Вероника Пендлтон и Архив Потерянных Снов

ГЛАВА 1. БИЛЕТ, КОТОРЫЙ ПАХ ВКУСНО

Если бы жизнь Вероники Пендлтон можно было попробовать на вкус, она бы напоминала пресную овсянку без сахара и соли. Всё в ней было предсказуемо, разложено по полочкам и подписано, как в библиотеке её отца. Каждое утро – хлопья с молоком. Каждый вторник – визит к стоматологу (у Вероники были идеальные зубы, но график есть график). Каждое лето – две недели у бабушки в деревне, где пахло сеном и… ну, в общем, тоже сеном.

Вероника не была несчастной. Она была скучающей. Мир вокруг казался ей огромной, красиво иллюстрированной, но прочитанной до дыр энциклопедией. Она знала, что будет на следующей странице. Её собственная голова тоже работала как каталог: она видела узор на ковре и сразу отмечала все симметрии и асимметрии; слышала разговор взрослых и мысленно раскладывала его на темы и подтемы. Её мозг жаждал головоломок, а получал только пазлы с уже готовой картинкой.

Была у Вероники одна странность. Иногда – очень редко – обычные вещи вызывали у неё не просто ощущения, а… вкусы. Старая закладка в книге отца могла отдавать лесной грозой и черникой. Пыль на раме семейного портрета – ванилью и лёгкой грустью. А однажды, пробегая мимо открытого окна соседской кухни, она уловила аромат жареных пирожков, который на её языке превратился во вкус звонкого смеха и тёплых, шершавых ладоней – хотя самих пирожков она не видела. Когда она поделилась этим с мамой, та потрепала её по волосам и сказала: «У тебя богатое воображение, солнышко. Это от бабушкиных сказок». Папа, не отрываясь от каталогизации новых поступлений в библиотеку, добавил: «Синэстезия. Встречается у одного из двадцати пяти тысяч. Любопытно».

Но Веронике было не любопытно. Ей казалось, что она слышит тихий шёпот мира, который все остальные игнорируют. И от этого было ещё скучнее.

Всё изменилось в тот самый день, когда мама попросила её разобрать старый сундук с бабушкиными вещами на чердаке. Бабушка Агата умерла, когда Вероника была маленькой, и осталась в памяти лишь как запах лаванды и ощущение мягких, вязаных пледиков.

– Там полно старых платьев, – сказала мама. – Может, что-то подойдёт для школьного костюмированного бала. Только осторожно с пылью.

Чердак пах тайной. Пах старым деревом, сушёными яблоками и временем. Вероника с интересом открыла сундук. Шуршание шёлка, бархата и кружев было похоже на аплодисменты давно закончившегося спектакля. Она достала одно платье цвета увядшей розы, другое – синее, как ночное небо. И тут, из кармана третьего – тёмно-зелёного бархатного, самого невзрачного, – выпал маленький, смятый клочок пергамента.

Он упал ей на ладонь. И тут же её рот наполнился вкусом.

Это было не похоже ни на что. Хруст первого зимнего снега под ботинком. Тёплый шёпот в полной темноте, когда кто-то рассказывает тебе секрет. И что-то неуловимо знакомое – как запах лаванды из детства, но не запах, а именно вкус. Это было восхитительно и невозможно.

Вероника замерла, боясь, что ощущение исчезнет. Она развернула бумажку. Надпись была выведена чёрными, чуть выцветшими чернилами: «Б.Н.С. Вход №7, со двора. Действителен бессрочно».

«Б.Н.С.»? Что это? Библиотека? Но у отца все пропуска были пластиковыми. Бюро? Какого-нибудь скучного статистического учёта?

Она перевернула бумажку. На обороте, тем же почерком, было написано: «Для тех, кто чувствует. Для тех, кому скучно. Для Агатиной внучки.»

Сердце Вероники заколотилось. Агатина внучка. Это про неё. Бабушка что-то знала. Знала про её странность. Знала про скуку. И оставила… ключ.

Инструкции были загадочными. «Со двора» – это явно задний двор их же дома. «Вход №7»… Во дворе была только глухая кирпичная стена, вся в плюще.

Вероника, зажав билет в потной ладони (от него теперь веяло ещё и вкусом её собственного волнения – как газированный лимонад), спустилась во двор. Она подошла к стене и стала вглядываться. Плющ, кирпичи, трещинки… И вдруг – почти незаметная царапина. Не простая, а намеренно выведенная: цифра 7.

Сомнений не было. Она приложила билет к царапине.

И тогда кирпич под цифрой с тихим, довольным пш-ш-ш… растворился. Не рассыпался, не рухнул, а именно растворился, как кусочек сахара в горячем чае, открыв узкую арку. Из неё пахнуло воздухом, который был гуще, насыщеннее и вкуснее любого воздуха на свете. Там пахло пылью древних сказок, чернилами из сонных чернильниц и… жжёной карамелью?

Сердце Вероники стучало громче, чем тикали все часы в доме её отца. Скука, та серая, пресная овсянка её жизни, мгновенно испарилась. Перед ней была дверь. Не просто дверь – приглашение.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И мир Вероники Пендлтон, такой упорядоченный и предсказуемый, разверзся, чтобы впустить самое настоящее волшебство.

Ноги сами понесли её внутрь. Она оказалась в огромном зале, больше центральной библиотеки. До самого потолка, терявшегося в туманной дымке, тянулись полки, ящики, этажерки и витрины. В банках переливались желания, в колбах шипели кошмары, а в аквариумах плавали тихие, как медузы, грёзы. По медным трубам, опоясывавшим зал, с лёгким свистом перемещались капсулы с письмами. Повсюду копошились люди и не совсем люди: кто-то в очках на носу рассматривал через лупу блестящий сон-пузырь, кто-то на ходу записывал что-то в толстенные фолианты.

«Эй, ты! Новенькая?»

К ней подкатил на стремянке с колёсиками суетливый мужчина в клетчатом жилете и с шевелюрой, взъерошенной, как гнездо взволнованной птицы. На бейдже красовалось: «Мистер Снович. Начальник дневной смены. Отдел приёма».

«М-мне прислали билет…» – начала Вероника.

«Билет! Отлично! Значит, ты наш новый стажёр-классификатор с сенсорным даром! О чём я? Да, о твоей бабушке! Договорились! Пятнадцать минут опоздания, но для первого дня прощается!» – выпалил он одним духом. – «Твоё рабочее место – стол №13 в проходе между «Невостребованным» и «Реставрацией». Первая задача – разобрать входящую корзину. Правила простые: не открывай кошмары без защитных очков, не пробуй на вкус сны старше 100 лет без наставника и… НЕ ТРОГАЙ ПУША!»

Как по команде, из ящика картотеки с этикеткой «Сны о забытых днях рождения» высунулась острая мордочка с блестящими чёрными глазками-бусинками. Это был хорёк невероятной пушистости. Он внимательно посмотрел на Веронику, чихнул так, что из его носа вырвалось маленькое облачко в форме вопросительного знака, и скрылся обратно в ящике.

«Это Пуш. Наш… э-э-э… системный анализатор. Он чуток к проблемным снам. Если он начинает крутиться – беги за мной. А теперь, мисс Пендлтон, – Мистер Снович торжествующе протянул ей толстую папку, – ваше первое дело. «Сон о б сковородке, которая хотела стать балериной». Клиент ждёт ответа. Удачи!»

Мистер Снович, заметив её растерянный взгляд, смягчился и понизил голос.

– Ах да, билет. Ты, наверное, ничего не понимаешь. Прости мою суетливость. Видишь ли, твоя бабушка, Агата Пендлтон, тридцать лет проработала у нас Главным Архивариусом Снов о Прошлом. Она обладала даром «Тактильной Памяти» – могла прикоснуться к сну и узнать, из какого года он прибыл. Мы думали, её дар умрёт с ней. Но она была уверена, что он проявится в ком-то из потомков. Она оставила этот билет как тест. Он активен только для того, у кого есть хоть капля нашего дара. Ты его почувствовала, верно? Вкус снега и шёпота?

Вероника кивнула, онемев.

– Это был вкус её любимого сна – её собственного воспоминания о первом дне работы здесь. Она завещала: «Кто почувствует – тот и есть продолжатель». Так что добро пожаловать в семью, мисс Пендлтон. Теперь иди – у нас работа ждёт не ждёт. И помни: сны не хранят вечно. У них тоже есть срок годности.

Вероника взяла папку. Она была тёплой и на вкус… отдавала сливочным маслом и чем-то невероятно смешным. Скука растаяла, как тот кирпич во дворе. Её большое приключение началось. И она даже не подозревала, что в самом дальнем, пыльном углу архива, в отделе «Невостребованное», ждёт её тихий, абсолютно безвкусный сон, которому суждено изменить всё.

Стол №13 оказался самым обычным, если не считать того, что одна его ножка была подпилена, чтобы на столе лежала волшебная лупа для изучения снов. Рядом, на отдельной подставке, дремала в клубке пушистый хорёк Пуш.

На столе лежала та самая папка и… обычная, слегка дымящаяся сковородка. Вероника осторожно открыла папку.

ДОСЬЕ: Сон-объект № 734-А

Объект: Чугунная сковородка среднего размера.

Симптоматика: Проявляет несвойственную кухонной утвари грацию, пытается встать на ручку, издаёт лёгкий звон (ля-ля-ля).

Вкусоароматический анализ: (ТРЕБУЕТСЯ)

Предполагаемый владелец: (ТРЕБУЕТСЯ)

– Ну что ж, – сказала Вероника себе под нос. – Приступим.

Она осторожно поднесла сковородку поближе. От неё исходило лёгкое тепло и запах… жасмина? Вероника закрыла глаза и кончиком языка легонько коснулась краешка.

Вкусовой взрыв был мгновенным и странным: хрустящие панировочные сухари, нота грусти (как тёплый дождь за окном) и… порошок розовой пудры. А ещё – ритм. Чёткий ритм вальса.

– Хм, – проговорила она вслух. – Грусть, кухня, красота, танец. Кто-то, кто много времени проводит у плиты, но мечтает о сцене.

В этот момент Пуш проснулся. Он потянулся, чихнул и уставился на сковородку своими блестящими глазами. Потом начал кружиться на месте, как волчок.

– Что? Что такое, Пуш? – спросила Вероника.

Пуш подбежал к стопке чистых бланков и начал тыкаться носом в верхний лист. Вероника поняла. Она взяла лист и положила перед ним. Пуш чихнул ещё раз, и из его носа вылетело облачко пыли, которое осело на бумаге, образуя… цифру «7» и силуэт, похожий на балетную пачку.

– Седьмой этаж? Балет? – догадалась Вероника. – Но в нашем городе нет театра.

Пуш энергично закивал, потом подбежал к медной трубе для срочных отправлений и начал скрести по ней лапкой.

– Ты хочешь, чтобы я послала запрос? Куда?

Пуш метнулся к картотеке с надписью «Городские сновидцы. Актуальные адреса» и замер, глядя на неё expectantly.

Вероника порылась в картотеке. На седьмом этаже жилого дома на улице Грибной значилась только одна фамилия: «Ольга Преображенская, бывшая балерина, ныне на пенсии. Примечание: яркие сны о сцене, часто переходящие в бытовые кошмары о пригоревшем молоке.»

Всё сошлось! Вероника, окрылённая, взяла бланк для акта возвращения и написала:

«Уважаемая Ольга Петровна! Ваш сон о сковородке-балерине найден и готов к возвращению. Для активации поставьте сковородку на плиту на медленный огонь и вспомните свой первый выход в „Лебедином озере“. С уважением, Бюро Найденных Снов. Отдел возвращения. Вероника П.»

Она отправила бланк по трубе, и он умчался со свистом. Сковородка на столе перестала дымиться и затихла, словно заснула.

– Получилось! – воскликнула Вероника, обращаясь к Пушу. – Спасибо за помощь!

Пуш фыркнул, явно довольный собой, заполз к ней на колени, свернулся калачиком и заснул, на этот раз по-настоящему. Вероника почувствовала странную теплоту в груди. Она не просто разгадала загадку – она помогла. И это было лучше любой игры.

…Её большое приключение началось.

А дома её ждала обычная жизнь. За ужином папа спросил: «Ну как, нашла что-нибудь интересное на чердаке?» Вероника, чувствуя, как щёки наливаются жаром, пробормотала: «Да так, старые платья…» И тут её язык сам выдал: «…пахнут лавандой и… мёдом». Она чуть не поперхнулась. Это был вкус бабушкиного сна с билета, который всё ещё жил у неё на языке.

«Мёдом? Странно», – удивилась мама. Вероника сжала вилку так, что костяшки побелели. Она не могла им рассказать. Они такие правильные, такие логичные. Папа верит только в то, что можно запротоколировать, мама – в то, что можно потрогать. А как рассказать про Бюро, которое пахнет жжёной карамелью и где живёт хорёк, чихающий пыльными подсказками? Ей не поверят. Или, что хуже, поверят и решат, что у неё проблемы. И закроют эту дверь. Навсегда.

ГЛАВА 2. СЕРДИТАЯ ТЕНЬ И ЗАПАХ БУМАЖНОЙ ПЫЛИ

Утро после первого рабочего дня Вероники Пендлтон началось не со звонка будильника, а со стойкого послевкусия на языке. Оно напоминало тост с малиновым вареньем – сладкий, но с едва уловимой горчинкой. Это был отголосок вчерашнего успеха. Она лежала с закрытыми глазами, пытаясь разобрать другие «нотки»: вот легкая пыль библиотечной строгости от папки, а вот – тёплая, пушистая нота, похожая на… на хорька.

«Пуш, – с улыбкой подумала Вероника. – Это он.»

В Бюро её уже ждали. Не со стремянкой, как вчера, а с лёгким, почти незаметным кивком. Мистер Снович был погружён в изучение какого-то сложного графика, испещрённого зигзагами. Он лишь махнул рукой в сторону её стола, где на привычном месте уже сидел сам Пуш, деловито вылизывая лапку. На столе лежала новая папка и… казалось, ничего больше.

– Опоздание: минус две минуты. Уже лучше, – пробурчал Снович, не отрываясь от графика. – Ваше дело на сегодня. Объект чрезвычайно деликатный. Не рекомендую пробовать без подготовки.

Вероника открыла папку.

ДОСЬЕ: Сон-субстанция № 881-Д

Кодовое название: «Сердитая Тень».

Описание: Аморфное скопление тёмной, холодной субстанции. Не имеет постоянной формы. Агрессивно реагирует на резкий свет и громкие звуки, пытаясь «наброситься». В спокойном состоянии напоминает лужу чёрного шёлка.

Особые отметки: Объект обладает признаками простейшего сознания и, кажется, исполняет охранную функцию. Предположительно, детский кошмар.

Вкусоароматический анализ: (КРАЙНЕ ОСТОРОЖНО! Вкус может спровоцировать.)

Рядом с папкой, на самом столе, лежал именно тот «кусок чёрного шёлка». Он не шевелился, но от него веяло холодком, как от открытой двери в подвал.

– Здравствуй, – тихо сказала Вероника тени. – Меня зовут Вероника. Я здесь для того, чтобы помочь.

Тень не ответила. Пуш, закончив свой туалет, подошёл, обнюхал воздух над ней и фыркнул – на этот раз без всяких пыльных знаков. Он сел рядом, насторожив уши, будто прислушиваясь.

Вероника вспомнила правило: не пробовать кошмары без защиты. Она надела толстые бархатные перчатки, которые висели на гвоздике рядом со столом (они пахли лавандой и старыми книгами), и осторожно протянула палец, чтобы просто прикоснуться к краю тени.

Холод пронзил перчатку. Но это был не холод льда, а холод… одиночества. И страха. Не того страха, которым пугают, а того, который прячут.

– Хорошо, – прошептала Вероника. – Давай попробуем по-другому.

Она взяла со стола маленькую хрустальную призму – инструмент для рассеивания «света лунных сновидений» (так в инструкции). Поймала луч света от старинной лампы и мягко направила преломлённый, радужный свет на край тени.

Тень дёрнулась, но не отпрянула. Вместо этого она потянулась к свету, как растение к солнцу, и в её глубине на мгновение мелькнул бледно-голубой отблеск – цвет грусти.

– Ты не хочешь пугать, – догадалась Вероника вслух. – Ты… защищаешь. Но кого? И от чего?

Пуш в это время вёл себя странно. Он не кружился, а, припав к полу, пополз к одной из дальних, самых густо заставленных полок в отделе «Невостребованное». Он обернулся и тихо, почти неслышно пискнул.

Вероника, не спуская глаз с тени (та теперь тихо колыхалась, как вода), последовала за ним. На полке, в простой жестяной коробке из-под леденцов, хранился другой сон. Этикетка гласила: «Сон о соломенном щите. Владелец неизвестен. Примечание: устойчивый, добрый, но пассивный».

Она открыла коробку. Внутри лежал крошечный, истончившийся до прозрачности образец – что-то вроде кружевного щитка. Он пах сеном и детской прямотой.

И тут её осенило.

– Они связаны! – воскликнула она. – Это не два разных сна. Это один сон! Одна часть – щит (защита), другая – тень (то, от чего защищают). Их разделили по ошибке!

Она осторожно принесла коробку со «Щитом» к своему столу и поставила рядом с «Тенью». Реакция была мгновенной. Тень утихла, её края стали мягче. «Щит» засветился тёплым, янтарным светом.

Теперь можно было рискнуть. Вероника сняла перчатку, приготовилась и быстрым, чётким движением лизнула воздух прямо над местом, где сходились ауры двух снов.

Вкус был сложным, слоёным: верхняя нота – сладкая, как яблочный сок (это был «Щит»), а нижняя, глубокая – терпкая и солёная, как слёзы (это была «Тень»). И сквозь оба вкуса пробивался чёткий, как удар карандаша по бумаге, образ: школьная парта, синяк на коленке и насмешливый смех одноклассников.

– Это сон ребёнка, которого обижают, – тихо сказала Вероника. – Он придумал себе защитника – соломенный щит. Но его страх и гнев тоже стали частью сна – этой тенью. Они должны быть вместе.

Пуш утвердительно чихнул. Теперь его облачко пыли сложилось в стрелку, указывающую на картотеку «Активные детские страхи. По школам».

Расследование не заняло много времени. Через час Вероника уже писала письмо.

«Уважаемый Марк (3-й «Б» класс, школа №17)! Ваш сон-защитник немного «расслоился» по дороге к нам. Мы его починили. Чтобы активировать, положи жестяную коробку под подушку и три раза твёрдо скажи: «Мой щит со мной». Тень будет охранять тебя только от настоящих обид, а не от домашних заданий. Крепко жмём руку. Бюро Найденных Снов. В.П.»

Когда письмо умчалось, а «Тень» и «Щит», наконец воссоединившись, превратились в одно маленькое, тёплое, похожее на плюшевого медвежонка облачко, Вероника вздохнула с облегчением.

– Работаешь не по инструкции, – раздался за её спиной голос. Это была Глафира, архивистка. Она смотрела на Веронику поверх очков, которые, как всегда, затерялись в её высокой причёске. – Рисковала. Могла напороться на вкус чистого ужаса.

– Но… это сработало, – неуверенно сказала Вероника.

– Сработало, – Глафира кивнула, и в уголках её глаз заплелись лучики морщинок, похожие на карту счастливых снов. – Потому что ты думала не о правилах, а о сне. И о ребёнке. Бабушка твоя бы гордилась. Она тоже была мастером на нестандартные решения.

– Спасибо, – прошептала Вероника, и комок радости встал у неё в горле.

– Не за что. А теперь, дорогая, – Глафира вдруг стала серьёзной, – будь осторожней с вопросами. Особенно об отделе «Невостребованное». И о символах на старых папках.

Она многозначительно посмотрела на папку от «Сердитой Тени». На её внутренней стороне, в самом уголке, Вероника теперь разглядела едва заметный, выцветший оттиск: кружок с точкой в центре. Тот же, что и вчера.

– Почему? Что это за символ? – не удержалась Вероника.

– Это метка «Особого Хранения», – тихо сказала Глафира. – Сны с такой меткой… они не просто забыты. Они – осознанно оставлены. Кем-то очень сильным. Или о чём-то очень важном. Копай глубже – наткнёшься на историю самого Бюро. А история эта, – она оглянулась по сторонам и понизила голос до шёпота, – пахнет не малиновым вареньем, а пылью старых отчётов и… страхом.

В этот момент главные часы Бюро, сделанные из спящего сушёного кактуса, пробили час. Глафира мгновенно выпрямилась, снова став официальной и неприступной.

– Перерыв окончен. Мисс Пендлтон, у вас на очереди три простые атрибуции. И да прибудет с вами вкус!

Весь остаток дня Вероника механически сортировала сны (сон о мурлыкающем самоваре, сон о потерявшемся носке, сон о пятом времени года – «Серединнике»), но её мысли были там, в дальнем углу архива. Что это за сны «Особого Хранения»? И как её бабушка была со всем этим связана?

А когда она, уже собираясь домой, проходила мимо отдела «Невостребованное», ей показалось, что из самой густой темноты между стеллажами на неё смотрит что-то большое, тихое и безвкусное. Оно не пугало. Оно просто… ждало.

Пуш, сидевший у неё на плече, натянуто фыркнул и спрятал мордочку у неё за воротник.

На пороге Бюро Мистер Снович остановил её. Его лицо было озабоченным.

– Завтра, мисс Пендлтон, оденьтесь… чуть официальнее. К нам едет проверка из Центрального Управления. Бумажная волокита, ничего серьёзного, – он махнул рукой, но в его глазах мелькнула тревога. – Просто помните: эффективность – наше всё. Коэффициент возврата, статистика… да.

Он не договорил, торопливо удаляясь вглубь зала, будто спеша что-то спрятать подальше от дневного света.

Вероника вышла во двор. Воздух снаружи показался ей плоским и безвкусным после богатой палитры Бюро. Она обернулась. Кирпичная стена снова была просто стеной. Но теперь она знала, что за ней скрывается целая вселенная, полная тайн, и что одна из этих тайн, холодная и безвкусная, только что на неё смотрела.

А на языке, под малиновым послевкусием успеха, затянувшимся, как плёнка, вдруг проступил новый, едва уловимый оттенок – сухой, острый, как бумажный порез, вкус приближающихся перемен.

ГЛАВА 3. МАЛЬЧИК С ЗОЛОТЫМИ РУКАМИ И ХОЛОДНЫЙ РАСЧЁТ

Тишина, которую оставил после себя господин Аудит, была густой и липкой, как кисель. Сотрудники Бюро перешёптывались, боязливо поглядывая на пустой стул в центре зала – тот самый, на котором ревизор просидел всё утро, лишь изредка щёлкая хронометром.

Вероника пыталась сосредоточиться на «простых атрибуциях», но вкус бумажной пыли и страха сбивал её с толку. Даже Пуш вёл себя непривычно тихо, забившись в ящик и лишь изредка выглядывая наружу.

– Коллеги! Минуточку внимания! – голос Мистера Сновича прозвучал неестественно бодро. – Чтобы развеять эту… э… гнетущую атмосферу, у меня отличная новость! У нас пополнение!

Из-за его спины нерешительно вышел мальчик. Лет десяти, в немного большом для него рабочем халате, заляпанном неизвестными пятнами – то ли маслом, то ли засохшим радужным сиропом. Тёмные вихры непослушно торчали в разные стороны, а в больших, серых глазах читалась смесь робости и острого, цепкого интереса. Он сжимал в руках потрёпанный деревянный ящик с инструментами.

– Это Максим, но все зовут его просто Макс, – объявил Снович. – Внук нашего старого друга, мастера Арефьева. Помните, кто чинил куранты из снов? Макс будет проходить летнюю практику у нас в Цехе Реставрации. Он… э-э-э… обладает уникальным техническим взглядом на вещи.

Макс молча кивнул. Его взгляд скользнул по медным трубам, шестерёнкам на потолке, светящимся банкам – он мысленно разбирал Бюро на винтики и собирал обратно.

– Вероника, – Снович обернулся к ней, – ты уже немного в курсе дел. Покажи Максу основные отделы, объясни базовые правила безопасности. И… постарайся, чтобы он ничего не разобрал на запчасти в первый же день. – В его голосе прозвучала неподдельная тревога.

Когда Снович удалился, Вероника и Макс неловко замерли, рассматривая друг друга.

– Привет, – наконец сказала Вероника. – Я Вероника. А это Пуш.

Пуш, почуяв нового человека, высунул мордочку и фыркнул. От Макса пахло металлом, хвойной смолой и чем-то электрическим, как после грозы.

– Привет, – буркнул Макс. Он поставил ящик на верстак и щёлкнул защёлками. Внутри лежали не обычные отвёртки и пассатижи. Там были щипчики, похожие на стрекозиные лапки, стеклянные пипетки с цветными жидкостями, мотки проволоки, светящейся изнутри, и маленькая паяльная лампа в форме драконьей головы.

– Это твои… инструменты? – удивилась Вероника.

– Деда, – коротко объяснил Макс. – Он делал для Бюро специальные. Эта, – он ткнул в щипчики, – чтобы вытаскивать застрявшие кошмары из тихих грёз. А эта проволока проводит не ток, а намерение.

В этот момент с верхней полки отдела «Кратковременные» донёсся тревожный, прерывистый звон – как будто заела музыкальная шкатулка. Все вздрогнули. Глафира подняла голову от бумаг.

– Опять этот проклятый механизм подачи! – проворчала она. – Седьмой раз на этой неделе. Из-за этих задержек сны теряют свежесть!

– Механизм? – мгновенно оживился Макс. – Где он?

– Там, на галерее, где трубы сходятся, но…

Макс уже мчался по винтовой лестнице, даже не дослушав. Вероника, переглянувшись с Пушем, кинулась за ним.

На галерее, в самом узле сплетения медных труб, находился сложный аппарат из шестерёнок, клапанов и воронок. Он должен был распределять новые сны по отделам. Сейчас одна из шестерёнок скрежетала и дёргалась, вызывая затор в целой ветке труб, где копились и тихо хлюпали свежие, нераспределённые сны.

Макс замер перед ним, его глаза сузились. Он не видел поломку. Он чувствовал её.

– Плохо, – произнёс он. – Материал шестерёнки – сплав лунного серебра и веры в будущее. Но здесь, – он указал на зубчик, – слой веры истончился от постоянных снов о тревоге. Металл устал. Он не выдерживает груза неопределённости.

– И… что теперь? – спросила Вероника.

– Нужно усилить, – сказал Макс, уже роясь в ящике. – Но не заменой. Инъекцией.

Он достал маленький кристаллик, похожий на застывшую слезу.

– Это что?

– Сон о решённой задаче. Очень редкий. Дед собирал. – Макс аккуратно закрепил кристаллик в паяльной лампе-драконе. Тонкая струйка голубого пламени коснулась сломанного зубца. Но это было не пламя, а концентрированная уверенность. Металл не расплавился, а вспомнил, каким он должен быть. Зубчик выправился, стал прочным и цельным.