- -
- 100%
- +
Исповедь
Агата Астровская
Оглавление
Предисловие
Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Глава 32
Глава 33
Глава 34
Глава 35
Заключение
Благодарность
Предисловие
Эту книгу я писала не для тебя.
Я писала её для нас. Для той версии тебя, которая существовала в моей голове. Для той версии нас, которая могла бы быть, если бы ты не сломал меня. Для того времени, когда я ещё верила, что любовь — это не боль, не тишина в ответ на мои слёзы, не проверки телефона, не измены, которые ты называл «не великими».
Ты стал для меня вселенной. Ты крутился и крутишься у меня в голове каждый день, каждый час, каждую минуту. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, я чувствую тебя рядом. Слышу твой голос в шуме ветра. Вижу твои глаза в темноте. И это самое страшное — потому что тебя нет. Потому что ты ушёл. Потому что ты оставил меня с той пустотой, которую сам же и создал.
Я не смогла написать много, хотя, возможно, у меня есть дар. Но каждое слово давалось мне через боль. Это было как вытаскивать осколки из собственного сердца — по одному, с кровью, с дрожью в руках, с чувством, что я теряю себя на каждой странице. Я перечитывала написанное и задыхалась. Я возвращалась к тем дням, когда мы были счастливы, и не могла дышать. Я возвращалась к тем дням, когда ты был холоден, и снова умирала.
Я не знаю, прочитаешь ли ты это до конца. Я не знаю, хочешь ли ты знать, что я чувствовала. Я не знаю, важно ли тебе вообще что-то из того, что я пишу. Но я прошу — прочти. Это моя последняя просьба. Не для того, чтобы ты вернулся. Не для того, чтобы ты пожалел. Не для того, чтобы ты снова сделал вид, что ничего не было.
А для того, чтобы ты знал: я любила тебя по-настоящему. Так, как ты не умел любить. Так, как ты, возможно, никогда не полюбишь. Книга написана и правда плохо, ибо опыта не было совсем, но я написала так, как смогла, пересилила боль и вынесла на бумагу. Здесь все, что осталось в моей памяти, все, что я могла рассказать.
Я пишу это не для тебя. Я пишу это для нас. Для того, что мы могли бы быть. Для того, что мы потеряли. Для того, что я пытаюсь отпустить, но не могу.
Это — моя исповедь. Моя последняя глава о нас.
Прочти. Просто прочти.
Помните! Я не редактор, да и не писатель.
Пролог
Здравствуйте.
Вы меня не знаете.
И мою историю — тоже.
Не уверена, что вы готовы к тому, что вас ждёт.
Я не из тех, кто влюбляется часто.
Да что там — почти никогда.
Жизнь у меня обычная: семья, всё на своих местах.
Особых травм детства нет — хотя сейчас это вроде как модно?
Если ответ «да» — ну, есть одна проблема: гиперопека.
Но в целом всё вполне себе:
художка, музыкалка, школа, плохая компания.
И наконец — первая любовь.
Не думаю, что кто-то удивится:
в моей жизни и правда долго не происходило ничего интересного.
До некоторых событий.
Мне восемнадцать.
Внешность почти не изменилась.
А хотя… всё же.
Те же крашеные блондинистые волосы,
большие глаза, очки и худощавое телосложение.
Комплексы с детства.
Иногда грубость, иногда смирение.
Эта история — не только обо мне.
Но и о людях, которые меня окружали.
С некоторыми из них вы ещё успеете познакомиться ближе.
Помните!
Это не только история любви.
Это история пытки, которая вскоре кончится.
Если вы всё же решите читать дальше — готовьтесь.
Эмоциональные качели гарантированы.
И только не говорите, что вас не предупреждали.
Глава 1
Недавно я перешла в десятый класс. И боже мой — это было волнительно. Кажется, что ты вдруг повзрослел, начинаешь многое осмысливать, скрываешь подростковые переживания, чтобы не тревожить родителей. Новые люди, новые ощущения.
Сентябрь выдался тревожным: солнце ещё светило по-летнему, но ветер уже срывал первые жёлтые листья и бросал их под ноги. По дороге в школу я смотрела на свои кроссовки и чувствовала, как внутри поднимается волна — то ли страха, то ли предвкушения. Воздух пах яблоками и уходящим теплом. В свои четырнадцать я была ещё той «плохишкой». Не слушала родителей, проводила время в компании, которая тогда казалась мне хорошей, а на деле — не очень. Если вы, конечно, не считаете, что курение, выпивка и тусовки — это очень круто. Набравшись хоть какого-то опыта и осмыслив свои поступки, я поняла: жизнь должна строиться иначе.
Так встречайте — десятый класс. Всё начиналось как в дешёвой подростковой мелодраме: знакомство с новыми одноклассниками, привыкание к тому, что рядом нет моих лучших друзей — Маши и Кати.
Маша, или как я её называю, Мария Николаевна, перешла к нам в восьмом. И каким-то образом мы сразу поймали коннект, который впоследствии перерос в крепкую дружбу. По правде говоря, мы взрослели вместе: пили, говорили по душам, даже устроились на одну работу летом. Она очень красивая: высокий рост — около ста семидесяти пяти сантиметров, длинные светлые волосы, которые с возрастом стали чуть темнее и приобрели тёплый медовый оттенок, большая грудь и янтарно-голубые глаза. В них было что-то одновременно дерзкое и печальное, как у девчонки с обложки, которая уже всё повидала. Для многих она была эталоном привлекательности.
После девятого класса Маша решила связать жизнь с кинологией. Я никогда не видела её такой счастливой — будто профессия вдохнула в неё новую жизнь. Она с детства увлечена животными, особенно собаками. Здесь надо отдать должное её отцу: это он воспитал в ней такую любовь к четвероногим друзьям. Теперь она учится в техникуме, который находится, правда, за тридевять земель. Ладно, это шутка — всё не так плохо. Но если подумать: разве каждый из вас готов к ежедневным поездкам на другой конец города? Мне бы не позволила лень. Хоть я и переживаю за её нагрузки, всё равно рада за неё. Найти дело по душе — трудно. Есть столько творческих людей, которым быстро надоедает их сфера деятельности. Может, и по этой причине я осталась в десятом — просто не знаю, с чем связать свою жизнь.
Личная жизнь Маши достойна поэм и трактатов. Вместе с ней я переживала и сладость, и горечь подростковых отношений. Но об этом позже.
Катя — человек, с которым мы дружим с седьмого класса. Она высокая, около ста семидесяти семи сантиметров. Волосы сейчас под каре, тёмно-каштановые, с медным отливом на солнце. Глаза — ярко-зелёные, как у кошки, которая наблюдает за тобой из темноты. В них всегда спокойствие и немного насмешки. Для некоторых она может показаться «пацанкой», но, узнав её поближе, понимаешь: это чистая форма, исключительная броня, за которой прячется маленькая девочка, ищущая опору и преданность в людях. Личная жизнь Катя скудна: за семнадцать лет был один парень. И я иногда задаюсь вопросом — это был прикол или правда? В любом случае Катя относится к отношениям серьёзно, за что нельзя её не похвалить. В наше время «пикмух» и прочих странных персонажей, это редкость. Катя очень целеустремлённая, на неё всегда можно положиться. Я часто восхищаюсь этой чертой: что бы она ни попросила — сделает, даже под дедлайном. Она всегда казалась мне человеком, в жизни которого есть место машинам и песням Фараона. Вот такая она в моей памяти.
Катя решила идти в десятый. Думаю, из высшего образования — она собирается в Питер после окончания школы. Я очень восхищаюсь, ведь у меня гиперчувствительность к переменам, тем более таким глобальным. Думаю, что я бы никогда не смогла так поспешно сжечь мосты и уехать в незнакомые города. На самом деле мы с Лизой противоположности. Хотя бы в предметах: она учится в классе технарей, а я — человек искусства и поэзии, гуманитарий.
Когда я пришла в десятый, у меня случилось несколько срывов — прямо на уроках. Неконтролируемый заряд горя и тревоги в одном флаконе. Перемены для меня — ужас вселенского масштаба. Несколько дней я находилась в некоем коконе, осознавая свою жизнь. Хоть Катя и была в параллельном классе, а Маша всегда на связи, мне было одиноко. За все годы, что они были рядом, я забыла, что значит слово «одиночество».
Один срыв случился на первом уроке английского. За окном моросил мелкий дождь, и капли разбивались о стекло, словно кто-то плакал вместе со мной.
Учительница — Елена Константиновна — вошла в класс тихо, но её присутствие заполнило комнату мгновенно. Она была невысокой, с коротким каре, которое обрамляло её лицо, и пушистыми, слегка непослушными волосами, словно она только что сняла шапку — или специально создавала этот лёгкий творческий беспорядок. Её ресницы — длинные, густые, явно наращенные придавали взгляду неестественную, почти кукольную выразительность. Но глаза под ними смотрели жёстко, без намёка на мягкость. Она носила строгие костюмы и платья ниже колена, а на шее всегда висела тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской в виде раскрытой книги. Голос у неё был низкий, чуть с хрипотцой, и когда она говорила, казалось, что она не объясняет, а выносит приговор.
— Здравствуйте, садитесь. — Она обвела класс долгим взглядом, задержавшись на каждой парте, словно проверяла, все ли на месте. — Начнём сразу с главного: дисциплина, подготовка к контрольным, экзамен в конце второго семестра. Никаких поблажек.
Я сидела на второй парте одна и слушала её требования, чувствуя, как внутри нарастает холод. Не скажу, что не испугалась — даже напротив, была в ужасе. До этого нас учил преподаватель, которому было почти всё равно на наш уровень знаний. А тут — такая Горгона.
Мой взгляд рассеянно бродил по классу и остановился на портрете Оскара Уайльда. Длинноволосый ирландец смотрел на меня с лёгкой грустью, его бледное лицо выделялось на тёмном фоне. Наши взгляды соприкоснулись, и я вдруг почувствовала долю понимания, почти сожаления. Он будто принимал мою боль. На одну секунду я опешила — мысленно общаюсь с куском картона? Но портрет не был просто картонкой. Он стал знаком силы. Сразу вспомнился «Дориан Грей»: молодой человек, который хотел жить вечно и запечатлел свою душу в картине. Я бы не хотела такой судьбы, хоть у Дориана и была увлекательная жизнь — сплошные кутежи.
Пока я мечтала и вспоминала прозу Уайльда, по щекам незаметно покатились слёзы. В этом было что-то ностальгическое, болезненное, берущее за душу. Но не думаю, что кто-то из сидящих в классе понял мою истерику правильно.
— Лиза, ты слушаешь? — Голос Елены Константиновны прозвучал как удар хлыста.
Я подняла голову и встретилась с её кукольными глазами. Она смотрела строго, бровь чуть приподнята.
— Я напугала тебя? — спросила она, уже тише, но всё так же жёстко.
— Нет, всё хорошо, — выдавила я.
— Тогда продолжим, — отрезала учительница, ещё раз взглянув на мои мокрые от слёз глаза.
Несколько ребят обернулись и с недоумением вернулись к своим делам. Меня это даже повеселило: лучше, чем если бы они начали допытываться, что случилось. Неправда ли, мне не нужно столько печали? И ведь никто от меня не отказывался — близкие были рядом, только теперь не за одной партой, не в паре сантиметров, а чуть дальше.
Вскоре всё пошло своим чередом, и тот срыв стал последним. Словно та осенняя тоска вылилась вместе со слезами, и на смену ей пришло тупое, но спасительное «придётся жить дальше».
Хоть коллектив изменился, многих я всё же знала. Кто-то был из моего прошлого класса, кто-то с параллели, а кто-то совсем новенький. Не знаю, каким волшебством, но жизнь свела меня с одной из девочек — новенькой Миланой.
Не думайте, что я была одинока до встречи с ней. В классе были люди, с которыми я хотела общаться. Например, Варя: светлые карие глаза, мягкие и внимательные; средний рост, лёгкая полнота, которая делала её по-домашнему уютной, и милая улыбка, за которой скрывался лидер чистой воды. Она не «душнила» — она просто справедливая и честная. Варя чем-то схожа с Лизой: не внешне, а внутренне — те же лидерские замашки, преданность, умение говорить прямо. Хотя эти девушки отличаются, они очень добрые и ласковые, если узнать их чуть ближе.
С Варей мы вместе ходили в художественную школу с ранних лет. Хоть тогда мы и не общались, со временем открылись удивительные точки соприкосновения: увлечения сериалами, фильмами, вкусы в одежде и, конечно, талант к рисованию. В моей истории Варя заняла позицию слушателя и поддержки — особенно в моменты, когда мне хотелось зарыть голову в песок и ждать конца света. Варя хочет пойти на врача. Возможно, это странно, но когда-то я тоже мечтала стать врачом — но в какой-то момент поняла, что не справлюсь с ответственностью. Поэтому я искренне восхищаюсь и буду восхищаться характером своей подруги.
Не думайте, что я осталась серой мышкой, как в дешёвых драмах. Я всё равно заводила знакомства и не пыталась строить из себя литературного гения, сидя на последней парте с синими кругами под глазами от недосыпа. Я не думала, что буду знакомиться с новенькими, но такова судьба: на дороге возникла новая загадка, которую мне ужасно захотелось разгадать.
Милана. В мою жизнь она влилась спокойно, будто заведомо имела ключ от моей замкнутой души. Брюнетка невысокого роста с курносым носиком и пронзительными, до мурашек, глазами — тёмными, как вишня, с длинными ресницами. В её взгляде было что-то кошачье: то прищур, то внезапная теплота. Говорила она тихо, но метко, и каждое слово будто ложилось точно туда, куда надо. Наша встреча будто была спроектирована — словно кто-то специально её придумал. По правде, я совсем не заметила нашего сближения: Милана словно сама собой влилась в мою историю, а я и не сопротивлялась. С первых дней учёбы в десятом классе она сидела рядом так спокойно, что остальное время, которое раньше казалось мне тревожным, стало комфортным и привычным.
Если вы подумали: «Вот, нашла себе замену», — вы глубоко ошибаетесь. С ней стало намного комфортнее, но люди — они несравнимы. Вы тоже это поймёте. Просто нужно немного терпения.
Вы думали, история кончится на этих фигурах? Спешу разочаровать. В моей жизни появился ещё один немаловажный человек — чуть позже остальных. Его зовут Никита. Как я узнала, он учился на параллели со мной. Хоть это и странно, я никогда не замечала его в школьных коридорах, хотя мы с Лизой и Машей постоянно болтались на каждой перемене.
Никита — худощавый, с заметными скулами и короткой стрижкой. В нём было что-то несуетное, даже ленивое. Но глаза — до боли красивые, глубокие, голубые, как северное небо. Когда он смотрел на тебя, создавалось впечатление, что он видит чуть больше, чем ты хочешь показать. Впервые мы заговорили на одном из уроков. Тема была до слёз глупой: требования Елены Константиновны по английскому. Он молчал, я заговорила первой — сумбурно, слегка иронично. И как только он поднял на меня глаза, я поняла значение слова «интроверт». Никита не славился разговорчивостью и любовью к душевным копаниям. Но тогда я не знала, насколько этот человек способен совместить в себе качества психолога, слушателя и хорошего друга, на которого можно положиться.
Так начинался мой десятый класс. За пазухой — близкие люди, новые друзья. За окном медленно умирала осень, уступая место первым заморозкам, а я чувствовала — это только начало.
И будущее обещало быть светлым.
Пока мне не поступило одно приглашение.
Глава 2
Помаленьку наступала зима. Я ждала этого кануна Нового года — той атмосферы праздника, когда даже сибирские морозы становятся сладостным моментом. Город постепенно накрывала шапка белого снега, и к утру он искрился так, что слепило глаза. Под ногами хрустел лёд, и каждый выдох превращался в маленькое облако пара, которое тут же таяло в холодном воздухе. Дороги стали скользкими, фонари по вечерам горели жёлтым, мягким светом, и казалось, что мир замер в ожидании чуда.
Осень проходила как обычно — скучно, но спокойно.
Однако это спокойствие нарушил один из моих новых одноклассников. Его звали Марк.
Худощавый, высокий, в очках, со светлыми волосами почти до плеч — он был довольно интересной личностью. Хорошо знал историю, жутко любил музыку и даже создал свою музыкальную группу, что меня искренне удивило. Мы начали общаться с глупой переписки — будто бы из-за вопроса по домашнему заданию, а потом просто так.
— Слушай, а ты поняла, что по алгебре задали? — написал он однажды вечером, когда за окном уже мела позёмка.
— Не совсем, — ответила я, хотя всё прекрасно поняла.
Так мы общались довольно долго, пока я не стала замечать его намёки в мою сторону. Он смотрел на меня на уроках так пристально, что я чувствовала этот взгляд спиной. Он хороший человек, но я никогда не воспринимала его больше чем друга. На фоне таких разногласий мы почти прекратили общение, хоть намёки поступали ежечасно, а его обычное хобби — «гляделки» на меня в школе — никуда не делось.
Будни шли как всегда: уроки, школьные сплетни, от которых иногда открывался рот. С Миланой мы часто рассуждали на тему её парня Максима, который вёл далеко не самый порядочный образ жизни. С Никитой обсуждали насущные вопросы и локальные шутки. С Машей же всё было веселее: диалоги о её новых одногруппниках, о новом посте старосты, к которому она ещё не могла привыкнуть.
Маша долгое время славилась некой социофобией в школе, но теперь занимала почётное место старосты и стала компанейским человеком — что не могло не радовать. Лиза мгновенно влилась в коллектив, будто судьба решила наградить её комфортным социумом. Хоть многих из нас уже не связывали узы одного класса, мы всё равно оставались близкими.
На осенних каникулах мы встретились с Варей. Как ни странно, встреча вышла очень комфортной: мы съели целый торт, снимали тренды, обсуждали новых одноклассников и, конечно, посмотрели одну из моих любимых антиутопий. За окном шёл мелкий, колючий снег, а в комнате горели гирлянды, и казалось, что время остановилось. Осень прошла весело и спокойно.
Зима уже наступала. Я никак не могла предположить, что мне поступит интересное и даже заманчивое предложение от одного из учителей.
Ноябрь двадцать четвёртого года. Снова урок русского языка.
За окнами было серо и промозгло. Низкое небо давило на крыши, снег лежал серыми сугробами, и казалось, что сам воздух застыл в ожидании чего-то тяжёлого.
Я люблю литературу и пылаю к ней смиренной любовью, но того же не испытываю к нашему преподавателю — Елене Николаевне. Она мнит себя великим учителем, но если величие значит унижение, то я лучше застрелюсь. Пик наших отношений пришёлся на девятый класс, когда я по своей глупости решила сдавать литературу. Тогда я получила о себе много нелестных комментариев. Часто прокручивается в моей голове фрагмент: бездушные глаза, прикрытые вуалью накладных ресниц, смотрят на меня из-под тёмных очков со странной примесью ненависти и отвращения.
— Ты не сдашь, — сказала она тогда. Её голос был холоднее, чем февральский ветер. — И позоришь меня. Только причёсывай свои маслянистые волосы, покрытые точно снежинками перхотью.
Она говорила это медленно, смакуя каждое слово, и не отводила взгляда. Я сидела, боясь пошевелиться, и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Сколько раз я пыталась переубедить её — попытки были тщетны. Но близился экзамен. Не каждый примет близко к сердцу упрёки, но я была исключением: мне было больно от каждого слова. Словно каждое слово кололо меня иглой, как Принцессу Аврору.
— Вы меня не знаете, — прошептала я однажды, но она услышала.
— Что ты сказала? — Её бровь взлетела вверх, ресницы дрогнули.
— Ничего, — ответила я и опустила глаза.
После результатов экзамена Елена Николаевна сменила ненависть на милость. Не думаю, что она ожидала от меня написания экзамена на максимальный балл. Но реальность такова: этот экзамен открыл для меня обуздание новых черт её характера — доброту и ласку. Хотя, возможно, это стоит называть лицемерием. В тот момент мне было всё равно: я доказала не только ей, но и себе, что значу хотя бы крупицу в мире необузданной и порой интимной литературы.
В один из обычных пасмурных дней, когда за окнами мела позёмка и снежные вихри кружились у самой земли, Елена Николаевна вызвала меня на разговор. Я не думала, что в этом разговоре меня будут наказывать. Напротив — входила в её кабинет с интересом, неким азартом.
В кабинете пахло старыми книгами и пыльными жалюзями. На столе горела настольная лампа, бросая жёлтый круг света на стопку тетрадей. Елена Николаевна сидела прямо, сложив руки перед собой. Её накладные ресницы отбрасывали тени на щёки, и от этого взгляд казался ещё более пронзительным.
— Елена Николаевна, вы хотели меня видеть? — спросила я, остановившись у порога.
— Да, Лиза, заходи. — Её голос был ровным, почти приветливым. Она указала на стул напротив. — Садись.
Я села, не зная, куда деть руки.
— Сейчас у нас будут проходить олимпиады, — продолжила она, не отводя глаз. — Я намерена отправить тебя на литературу.
Она сделала паузу, будто ждала моей реакции. В кабинете было тихо — только часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды.
— Что думаешь? — спросила она, чуть приподняв бровь.
Олимпиада показалась мне интересным предложением. Это хоть немного скрасило бы мои серые будни, поэтому я без задней мысли согласилась.
— Да, конечно. Хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Тогда на днях состоится школьная олимпиада, дальше — городская и региональная. — Она говорила медленно, словно взвешивала каждое слово. — Думаю, ты в курсе?
Я кивнула, боясь перебить.
— Да, Елена Николаевна, я всё помню отлично.
— Значит послезавтра, — она понизила голос, и в нём появилась металлическая нотка. — Жду тебя на школьном туре. Не опаздывай.
— Хорошо, — сказала я и поднялась.
Дверь в кабинет захлопнулась за мной с глухим стуком. Я осталась наедине со своими мыслями в пустом коридоре. За окном всё так же мела позёмка, и казалось, что весь мир сжался до размеров этого серого, холодного дня.
Меня охватила сначала гордость за себя — я такая молодец, а кого-то не стали отправлять на олимпиаду. Я шла по коридору и улыбалась своим мыслям. А затем — ощущение тревожности. А что, если я не справлюсь? Что, если провалюсь?
Эти два дня я решила повторить всё, что знаю, и выплеснуть это на бумагу.
На школьном этапе не было ничего трудного: несколько сочинений, тестовые задания. Класс, где проводилась олимпиада, был холодным и плохо освещённым. Из окон дуло. Я сидела за отдельной партой и старалась решать всё сама, дабы не облажаться перед учителем. Но, повернувшись, заметила, что все, кто также выполнял задания, просто списывали. Кто-то украдкой листал телефон, кто-то заглядывал в шпаргалку.
И тут меня одолели сомнения. «Может, тоже списать? — мелькнуло в голове. — А вдруг они напишут лучше просто потому, что у них есть ответы?»
Но я отогнала эту мысль. Расправившись с работой, с чистой совестью пошла домой. На улице было морозно, снег скрипел под ногами, и пар валил изо рта. Я смотрела на свои следы и думала о том, что сделала правильно.
Через несколько дней проверка олимпиады закончилась. Елена Николаевна снова вызвала меня к себе.
Я вошла в кабинет с колотящимся сердцем. Она сидела за столом, листая мою работу. Её лицо было непроницаемым.
— Заходи, — сказала она, не поднимая головы. — Я проверила твою работу. Написала ты неплохо.
Она подняла глаза. В них не было ненависти — только холодное, оценивающее спокойствие.
В моей голове была только одна мысль: «Это нормально? За похвалу ей машину надо купить, но и то не факт, что похвалит».
— Значит, смотри, — она отложила работу в сторону. — Двадцать девятого ноября на городскую олимпиаду тебя будут сопровождать. Подходи к школе к восьми утра. Не опаздывай, — повторила она, и в голосе снова появилась та же металлическая нотка.
— Я поняла, спасибо, — сказала я и вышла.