- -
- 100%
- +
Глава 1
На конце ржавой трубы, изогнутой, как ручка трости зловещей старухи, болталось ведро, его былой белизны уже не угадать, оно отдавало желтизной старого ногтя, а вместо ручки ходила ходуном толстая алюминиевая проволока. Сашка, квадратный парнишка с мокрыми висками, всем корпусом навалился на рычаг, тот заскрипел, застонал, но поддался.
А потом труба выдохнула, свистяще, хрипло, и ледяная струя с грохотом плюхнулась в пластмассовое нутро. Воздух вокруг схватился морозным ожогом, на метр разбежалась колючая свежесть, и кожа у каждого на мгновение выдохнула, будто ей дали глотнуть кислорода после вечной духоты.
Аккуратно, придерживая, трясущееся от напора воды, хлипкое ведро, Соня, старается ловить холодные капли, выбивающиеся из шумного потока, и пока они не успели нагреться, растирает их по вспотевшим рукам, лицу и шее.
‒ Да я сейчас просто сдохну! ‒ сипит Сашка, наливаясь багрянцем, и из последних сил удерживает рычаг в повиновении, пока ведро не перехлестывает через край, вода уже хлещет через борта, заливает ноги ледяным безумием, но рычаг все не отпускает, будто знает, что даже этой потопной щедрости мало, чтобы смыть эту липкую душность.
Соня, ничего не ответив, стянула ведро с трубы и перелила воду в сорокалитровую алюминиевую флягу, та стояла на самодельной тележке, и от тяжести тележка осела, жалобно скрипнув.
«Ну-ка, надави», ‒ сказала Соня, подставив сложенные лодочкой ладони под трубу. Сашка снова налег. И снова лед ударил по коже, резко, без предупреждения.
Август дышал в затылок. Тот самый, девяносто шестой? восьмой? девяносто девятый? Неважно. Век уходил, и июль выжег северный посёлок до хруста, до трещин на земле. Вода в колонке, что сиротливо ютилась на краю поселка была единственной живой артерией, и городские подростки, обречённые всего то через пару месяцев на долгую зимнюю тьму, выжимали из остатка лета всё до последней капли.
Соня и Сашка, сверлили взглядом ведро, которое билось в конвульсиях под напором. Они знали: за всё хорошее надо платить. За это лето ‒ поливкой бабушкиных грядок. За воду для морковки, репы и редиски сгодится и болотная жижа, но для коровы, для кур, для них самих ‒ только отсюда, с общей колонки на краю посёлка. Отказаться от повинности было нельзя: бабушка прощала шалости, но не лень, да и сами они уже понимали, что радость без труда ‒ как тот самый август без воды: пустой звук.
И когда ведро наполнилось в очередной раз, а Сашка, отдышавшись, уже открыл рот, чтобы выдохнуть ругательство, с дороги донеслось ленивое, вязкое шарканье. Кто-то шёл, не торопясь, волоча ноги по пыльной грунтовке
Из жёлтой дорожной пыли, как из раскалённого марева, вынырнули две женские фигуры. Они шли неторопливо, подошвами выбивали из-под ног сухую взвесь, и та оседала на голенищах туфель.
‒ Очередь, что ли? Вы с какого двора, молодёжь? ‒ первая, чей возраст ускользал в той расплывчатой поре между сорока и пятьюдесятью, шагнула ближе и заглянула в алюминиевую утробу фляги, будто проверяла честность наполнения. ‒ Долго ещё?
‒ Нет, ‒ фыркнул Сашка, даже не повернув головы.
‒ Да это Тамарины внуки, ‒ вторая, чуть помоложе, поправила на ходу выбившийся из-под фартука край домашнего платья и приблизилась с той особой, участливой приветливостью, которой в маленьких посёлках встречают всякую живую душу. ‒ Здорово, молодёжь. Надолго к бабушке?
‒ Здравствуйте, тёть Галь. До конца лета, ‒ ответила Соня, и голос её прозвучал глухо, она уже мысленно нырнула в спасительную тень, которой здесь, у колонки, не было и в помине.
‒ А бабушка как? Жива-здорова?
‒ Да, ‒ коротко кивнула Соня, и её взгляд на миг задержался на вишнёвых пятнах загара, проступающих на собственных предплечьях.
Тётя Галя, словно спохватившись, перевела озабоченный взгляд на небо, приставила ладонь козырьком ко лбу и переключилась на спутницу:
‒ Петровна, а что с погодой-то? Дожди обещают? Как жарит-то, господи…
‒ Обещают, ‒ отозвалась Петровна, но тут же увяла под прямыми лучами, потеряв всю свою разговорную потенцию. Она только поджала губы и уставилась на флягу, словно та могла родить облака, ‒ молча, строго, без единого лишнего жеста.
Дай Бог, дай Бог, ‒ Тётя Галя, однако, не заметила этой немой отчуждённости (или сделала вид), и принялась причитать о своей многострадальной картошке, о плантациях укропа и петрушки, которые вот-вот превратятся в сушняк, о том, сколько вёдер воды она выливала и сколько ещё предстоит вылить, пока август не сжалится.
Саша между делом перелил очередную порцию ‒ до края, до зеркальной каёмки, и Соня, не сговариваясь, накрыла горловину крышкой, ловко накинула петлю на крючок и щёлкнула нехитрым замком.
‒ Всё! ‒ выдохнул Сашка, и в тот же миг его нога предательски поехала по мокрым, скользким доскам. Он взмахнул руками, чуть не рухнул в пыль, но на последнем дыхании вцепился в рычаг и устоял, как матрос на палубе во время шторма.
Но сестра уже стояла у трубы с пустым ведром.
‒ Давай еще немного наберем.
Она взглянула на брата, и тот закатил глаза, целых два года разницы давали ему право на немую тираду о несправедливости мира, однако руку к рычагу протянул безропотно.
И пока сестра сползала с мокрого подмостка, Сашка, как и подобает настоящему мужчине (пусть и на два года младше), перехватил оглобли тележки, взялся за флягу и, напрягшись, потянул своё железное брюхо прочь от колонки, навстречу бабушкиным грядкам.
Он шёл не просто к грядкам, он шёл к бабушкиной морковке, к пересохшей земле, к тому самому августу, который требовал жертв. И в каждом шаге, в каждом скрипе колеса было что-то торжественное и немного нелепое, как и положено настоящему подвигу в одиннадцать с половиной лет.
Узкие колёса, тонкоспинные, с резиновыми ободами, дребезжали на каждом камне так, будто тележка собиралась рассыпаться прямо на ходу. Они спотыкались, вязли в выбоинах, буксовали на ровном месте, и вся конструкция жалобно скрипела, словно её пытали уже сотню лет.
Соня семенит рядом, одной рукой придерживает покрывшуюся множеством мелких холодных капель флягу, в другой, стараясь не расплескать, несет наполовину наполненное ведро.
– Достало меня так ходить! Вёдра эти достали, фляга эта проклятая, – Сашка остановился. Бросив ручку на землю, взялся за нижний край футболки и стал махать им вверх-вниз, стараясь загрести побольше воздуха.
– Может, в доме скоро починят насос, и не будем таскаться с этой байдой. – Соня пнула по колесу. ‒ Бесит, ‒ и, зачерпнув из ведра пригоршню ледяной воды, она с размаху швырнула её в брата.
Тот прищурился, подставляя лицо влаге.
– Дай Бог, дай Бог, – Сашка передразнил тётю Галю, и, растянув губы в довольной ухмылке, наклонился вперед и развел руки в стороны, – ещё. – Соня обрызгала его еще раз.
Аня пришла с болота того самого, что в тени леса, где вода ещё не успела пересохнуть даже в это проклятое лето, была тёплая, как парное молоко, пахла прелой травой, и для поливки грядок годилась идеально.
И ровно в этот миг, будто по команде театрального режиссёра, калитка распахнулась и во двор торжественно въехала процессия. Сашка, красный как рак, Соня придерживает флягу и ведро, в котором уже не нет воды (вся она ушла на полив Сашки в дороге). И непосредственно сама фляга, торжественно восседающая на дребезжащей и готовой вот-вот испустить последний стон и отдаться на волю тележным богам тележке с лысыми ободами колес.
- Задолбалась - прыснула Аня, - а еще поливать.
Она лениво поднялась со скамейки и деловито окинула взглядом прибывший отряд.
Потом, с нарочитой суровостью, которую сама же и придумала для этого момента, она пнула валявшиеся у ног резиновые тапочки. Те, подчиняясь законам физики и капризу хозяйки, разлетелись в разные стороны один шлёпнулся о крыльцо, второй приземлился у пересохшей бочки для дождевой воды. Аня проводила их траекторию профессиональным взглядом метателя, убедилась, что радиус разлёта полностью соответствует её ожиданиям и зашла в дом.
Процессия, громко пыхтя, подтащила царь-флягу к крыльцу дома.
– Угу, польем, - Соня закинула под скамейку пустое ведро и плюхнулась на траву, – вот жарень то!
Из открытого окна кухни донеслось лязганье. Аня вышла с ковшом, большим, синим, с облупившейся эмалью. Крышка фляги звякнула, отлетая в сторону, ковш нырнул в тёмную воду, и тишина двора на мгновение наполнилась сытым, хлюпающим звуком.
– И мне оставь, – Сашка снял мокрую футболку и швырнул её на скамейку.
– Сам наберешь - промычала Аня, не отрываясь от ковша. Она пила жадно, большими, неуклюжими глотками, и вода лилась по подбородку, сбегала по шее, расползалась тёмными разводами по футболке.
– Э! – Сашка подскочил. – Экономнее! Я больше на колонку не пойду, поняла?
Аня не ответила. Она даже не подняла глаз только, не отрываясь от ковша, лениво вытянула руку и показала брату средний палец. Коротко, беззлобно, как само собой разумеющееся.
– Может, на лягушатник? – Соня уже отошла в глубь двора, туда, где старая берёза развесила свою огромную, прохладную крону. Она прислонилась спиной к длинному столярному столу, который когда-то дедушка сколотил для мелких работ строгал на нём, чинил, мастерил. Дедушки не стало прошлой зимой. Но стол, казалось, вообще не собирался стареть: он крепко стоял на вросших в землю толстенных ногах, тёплый от солнца, пахнущий стружкой и временем, и будет стоять ещё много лет после того, как они все вырастут и разъедутся.
– О, класс! – Саша выхватил из рук сестры ковш. - Пойдем-пойдем!
Вода плеснулась через край, окатив ему ноги, но он не заметил уже весь там, на лягушатнике, в прохладе и приключениях.
– Польём и пойдем. – Аня собрала разбросанные тапочки.
– Ладно, – Соня дернула ручку двери сарая, дверь жалобно скрипнула на проржавевших петлях и приоткрылась, оголив полутьму, пахнущую сухой травой, железом и старыми вёдрами. – Ща лейки принесу.
Глава 2
Лягушатник ‒ название, которое не требовало объяснений. Все знали: это там, где старый карьер, откуда раньше возили песок. Теперь там стоит вода. Карьер имеет форму длинной капли, не идеальной, чуть корявой, но узнаваемой. Примерно на середине его перегораживает насыпь, жёлтая, песчаная, оставшаяся от старых работ, она делит водоём на две половины: одну, узкую, похожую на хвостик запятой, и другую, широкую, округлую, как брюшко лягушки, сидящей на теплом камне.
В мелкой части вода тёплая, прозрачная, с изумрудным отливом, и к середине июля она неизменно покрывается зелёной ряской, как старая простыня, которую забыли снять с верёвки. Плавать там невозможно. Но очень приятно бродить, раздвигая жидкую зелень ногами, зарываясь ступнями в нагретый песок, чувствуя, как он утекает между пальцев, мягкий и тёплый, как сон.
Другая половина всегда тёмная, глубокая, с водой, которая не прогревается даже в самое пекло. Она стоит серая и тяжёлая, всегда чуть холодная, будто под ней прячется вечная зима. Старики говорят, а молодежь вторит им, добавляя красочных, а чаще зловещих подробностей, о том, что со дна бьют ключи, ледяные, упрямые, и будто бы именно они когда-то перессорились с рабочими, что добывали песок, заставили их бросить работу, забрать технику и уйти, оставив карьер доживать свою песчаную жизнь в покое.
Но сейчас, в это жаркое лето, узкая часть капли почти пересохла. Вода стоит тонким прозрачным слоем, сквозь который насквозь просвечивает жёлтое песчаное дно, потрескавшееся по краям. Берега вокруг буйно, нагло, по-хозяйски заросли яркой сочной травой, зелёной, как расплавленный изумруд.
И песчаная граница между двумя половинками, которая в обычный год была не шире полутора метров, сейчас раздалась вширь, расползлась, обнажив жёлтые, выжженные языки песка. Вода отступила.
‒ Мда, ‒ Соня остановилась на краю карьера, прищурилась, окинула водную гладь внимательным, хозяйским взглядом. ‒ Как будто воды ещё меньше стало.
‒ Пересохнет скоро, ‒ Саша смотрел куда-то вдаль, поверх воды, поверх берегов, будто там, за лесом, что простирался от другого берега карьера до самого горизонта, прятался ответ на все вопросы.
Аня молчала. Она просто шагнула с твёрдой, нагретой земли. Её нога скользнула вниз по песчаному склону, оставляя за собой мелкую россыпь жёлтых зёрен. Остальные потянулись за ней, как за вожаком.
У самой воды девочки, не сбавляя шага, стянули с себя одежду, та падала на песок с лёгким шорохом, и, оставшись в купальниках, влетели в воду. Пруд принял их с гулким, влажным плеском, и вода, тёплая сверху и холодная у дна.
Сашка замешкался на берегу, переминаясь с ноги на ногу, потом тяжело, с присвистом, стянул футболку, скинул шорты и, оставшись в одних трусах, разбежался и сиганул в пруд. Тело его вошло в воду с громким шумом, и целый веер брызг взметнулся в воздух, обдав сестёр с головы до ног. Аня взвизгнула, по-настоящему, звонко, и, не сговариваясь, ответила тем же: пригоршня ледяной воды полетела в брата. Тот увернулся и, ничуть не замешкавшись, зарядил в ответ. Началась веселая возня, с визгами, смехом и водой, летящей во все стороны.
Соня плавать не умела. Её купание было ленивым и осторожным, она барахталась у самого берега, не решаясь отойти глубже, чем по грудь, и с восхищением смотрела на старшую сестру. Аня в разгаре весёлой битвы вдруг нырнула. И пропала, и вода над ней сомкнулась, как занавес. Соня замерла, вглядываясь в тёмную глубину, и уже через несколько секунд Аня возникла из воды на другом конце карьера, мокрая, сияющая, как русалка, которая случайно вынырнула в человеческом мире.
Пока Аня наслаждалась плаванием, бесстрашно исследуя карьерную глубину, Сашка, уставший от избыточной активности, выбрался на берег. Он плюхнулся на песок рядом с Соней, и оба сидели, глядя на воду, на сестру, на небо, которое светило уже совсем по-вечернему, золотым, тягучим светом.
‒ Слабо до середины? ‒ Аня посмотрела на Соню, прищурив один глаз, и губы её изогнулись в той самой улыбке, которую младшая знала наизусть ‒ недоброй, чуть насмешливой, с привкусом вызова. Она уже вышла из воды и сидела рядом, обхватив колени руками, мокрая, сияющая, вся ‒ воплощение лёгкости и превосходства.
‒ Чего? ‒ нахмурилась Соня и тут же ощутила предательский холодок в районе ключиц, сперва слабо, а потом сильнее он сдавил над грудью и острым дротиком устремился внутрь.
‒ Доплыть до середины. – Старшая сестра приподняла бровь и кивнула в сторону серой пучины, которая сейчас, казалось, стала еще темнее.
‒ Нет, ‒ выпалила Соня, и сама испугалась собственной решительности. Но признаться в страхе было нельзя. Аня вмиг прилепит к ней обидное прозвище. Придется ходить с ним, пока сестра не забудет, пока не придумает новое, ещё более колкое.
‒ Ну-ну, ‒ Аня растянула сжатые губы в ухмылке и взмахнула ладонью в приглашающем жесте. Этот жест был красноречивее любых слов: «давай, покажи, на что способна».
Соня молча поднялась. Сделала шаг вперёд, и вдруг страх, который сжимал горло, исчез. Вместо него пришла злость, горячая, колючая, которая всегда пряталась где-то в груди. Желание доказать, что она тоже что-то может, что она не трусиха, не тряпка, не та, кого можно вечно дразнить.
Она зашла в воду по пояс, глубоко и нервно вдохнула, а потом ‒ будто выбросила весь воздух наружу и взбила руками серебристую рябь, разрывая гладкую поверхность.
‒ Ну! ‒ донеслось из-за спины. Коротко, требовательно.
‒ Дура, ‒ прошептала Соня и, опустившись в воду, совершила руками те самые движения, которые видела у других. Она обозвала дурой не сестру. Она обозвала себя. За то, что всегда ‒ всегда! ‒ вот так легко велась на провокации. Не только Анины, а вообще всех, кто умел давить, манипулировать, подкалывать. В голове внезапно закружились моменты: школьные обидные насмешки, взгляды старшеклассников, слова, которые застревали в памяти, как занозы. И зачем-то ей показалось, что если она проплывёт эти «всего-то пару метров», то все обиды сотрутся. Растворятся в воде. Перестанут существовать. И она перестанет быть трусихой. Раз и навсегда.
Потом, спустя годы, Соня поймёт, что это не была трусость. Она найдёт другое слово, назовёт это адекватной оценкой рисков. Предвидением последствий. Тем самым навыком, который однажды спасёт её от множества глупостей, которые совершают смельчаки, не умеющие вовремя остановиться. Это станет её преимуществом, её защитой, её тихой силой. Но сейчас, в этом августе, в этой серой карьерной воде, она просто плыла. Потому что надо было доказать, доказать самой себе.
Сейчас она пыталась, как умела, как могла, бороться с тем, что сверстники называли трусостью, клеймили, высмеивали, прилепляли обидные ярлыки, от которых не отмыться, даже если выйти из воды.
Теорию плавания Соня знала. Видела, как двигают руками другие, как дышат, как отталкиваются ногами. Но знание ‒ оно холодное, книжное, оно не греет в воде и не помогает, когда лёгкие сжимаются от страха. Теория мертва без практики, а практика ‒ это страх, который нужно перешагнуть.
Соня зажмурилась. Оттолкнулась ногами от дна, и понеслась.
Неуклюже, по-собачьи, с торчащей головой и бешено работающими руками. Наверняка они смеются. Наверняка Аня уже открыла рот, чтобы съязвить. Но это будет потом. Потом, когда она выйдет, когда отдышится, когда снова станет собой. А сейчас ‒ она плывёт. Ей не слабо. И пусть Аня подавится своим поганым «слабо», пусть оно утонет в этой карьерной глубине вместе с её насмешкой.
И вдруг всё исчезло.
Вода обступила её со всех сторон, серая, прохладная, безразличная. Она осталась одна на один с этой бездной, которая приняла её в себя, как принимает всех, кто решился нырнуть. Берег пропал. Брат и сестра пропали. Голоса, смех, солнечные зайчики ‒ всё исчезло не просто из виду, а из жизни, из времени, из самого воздуха.
Наступила безмятежность. Тихая, плотная, как эта вода.
Соня перевернулась на спину, развела руки и ноги в стороны ‒ перестала грести, перестала бороться, просто легла на поверхность, доверившись воде, как старому другу. Она лежала, глядя в небо, и тело её покачивалось на лёгких волнах, и время остановилось.
Так прошло несколько минут. Или целая вечность.
С берега донесся пронзительный свист ‒ резкий, требовательный, вырывающий из этого забытья.
«Отвалите», ‒ пронеслось в голове лениво и равнодушно.
Но потом Соня почувствовала, что солнце больше не греет лицо. Тень упала на неё ‒ холодная, чужая. Она открыла глаза и не увидела неба. Только что-то тёмное, нависающее сверху, закрывающее свет и воздух.
Дальний берег карьера, тот, что напротив песчаного пляжа, вплотную подступал к лесу и нависал над водой на несколько метров ‒ отвесный, ненадёжный, с постоянно осыпающейся землёй. Корни деревьев, обнажённые, спутанные, тянулись к воде, как щупальца, и где-то под ними пряталась тёмная арка, вымытая временем и дождями.
«Мамочки!»
Холодная вода сомкнулась вокруг тела, а с трёх сторон ‒ земля, глина, корни. Темнота. Соня успела громко вскрикнуть, коротко, отчаянно, и судорожно принялась перебирать руками, пытаясь разгрести воду, которая вдруг стала густой и вязкой, как кисель. Ноги не слушались. Горло сдавила паника, липкая, ледяная, не дающая дышать.
Она беспорядочно молотила ногами, пытаясь нащупать хоть какую-то опору, но испуганный разум услужливо подкинул мысль, что дна здесь нет. Совсем. И кисель этот, холодный, серый, безразличный начинает поглощать её, засасывает, затягивает в своё нутро, где нет ни света, ни воздуха, ни надежды.
В какой-то момент рука наткнулась на что-то склизкое. Соня дёрнулась, сердце успело упасть и со звоном докатилось до самых пяток, из пяток обдало злым холодным ужасом, но через секунду дошло: это корень. Толстый, накрепко впившийся в землю, надёжный. Она ухватилась за него обеими руками, прижалась всем телом к земляной стене маленькой пещерки, а ноги тем временем шарили под водой в поисках опоры. Пальцы ног судорожно рыли землю, скребли песок, пока не нащупали ещё один корень ‒ гладкий, толстый. С первой попытки соскользнула. Со второй ‒ зацепилась.
Теперь можно было выдохнуть. Оценить ситуацию. Понять, где она и как отсюда выбираться.
Главное ‒ чтобы они не позвали взрослых. Это будет катастрофа. Бабушка, а потом и мама, все эти объяснения, как она умудрилась заплыть под обрыв, какого чёрта она вообще туда сунулась. Нет, только не взрослые.
Можно попытаться выплыть. Нужно только посильнее оттолкнуться от стены, и дело в шляпе. Здесь наверняка не очень глубоко, у страха, как говорят, глаза велики.
Соня отпустила корень одной рукой, спустила ногу в воду, пытаясь нащупать дно. Не вышло. Ещё раз ‒ пришлось занырнуть с головой. Снова пустота. Только холодная, бесконечная глубина.
Можно попытаться выбраться по краю, цепляясь за корни, как по канату. Она пошарила рукой вокруг ‒ ничего. Только мокрая земля, осыпающаяся под пальцами, и пустота.
Придётся плыть.
Соня несколько раз глубоко вдохнула, сжала зубы и, гулко выдохнула, снова набрала полную грудь воздуха, согнула ноги в коленях, насколько это было возможно, и резко вытолкнула себя наружу. В этот прыжок она вложила всё ‒ все силы, всю злость, всю обиду. И когда оказалась за пределами тёмной пещеры, поняла: плыть она больше не может. Руки отказывались работать, ноги превратились в вату, а вода ‒ серая, взболтанная, начала заливаться в уши, в нос, в рот. Вдохнуть не получалось.
Вот и всё.
В ту секунду, когда Соня окончательно потеряла силы и любую надежду, когда тело её начало медленно уходить ко дну, руки коснулись чего-то твёрдого, шершавого, толстого. Веревка. Откуда она здесь ‒ думать было некогда. Соня вцепилась в неё мёртвой хваткой, подтянулась к поверхности и что есть мочи заорала:
‒ ТАЩИ!
Веревка натянулась.