязь – отнюдь не тёплая, середина апреля, до жары далеко.

Женщина сказала своему упорно молчавшему кавалеру:

– Поглядите направо.

Сейфула взглянул.

– Глядите внимательнее. Видите вон ту скамейку под березами?

Кашапов ответил, что видит.

– Нравится вам местоположение ее? Я здесь частенько хожу и думаю – кто и для чего здесь поставил лавочку эту?

Сейфула пробормотал, что место прекрасное – он бы и сам там отдохнул.

– Вы устали? – с тревогой спросила она и подумала – начинается.

На Кашапова действительно накатило – четыре года без женщины это каторга его телу. Думал, откинется, первым делом на вокзал к проституткам помчится. Но увидел женщин и отпустило – они разные и так много совсем некрасивых… можно и подождать денек-другой: четыре года терпел… Раньше дело!

А теперь – лес, безлюдье и женщина, которая понравилась с первого взгляда. Сколько еще можно томиться? Вот она, рядом – руку только протяни. Он взглянул на нее – такая ухоженная, такая ладная вся. А потом – это уже картина после секса представилась ему: с разбитым лицом, в изорванном платье, в волосах паутина, на спине прошлогодние листья…

И так этого тоже захотелось, что хоть бросай чемодан и прочь беги от соблазна.

Сердце его стучало ужасно, когда говорила она о скамье. С вожделением подумал – можно и на лавке…

Великим усилием воли он отогнал все грешные мысли и даже стал поддерживать разговор.

Дачный кооператив «Путеец» – владение ведомственные. МПС не такое богатое, как Миноборонпром, но тоже своих не обижает: льготы, ссуды, зарплата немаленькая. Иные железнодорожники, особенно бригадиры путейских бригад – люди богатые, по местным меркам, всюду разъезжают на собственных автомобилях. И на дачи, конечно. Вот они – и тут, и там – кто у калитки своей оставил авто, кто за калитку загнал иномарки…

Сейфула с Анной Михайловной шли узкими улочками дачного поселка. Звучала музыка, слышны разговоры, дымком тянуло и одуряющее пахло шашлыками – весну уже празднуют.

За оградами перед домиками прилично и чинно чрезвычайно люди садились за столы, звеня посудой, бокалами и смехом вперемешку с разговорами. Оглядывались на проходящих, может быть, поджидая гостей. На лицах – благодушие и довольство жизнью. Пятница, завтра начинаются два святых, положенных по закону дня отдыха.

Вечер действительно был восхитительный…

– Вот я и пришла, – сказала Анна Михайловна, останавливаясь у очередной калитки. – Вы куда сейчас?

Сейфула плечами пожал.

– Ну, понятно. Заходите. Неужели вы думаете, что я вас без ужина отпущу?

Скоро они уже сидели за столом в летней кухне небольшого уютного домика – ели окрошку и пили домашнюю настойку из ягод. После пары стаканов оба сразу опьянели.

Сейфула сделался веселым и очень разговорчивым – всеми силами старался обратить на себя внимание хозяйки. Анна Михайловна раскраснелась, была очень мила и чрезвычайно смешлива. Она сбросила своё лёгкое пальтишко, ботиночки, измазанные коричневой грязью, и надела домашние тапочки.

Желание, охватившее бывшего зека в лесу, уже схлынуло, и ему больше чем женщину сейчас хотелось броситься на диван, уткнуться лицом в подушку и пролежать таким образом вечер и ночь, а утром уехать.

Анне Михайловне он рассказывал о своем детстве, о своей малой родине, о тех укромных местах в ее округе, где он прятался и в одиночестве, но с мечтами, следил за убегающими вдаль облаками. О, как бы он хотел вновь очутиться там и думать о том, о чем мечталось и думалось в те далекие годы. И пусть все-все-все на земле забудут о нем…

– А сколько вам? – лукаво спросила Анна Михайловна.

– Двадцать пять.

– Совсем молоденький, – с душевной тоской произнесла она.

А потом…

– Что вы на меня так смотрите? Я вас в лесу не испугалась, а сейчас боюсь.

Сейфула встрепенулся – наверное, он действительно на нее засмотрелся; а тоска и злость зековская хлынули через глаза наружу. Он попытался рассмеяться – не получилось. Прет и прет из него ненависть – он это остро даже чувствует. Не к хозяйке, радушной и симпатичной, а ко всему миру. Ух, как он его ненавидит! Его, закрывшего Сейфулу в мрачном сыром бараке на долгих четыре года, заставившего глотать цементную пыль проклятого завода ЖБИ.

Эх, черт! Должно быть, напился – развезло.

– Простите, я, наверное, увлекся – далеко в память нырнул.

Анна Михайловна начала собирать посуду со стола.

– Вы останетесь ночевать?

– Да, если можно. А завтра на электричку и поеду дальше.

– Вы, ей богу, как тот киногерой – самовара вам в вагоне не хватало явно…

Кашапов не понял, о чем она это.

– Простите, скажу от сердца – увидел вас и будто кирпичом по голове.

– Бывает, – сказала Анна Михайловна с тоской и устало. – Только вы очень молоды для меня, старой бобылки.

– Кого-кого?

Она махнула рукой, усмехнувшись:

– Ладно, проехали…

Что-то в лице этой женщины вызвало в Сейфуле ощущение бесконечной жалости. Это было правдой – сердце кольнуло даже страданием за нее. И довольно сильно. Вот собой он был недоволен – увалень какой-то, не кавалер. Недостает слов, которыми надо выразить свои чувства. Он теперь, в эти минуты, вполне ощущал, что эта женщина нужна ему не только для секса. А вообще – может быть, даже для жизни… Если бы он был несудимый, а она – вышедшей на свободу зечкой, он бы ей все простил и пригрел на своем сердце…

– Что с вами? – спросила Анна Михайловна. – У вас опять такое лицо!

Он повернул к ней голову, поглядел на нее, заглянул в ее черные, сверкавшие в эту минуту глаза, попробовал усмехнуться, но не смог – был мрачен как ночь и задумчивым очень.

Хозяйка попробовала было спросить:

– О чем это вы сейчас думали? – расскажите.

Но Кашапов пробормотал ей в ответ с самою кислою миной что-то неопределенное.

– Вы верно устали и спать хотите… Я постелю вам здесь, на этом уютном диванчике… – она помедлила, поймала его сомнение, поспешно добавила – Да вы не замёрзнете! У меня летняя кухня, знаете, как берлога. Тут одной теплоизоляции столько…

Сейфула посмотрел на миниатюрный диванчик, скорее похожий на широкое кресло, и покачал головой:

– Удобнее будет на полу.

– Он раскладывается. Помогите мне.

Разложенным, диван мог вместить не только Кашапова – как минимум, места было для двоих.

Не желая мешать хозяйке, Сейфула вышел на террасу, прислонился виском к шершавому стояку. В небе зажглись звезды – было поздно и совсем смеркалось; во тьме вдали светили огни какого-то города. Воздух остыл, было немного зябко… Сзади послышались шаги – вышла Анна Михайловна в домашнем халате. С виду хозяйка была спокойна, хотя голос её вибрировал.

– Ну, как думаете, не замёрзнете? – спросила она. – Не шибко прохладно будет?

Сейфула что-то пробормотал, конфузясь – рукой он держался за перила веранды и свет из дома как раз ярко освещал сейчас тюремную наколку. Но Анна словно бы не замечала её.

– Как вам настоечка моя? Кружит голову? Может еще налить?

– Н-нет… Я не знаю…

– Ну а кто может знать? Вы стесняетесь? А взгляд ваш такой страшный бывает порой – почему?

– Не знаю. Порой и сам себя боюсь.

– Серьезно? Вы трус?

– Наверное, нет. Трус это тот, кто бежит от опасности, а я еще ни от кого не бегал.

– Вы крепкий парень, я заметила. Вам приходилось с кем-нибудь драться?

– Много раз… и даже не пустыми руками.

– Как это?

– Палкой, кастетом, дужкой кровати или заточкой…

– Заточка это что-то типа ножа? Так вы же могли убить человека.

– Убить можно и кулаком…

– Я бы не хотела быть мужчиной…

– Так и не все мужики дерутся – иные в милицию звонят.

– М-да… Теперь уже не стреляются из пистолетов, как раньше… по-благородному. А вы умеете стрелять?

– Из пистолета? Никогда в руках не держал. Из ружья могу.

Ее серьезный вид при таком разговоре, несколько удивил Сейфулу – зачем она его о таких вещах пытает? Он чувствовал, что не для этого она пришла к нему в начале ночи в домашнем халате, под которым угадывалось обнаженное тело. Но не находил слов, чтобы завлечь ее в объятия.

– Спокойной ночи, – сказала Анна Михайловна, но не двинулась с места.

В темноте террасы лицо ее трудно было разглядеть – волнуется она? грустит? чего-то ждет от него? Если бы Кашапов был постарше и имел побольше опыта общения с женщинами, может быть, он разгадал причину ее ночного визита. Хотя, конечно, он догадывался… Что-то ему в душе подсказывало…

Но не было самого главного – отправной точки.

Сейфула вдруг ужасно покраснел – хотя кто бы заметил в такой темноте! – чуть отступил назад и вдруг охрипшим голосом выдавил:

– Иди ко мне.

Анна Михайловна пожала плечами:

– Я думала, ты не решишься.

Она больше ничего не произнесла, повернулась спиной и пошла в комнату. Уже в коридоре шедший следом Сейфула увидел – она развязывает пояс халата. На пороге одним движением сбросила с плеч одеяние, представ в полумраке во всем великолепии своей наготы. В следующее мгновение она юркнула под одеяло…

Кажется, сама темнота позвала его ласковым шёпотом: «Иди ко мне».

Анна спала, когда он ушёл из этого домика, как вор, не прощаясь – тихо ушёл, половицей не скрипнув. По дороге брёл словно сомнамбула, часто натыкаясь на лужи. Добрался до полустанка без всякой надежды на электричку. Но в той стороне, куда она шла днем, светился багрянцем горизонт – наверняка город.

Сейфула долго шел по рельсам, пока вдали не показались огни. А потом мелкие домишки окраины.

Нет, зря он ушёл. Какой страх, какая холера погнала его прочь?!

Теперь надо искать вокзал, как место на ночлег.

Он с рельсов сошел по нужде и притулился к забору. В доме за ним распахнулась форточка. И хриплый, прокуренный голос спросил:

– Чево ползаешь, вошь дровяная?

– Ничего. Спи давай, хозяин. Я проходом…

Зажёгся свет в маленьком окошке, потом тень его заслонила – хозяин разглядывал Сейфулу. А потом и просверк жёлтый лёг от входной двери, и калитка скрипнула. На мужчину глядел бородатый дед в ватнике, бязевых кальсонах и исподней рубахе – морщинистые ноги в резиновых калошах.

Может быть, он разглядел наколки? Может, просто учуял – звериным нюхом?! Густо прохрипел:

– Сиделец? Скитаешься? Нехде переночевать?

– Да.

– Заходи. До утра приму.

И широкую спину показал бесстрашно, зашаркал калошами по дорожке. В эти спину и ватник Сейфула спросил с наигранной дерзостью:

– А не боишься, дед? Придушу да ограблю.

– Всякой твари – свой срок! – откликнулся старик, не оборачиваясь. – А грабить можешь тока хрен свой, коли найдёшь. Больше нечего грабить у меня…

В сенцах хаты было тепло – видать, самодельное отопление с газовой печкой. Топчан, старое одеяло, подушка серой ткани.

Старик морщинистой рукой показал: «Вот для тебя» и прибавил:

– В избу не ломись. Глуховат я, да и сплю крепко.

И скрылся за тяжелой дверью, наглухо задвинув щеколду.

Утром хозяин пригласил разоспавшегося Сейфулу к столу. Глазунья со щедрыми шматами сала, маринованные огурчики, дольки луковицы, черствый хлеб, самогон…

– Не беглый?

Кашапов предъявил справку об освобождении.

– Не нашенский, стало быть… Куда путь правишь?

– К корешу еду лагерному – может, подскажет, где какую работу найти; как с жильем устроиться. Домой… – Сейфула на миг задумался – …не хочу! Там мать, сестры замужние… правильные все – будут стыдиться, корить-совестить, а я уж не маленький…

– Бугай ты здоровый! За что сидел-то?

– Тебе правду сказать или соврать?

– Ну и молчи – меньше знаешь, крепше спишь… Ты наливай да пей, не стесняйся. Хоть дело твое и бесконечно важное – друга достичь, но я рассудил: у зятька моего на автостанции есть забегаловка придорожная, – старик скрипуче хехекнул, издав своеобразного тембра смешок. – «Вдали от жен» называется. Мог бы ты ему там сгодиться. Баил, что рук не хватает и толкового парня…

– Опять криминал? Нет, хватит. Против закона не пойду…

Старик игнорировал его вопрос.

– Ты не хватай вожжу, покуда не запряг… Быстрый какой. Ты теперь посиди за столом – поешь, выпей вдосталь и спать ложись. Внучок прибежит проведовать – он меня кажный день проведат – я его на лисапетке на автостанцию отправлю. Передаст, что надо – может, к вечеру и зять мой явится, коли соизволит… Он сам такие дела решает. Если сладите, будет тебе и ксива, и хаза, и дело с баблом…

«Черт!» – подумал Кашапов. – «Не этого ведь хотелось. Может, к Анюте снова вернуться? Да поди теперь не найти – удрал, как тать в нощи, не разбирая дороги…».

Тоскливо наплескал себе полстакана мутного самогона, выпил – ладно, посижу-подожду, может, сама судьба велит мне остаться здесь. Допью самогон, спать завалюсь…

Голову уж сносило.

Откуда-то издалека стариковский ворч:

– Жестокая наша страна! И люди все – сволочи! Чуть оступился человек и, ну, его всем миром травить – бессовестно, подлым образом прямо-таки преследуют. Было так, так и будет. Я тебе скажу – за границей все наоборот: там живут в свое удовольствие.

– А ты был за границей?

Дед заскрипел противным смешком:

– Телевизор смотрю.

– И что там показывают?

Лучше бы Сейфула не спрашивал.

Старик снова поплел свою агитацию:

– Хорошо за границей живут – лучше нашего. Нам далеко до них… А ты пей-пей, мало будет – еще принесу.

Сейфула чувствовал – еще глоток и никто ему тоже не нужен будет: ни Анюта, ни Гаврик, которого на зоне он звал «ацухой»… Что, теперь у него новый батяня будет?

Набычившись, посмотрел на хозяина – шею бы тебе свернуть, старый хрыч!

– Пей-пей, до вечера успеешь проспаться. Зять мой шибко не любит пьяных. Он отчаянных любит и послушных.

Сейфула послушно выпил. А старик опять засмеялся. Дальше все поплыло…

Очнулся Кашапов, как и предсказывал хозяин, под вечер. У топчана на табурете сидел незнакомый мужик – нерусский по виду. По бороде его роскошной с серебряной вязью седины можно было дать лет пятьдесят ему – но что-то подсказывало Сейфуле, что южанину этому лет сорок с небольшим. Об этом свидетельствовала кожа лица смугловатая, туго натянутая, чистая – почти без морщин. Прямой и красивый, с выпуклыми ноздрями нос рассекал лицо от большого лба, обрамлённого жёсткими чёрными волосами. Глаза чёрные смотрели тяжеловато, повелительно.

– Работу ищешь?

Говорил он, как ни странно, почти совсем без какого-либо акцента.

– К корешу добираюсь… – ответил Сейфула, прикидывая про себя, как к седобородому обращаться, да какую долю уважения выказывать; но тот помог сам.

– Меня Ираклием зовут.

– Понял. А меня – Сейфула! Вот, немного застрял в ваших местах.

– Что у кореша для тебя кубышка припрятана? – с легкой усмешкой спросил Ираклий – Везде надо работать. Одно дело зона, где можно пайкой делиться, другое гражданка – где каждый сам за себя. Мне сейчас позарез человек нужен, завтра найду – не возьму, хоть запросись. А к корешу еще успеешь – бабла заработаешь и сгоняешь.

– В чем работа твоя?

– В кафе на автостанции мне пацан нужен. Крепкий, нетрусливый. Где надо – быть вышибалой, ящики с товаром поворочать, воды принести… Короче, жить, сторожить и служить на совесть. За это – жилье, рубон и бабло… Синявки там ошиваются – тебе секс бесплатно…

Забавно произнёс он это слово, протяжно и уважительно.

Сейфула почесал кожу за ухом – раздумчиво.

– Почему я?

– Выбора нет, а человек нужен. Не приживешься – уйдешь. А я, может, к тому времени найду подходящего. Хотя не пойму, чем тебе у меня может не понравиться?

– Не обманешь, насчет зарплаты?

– А смысл? Сотню-другую сэкономить и нажить себе зека врагом?

– Это верно – я обид не прощаю.

– Ну так что – по рукам, Сейфула? Для меня ты человек по всем статьям подходящий. Может, и корешами станем. Я преданных людей ценю.

Мужчины смежили ладони, вглядываясь друг другу в глаза.

– Прям сейчас и поедем?

– Да. А что тянуть? До темна введу тебя в курс дела и хоть сегодня дома заночую.

– Что, сильный бардак у вас тут ночами?

– Не то слово! Таксопарк рядом. Таксисты, бывает, свои непонятки выясняют… Которые из дальнобоев, те тоже хороши, краёв не видят… Клиенты бывают скандальные. Но ты ж не из робких.

– Да.

– И силенкой не обижен.

– Подковы гну.

– Постарайся только до смерти никого не воспитывать – так, к порядку призвать, приструнить, если что… – Ираклий усмехнулся, показал зубы: как не странно, ни одной коронки. – Главное, чтобы не смотались, нерасплатившись.

– Ствол дашь? – дерзко, посмотрев в непроницаемые глаза под набрякшими веками, спросил Сейфула.

Ираклий встал. Штиблеты, модные, на толстой подошве, с рантом – похоже, сшитые на заказ, заставили чуть прогнуться доски пола. Сделал два больших шага в сторону прихожей, где висела его кожанка, и оттуда бросил небрежно, но твёрдо:

– В каморке охранника под матрасом обрез припрятан – но это на крайний случай.

Какое-то время после ухода Ираклия Сейфула ещё сидел на топчане, бессмысленно уставившись на пустой табурет с кружками древесный сучков. Странный гость, казалось, придавил его к месту, гирей повис на ногах – не давал встать. Стряхнув наваждение, он поднялся, обулся и через сени вышел во двор.

Ираклия уже след простыл. Дед курил папироску, присев на край старой лавочки у заборчика. Улица спускалась вниз, петляя, поблёскивая лужами меж щебнёвых промоин.

Не оборачиваясь, дед сообщил:

– Чортов тупик это, парень. Такое вот место. Богом забытое.

Совсем не география интересовала Сейфулу. Он требовательно коснулся рукава старого ватника.

– Это зять твой? Он кто – грызун или хачик?

Старик снова издал свой неповторимый смешок – будто грецкий орех расколол:

– А он сам не знает. Отец – из грузинских князьёв, большой человек в Тбилиси был. Мать – цыганка.

– Цыганка? – ещё больше удивился Сейфула.

– Чистой воды. Красивая была, карточку показывал.

– А по-русски…

– Он с детства в Москве у бабки жил. Учился там, дочку мою встретил, женился… В министерстве работал. Ты бы тоже по-нашему так выучился говорить.

Сейфула хмыкнул. Расспрашивать, каким бесом старик, имея дочку в Москве, оказался тут, или как министерский деятель перелетел с московского Олимпа в это захолустье не хотелось.

Старик, сурово посмотрев на Сейфулу, проговорил:

– Ты ему не ври только, парень. Не любит он этого. Иди, в машину садись – Ираклий сейчас выйдет.

Белая иномарка стояла перед домом.