Шарлотта Бронте делает выбор. Викторианская любовь

На обложке – Яна Сексте в образе Шарлотты Бронте (фото на передней стороне В. Клавихо-Телепнева, на задней – С. Николаевича)

© Агишева Н., 2020

© Клавихо-Телепнев В., фото

© ООО “Издательство АСТ”, 2020

Сергей Николаевич

Романтические англичанки

Англия всегда была загадкой для русской души. Что скрывается за этим улыбчивым и неприступным фасадом? Отчего английская вежливость, часто принимаемая за надменность и снобизм, остается непреодолимой преградой для понимания национального характера? Откуда взялся пресловутый культ privacy (“мой дом – моя крепость”), о который разбились многие наивные мечты о возможности близости и даже дружбы с жителями Туманного Альбиона?

Самый простой и очевидный ответ на эти вопросы: они – другие. С одной стороны, традиционная замкнутость островного сознания. Когда вокруг простирается и бушует безбрежная водная стихия, невольно сам начинаешь ощущать себя одиноким островом посреди враждебного и опасного моря-океана. С другой стороны, Великая хартия вольностей. Именно этот документ остается краеугольным камнем в основе английского миропонимания и миропорядка. Невероятно, но факт: более девятисот лет в Англии право на личную свободу возведено в ранг главного закона. Без этого Англию не понять.

Как не понять и историю, рассказанную в этой книге. На первый взгляд, она вся про любовь. (Тем более что само это слово честно вынесено в заголовок.) Но не только! Тут много всего сошлось: и правда подлинных документов, впервые публикующихся на русском языке для широкого читателя, и фантазия автора, смело домысливающего отдельные эпизоды биографии своих героев, и тайна великой, но так до конца и не прочитанной в России книги “Городок”.

И, конечно, это Англия, явившаяся нам в темном наряде скромной ученицы брюссельского пансиона под именем Шарлотты Бронте. Дочь провинциального пастора из далекого английского Хауорта. Молчаливая, скрытная, застенчивая, еще не до конца осознавшая свой писательский дар, она приезжает в Брюссель совершенствовать свой французский, чтобы по окончании учебы открыть школу для девочек в родном городке. Но ничего из этих планов не выйдет. А будет любовь, которая поменяет ей судьбу, а заодно сделает ее имя одним из самых известных в истории мировой литературы.

Подлинный драматизм истории любви Шарлотты Бронте состоит в том, что про это почти никто ничего не знает. Одни лишь догадки и предположения. Одни обрывки чудом сохранившихся любовных писем, прошитых суровыми нитками. Кто их рвал? Кто потом старательно сшивал? Чьи глаза скользили по строчкам, написанным со старательностью отличницы? Куда подевались ответы на письма Шарлотты? И были ли они?

Так незаметно, шаг за шагом, мы вступаем на территорию нового романа, находящегося в рискованной близости от классических шедевров “Джейн Эйр” и “Городок”. Мы следим за тем, как жизнь сама дописывает историю застенчивой англичанки, как она бросает ее в водоворот страсти и заставляет заговорить своим подлинным голосом.

“Викторианская любовь” – это прежде всего история обретения собственного голоса. История женщины, осознающей свое истинное предназначение. Не семья – цель любой порядочной викторианской девушки, не школа – прибежище старых дев и бесприданниц, не даже любовь, к которой Шарлотта так неистово и отважно стремилась, а слово, литература, писательство. Одиночество перед белоснежным листом бумаги, озаренное немеркнущим сиянием свечи и нового замысла. А то, что случилось (или не случилось?) в Брюсселе – это только пролог, введение в ту, другую, новую жизнь, которую она сама сочинит и перепишет несколько раз набело, перед тем как издать свое первое сочинение под мужским псевдонимом.

Всемирно знаменитой Шарлоттой Бронте она станет уже после смерти. В триумвирате с невероятно талантливыми и тоже рано ушедшими сестрами Эмили и Энн. Три сестры Бронте – это еще одна чисто английская история с семейными драмами, тайнами, ранними смертями. Три чахоточных девы, три пасторских дочери, три поэта-романтика, приговоренных прожить жизнь в доме с окнами, выходящими на кладбище. Один и тот же унылый вид на могильные кресты и одна судьба – уйти рано и обрести признание после смерти. Шарлотта переживет своих сестер. Она – единственная, кто даже успеет побывать замужем. Недолго и, похоже, не очень-то счастливо.

Я видел белое подвенечное платье Шарлотты, хранящееся как величайшая святыня в Доме-музее Бронте в Хауорте. Первая мысль: какая же она была маленькая! Совсем крошка. Все такое изящно невесомое, компактно-игрушечное. И шляпка с перышком, и нитяные перчатки, и кружевной летний зонтик, и нереально малого размера талия. Женщина-ребенок, женщина-кукла. Ни одной подлинной фотографии Шарлотты не сохранилось. А ведь в Европе вовсю уже процветали ателье, где делали дагерротипы, прозванные “зеркалом с памятью”. И многие ее именитые современники обзавелись собственными мерцающими изображениями из серебра и ртути, по которым мы можем судить о том, как они выглядели.

Так возникла идея сделать для этой книги портрет Шарлотты Бронте. Вместе с фотографом Владимиром Клавихо-Телепневым и художником Дмитрием Васильевым мы придумали образ англичанки 40-х годов XIX века. В капоре, с неизменной шалью, в наглухо закрытом платье с кружевным воротничком. В этот образ полностью вжилась прекрасная актриса Театра Олега Табакова Яна Сексте. А потом нам показалось, что без главного героя и адресата любовных писем, месье Константина Эже, эта история будет выглядеть какой-то неубедительной, незаконченной. И тогда фрак, жилет и цилиндр примерил на себя ведущий актер Гоголь-центра, американец Один Байрон. Костюм модника и денди, как и весь викторианский антураж, ему невероятно подошел. Байрон (забавное совпадение имен!) будто создан, чтобы играть в костюмных драмах. Как, впрочем, и Глафира Тарханова, выбранная нами на роль мадам Зоэ Эже, соперницы Шарлотты. Но, как гласит легенда, именно недюжинной прозорливости Зоэ и ее искусству владения иголкой с ниткой мы обязаны тем, что письма Шарлотты дошли до нашего времени. Конечно, наша фотосъемка не более чем костюмированная фантазия. Тем не менее она, как и вся эта книга, – попытка прочувствовать и прожить ту давнюю историю как сегодняшнюю, подключить к ней молодых артистов, наполнить ее дыханием и энергией нынешней жизни.

За то время, что шла работа над книгой, Шарлотта Бронте будто сама посылала нам знаки, что ее историю надо рассказать до конца. И, что важно, по-русски!

Однажды я разговаривал с известным английским исследователем и биографом Чехова Дональдом Рейфилдом. И впрямую спросил его, есть ли какая-то связь русского классика с сестрами Бронте?

– Ну конечно, Антон Павлович отлично знал все их романы, переведенные на русский язык, – воскликнул мистер Рейфилд. – И этому есть неоспоримое доказательство – сохранившиеся записи в формуляре таганрогской городской библиотеки. Будучи гимназистом, Чехов старательно штудировал и “Джейн Эйр”, и “Городок”, и “Грозовой перевал”. А потом, есть и очевидные совпадения с “Тремя сестрами” – три девушки, томящиеся в глуши, неудачливый брат, мечты вырваться в столицу. Разве это не напоминает жизненную ситуацию самих сестер Бронте?

Неожиданное чеховское эхо прозвучало, когда мы вместе с Ниной Агишевой переступили порог Вестминстерского аббатства и, пройдя вереницу величественных памятников в “Уголке поэтов”, увидели скромную мраморную доску, посвященную памяти сестер Бронте. Там были высечены слова, которые легко перевести цитатой из “Чайки”: “Неси свой крест и веруй”.

А когда приехали в Хауорт, то белый пасторский дом и могильные кресты рядом напомнили декорации Валерия Левенталя к знаменитому спектаклю “Вишневый сад” в Театре на Таганке в постановке Анатолия Эфроса. Снова жизнь вблизи смерти, в полушаге от могил… Не хватало только чеховских вишневых деревьев, осыпающихся белым. Зато пышно цвел английский шиповник. И можжевеловая пустошь, ковром простиравшаяся до самой линии горизонта, выглядела точно так же, как в те времена, когда здесь гуляли сестры Бронте. Ни других крыш, ни мачт электрических сетей, ни привычно дымящих труб. Простор, бесприютность и, конечно, ветер.

Я думаю сейчас о них, об этих странных созданиях, о романтических англичанках, чьи силуэты оказались навсегда вписаны в ландшафт не только английской, но и мировой литературы. И это не только сестры Бронте. Но и Джейн Остин, и Мэри Шелли, и Вирджиния Вулф… По мере возрастающего интереса к феминистской проблематике они то приближаются к нам, то удаляются от нас в свою бескрайнюю можжевеловую пустошь. Конечно, в компании, состоящей исключительно из классиков XIX века, они выглядят немного потерянными. Мужчины, как им и полагается, доминируют. Женщины настороженно держатся поодаль испуганной стайкой. И лишь избранные рискуют выйти из предписанной им полутени. К ним стоит приглядеться, чтобы оценить их бесстрашие и стойкость. В их истории надо вчитаться, чтобы понять, какие бури гнали их из обжитого семейного уюта. С какими барьерами им пришлось столкнуться и сколько страданий вынести, чтобы претворить потом все это в строки стихов, романов, философских трактатов. И если история безответной любви Шарлотты Бронте и может быть сегодня интересна, то только потому, что это история катастрофы, от которой никто не застрахован, и это история выбора, при котором очевидное поражение оборачивается заслуженным триумфом.

Нина Агишева

Шарлотта Бронте и феминизм

Кто сегодня читает романы Шарлотты Бронте? Наивные девочки и их романтические бабушки? Уж точно не современные феминистки, разоблачающие сексизм и мизогинию и готовые насмерть сражаться со всем миром за свои права. Но напрасно, между прочим, они не интересуются жизнью этой “некрасивой любимицы богов”, как назвала английскую писательницу Марина Цветаева. Потому что именно Шарлотта Бронте – без громких деклараций, мужественно и с редким достоинством – сумела отстоять свое право на свободу и творчество. Причем добилась этого в условиях чопорной и лицемерной викторианской Англии, где роль женщины сводилась к браку и деторождению или обслуживанию сильных мира сего и где в самых дерзких мечтах не могли представить себе движения #MeToo.

Погружаясь в биографию Шарлотты, я спрашивала себя: читала ли она, например, первый феминистический документ эпохи Великой французской революции – “Декларацию прав женщины и гражданки” (1791) Олимпии де Гуж? Вряд ли. Но вот работу своей соотечественницы Мэри Уолстонкрафт “В защиту прав женщин”, вышедшую годом позже, читала наверняка. И, думаю, внутренне соглашаясь с автором во всем, восприняла ее как некую утопию, имеющую мало отношения к реальной жизни. Потому что у дочери пастора из английской глуши прав на независимость практически не было. Шарлотта добивалась их молча, поступками, ни в чем не изменяя тем нравственным принципам, что составляли ее суть. Она отправилась в Брюссель совершенствовать французский, чтобы открыть свою школу. Она без памяти влюбилась там в своего учителя, женатого отца семейства. Она писала ему любовные письма, обнародованные только в 1913 году и потрясшие англичан почти через шестьдесят лет после ее смерти, – русский читатель впервые прочтет их в этой книге на родном языке. Она стала писательницей (хотя сперва и под мужским псевдонимом) и начала самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Ура, феминистки торжествуют – но тут она совершает поступок, опрокидывающий все их представления о месте женщины в мире. Она выходит замуж без любви ради старого слепого отца – и умирает.

Почему я выбрала именно брюссельский период ее жизни? Не только потому, что он менее изучен даже в многочисленных и подробнейших английских биографиях Шарлотты Бронте. Просто здесь сошлись вещи, казалось бы, противоположные, но на самом деле неразрывно связанные в жизни любой женщины (пока она еще не стала квиром, то есть тем, кто свободно выбирает себе пол, как предрекают): любовь и творчество. Любовь и свобода. Да, учитель от бога Константин Эже не бросил ради нее семью, не помог деньгами, чтобы она могла открыть свою школу, мы даже не знаем точно, была ли между ними связь, хотя и можем строить предположения на этот счет, но он дал ей гораздо больше – веру в себя и свободу творческого самовыражения. Во многом ему мы обязаны тем, что она начала писать. Если бы все мужчины были на него похожи, возможно, движение феминисток не набирало бы с годами такую силу и не принимало бы подчас столь крайние формы (а это началось вовсе не сегодня, достаточно вспомнить суфражистку и борца за избирательные права женщин Эмили Дэвисон, которая в 1913 году на скачках бросилась под лошадь короля Георга V и погибла).

Сегодня феминизм вышел за пределы борьбы за женские права и стал движением в защиту всех, кто угнетен, кто подвергся абьюзу и чьи ограниченные возможности не хочет учитывать общество. Думаю, Шарлотте бы это понравилось – она всегда была на стороне слабых. Вот только грань между расширением прав одних и попранием прав других бывает очень тонкой, почему в современном мире толерантность иногда ограничивает свободу, и даже свободу художника, свергая его с пьедестала и уравнивая во всем с другими, в том числе с обывателями. И в этом смысле феминизм сестер Бронте, не диктующий и не навязывающий свои правила, естественный, как сама жизнь, мне гораздо ближе.

Симона де Бовуар писала: “Женщиной не рождаются, женщиной становятся”. Ей вторила Сьюзен Зонтаг: “Я сделала себя сама – так мне видится моя карьера. Мне казалось немыслимым, что кто-то может не решиться делать то, что хочет, просто потому, что женщинам это делать не положено”. Не правда ли, все это имеет самое прямое отношение к судьбе Шарлотты Бронте? Убедитесь в этом – пройдитесь вместе с ней по вересковым пустошам Хауорта и каменным тротуарам рю Изабель в Брюсселе, прикоснитесь к пожелтевшим от времени страницам ее писем, порванных, а потом сшитых чьей-то ревнивой рукой (об этом тоже пойдет речь). Узнайте, как можно победить время, судьбу и пережить безответную любовь, сделав ее – да-да! – источником радости и вдохновения. И никто меня не убедит, что женщинам XXI века это не нужно или не интересно.

Глава 1

Бельгия. Зоэ находит письмо

Над Брюсселем сияло солнце. Зоэ быстрым шагом прошла через классные комнаты – везде идеальный порядок, ни пылинки, ни одной забытой книжки, – настежь открыла окна (февраль в этом году выдался на удивление теплым) и направилась в гостиную. Все, выходной, сегодня уроков не будет и можно отдохнуть. Но тут ее зоркий и всегда напряженный взгляд остановился на маленьком столике с мраморным верхом, на который прислуга обычно выкладывала свежую почту. Что-то заставило ее взять в руки конверт, внешне ничем не отличающийся от других, разве что адресован он был не ей, а месье Константину Эже. В этом не было ничего необычного, на адрес пансиона ему писали и бывшие ученики, и старые друзья, жившие теперь в разных городах Европы. Но на штемпеле стояло два слова: “Бредфорд – Йоркшир”, и даже ее познаний в географии хватило, чтобы понять: письмо пришло из Англии. Зоэ посмотрела по сторонам – в гостиной она была одна – и решительно вскрыла письмо. Конечно, это ее почерк – бисерный и каллиграфический. И конечно, это жалкий любовный лепет, который эта сумасшедшая англичанка пытается спрятать под ничего не значащими сообщениями о своей провинциальной жизни и витиеватыми французскими оборотами, – спасибо еще, что пишет по-французски, иначе бы Зоэ просто ничего не поняла. Она внимательно читала, и письмо дрожало в ее руках. Что за выспренный бред, что за странная пуктуация с множеством тире, которые делают текст таким манерным? Разве этому учат на уроках литературы в ее пансионе? Да, это было любовное признание, адресованное ее мужу и отцу ее пятерых детей. Чего-то подобного она и ожидала, когда полтора месяца назад сама везла эту гордячку-англичанку, эту невзрачную серую мышку в Остенд, чтобы посадить ее там на пакетбот и навсегда отправить восвояси. Обе понимали, что пути назад нет, но вместо облегчения Зоэ чувствовала тогда страшную тревогу, и у нее сжималось сердце от какого-то горького предчувствия. Она разорвала письмо и бросила в деревянную корзину для мусора. Солнечный февральский день 1844 года, который обещал стать днем отдыха и семейных радостей, для мадам Зоэ Эже, владелицы и директрисы пансиона для девочек, был безнадежно испорчен.

После обеда, когда увели детей, она поднялась на второй этаж в молельную комнату и опустилась на колени перед статуей Девы Марии. Зоэ молилась скороговоркой, почти машинально, благо все слова знала наизусть с раннего детства, – ее воспитывала строгая тетя, Анн-Мари Легран, сестра матери. Она была монахиней католического ордена, и когда во время революции орден уничтожили, не стала предаваться отчаянию, а основала школу для девочек, где, помимо всего, им прививали правильные религиозные навыки – всю жизнь тетя оставалась ревностной католичкой. Зоэ унаследовала от нее не только школу, но и преданность Богу. Две из четырех племянниц Анн-Мари – Зоэ была самой старшей из всех – полностью посвятили свою жизнь католической церкви. Сестрыангличанки, любимые ученицы Константина, были протестантками, но в пансионе мадам Эже им разрешалось произносить свои еретические молитвы где и когда угодно. Сколько выдержки и терпения она тогда проявила! Многие в школе догадывались, что старшая, Шарлотта, безнадежно влюблена в своего учителя. За восемь лет брака Зоэ уже привыкла, что глупые прыщавые девицы нередко оказывались в плену его темперамента, его ораторского искусства и той страсти, которую он питал к преподаванию как таковому. Сколько раз она благодарила Бога за то, что он послал ей не только мужа, но и талантливого учителя с безупречной репутацией, благодаря которому ее заведение процветало. Но нет, с этой англичанкой было что-то другое. Однажды она сама видела, как Шарлотта вошла в комнату, где до этого Константин курил трубку, и долго стояла одна, вдыхая запах его табака. Она помнила, какое у нее тогда было лицо и как жадно она раздувала ноздри. Кто мог ждать от дурнушки подобной чувственности? Саму Зоэ запах его табака всегда только раздражал, и ей и в голову не пришло бы им наслаждаться. Тогда она испытала что-то похожее на боль, как если бы стала свидетелем измены. Глупость, конечно, какие измены в пансионе благородных девиц? Нет, хорошенько поразмыслив, она поняла: больно было оттого, что она… позавидовала Шарлотте. Та неожиданно разбудила воспоминания, которые Зоэ все эти годы старательно стирала из своей памяти.

Мадам Клэр Зоэ Эже, урожденной Паран, только что исполнилось сорок лет. Это была статная красивая женщина с алебастровым цветом кожи, густыми темнокаштановыми волосами (с ними ловко управлялся парикмахер, которого специально приглашали на рю Изабель), голубыми глазами и чуть тяжеловатым подбородком. Ей очень шла прическа, которая по моде того времени называлась “а-ля Клотильда” – прямой пробор и две косы по бокам, затейливо уложенные на затылке. Она щегольски одевалась и особенно любила открытые бальные платья, обнажающие роскошные плечи, и огромные шали, на которые шло до пяти ярдов кашемира или шерсти зимой и тонкого кружева летом. Многие ее шали были украшены бахромой и индийскими “огурцами”, такой рисунок называли “пейсли”. Мадам была чистокровной француженкой: в 1789 году семья ее отца бежала из Парижа в Брюссель от революции. Уже в Бельгии отец женился на красавице Шарлотте Легран, которая теперь, овдовев, жила вместе с супругами Эже на рю Изабель. Сама Зоэ вышла замуж поздно, в тридцать два года, за учителя Королевского колледжа для мальчиков и вдовца Константина Ромена Эже. Он был моложе ее на пять лет и успел к тому времени похоронить молодую жену и девятимесячного сына, умерших от эпидемии холеры, пришедшей в Европу, вместе с чаем и шалями, из той же Индии. У них уже было пятеро детей – четыре девочки и один мальчик, и супруги Эже считались одной из самых счастливых и гармоничных супружеских пар бельгийской столицы. Считались или были таковыми на самом деле? Вдруг провидение неслучайно послало к ним двух дочек английского пастора?

“Всего-то прошло два с небольшим года”, – подумала она. Да, англичанки появились на рю Изабель в феврале 1842-го. Она как раз донашивала своего четвертого ребенка – в марте родился долгожданный сын, Проспер Эдуард. Чудовищно себя чувствовала, хотя выглядела хорошо, и все думали, что ей ничего не стоит и следить за пансионом, и рожать, и быть неизменно приветливой и доброжелательной. “Не бывает плохого настроения – бывает плохое воспитание”, – говорила тетя. Как же ее не хватает. Мягкосердечная и поглощенная какими-то своими мыслями мать, давно уже сама превратившаяся в ребенка, конечно, не может ее заменить. Если бы тогда знать, что из всего этого выйдет, она ни за что не пригласила бы их в Брюссель. Ни за что.

Глава 2

Англия. Хауорт. Отъезд

Все окна в ее доме смотрели на кладбище. Узкие серые надгробия, от времени потемневшие и заросшие мхом, давно уже стали привычной и неотъемлемой частью жизни. А как иначе, если, проснувшись, именно их она видела за стеклом, и давно уже, с самого детства, привыкла определять погоду по тому, кружит ли над могилами ветер, засыпая их листьями и снегом, поливает их дождь или они тихи и безмолвны в лучах восходящего солнца. Солнце на северо-западе Йоркшира было редким гостем, поэтому чаще всего мокрые памятники тонули в тумане и измороси. Как и сегодня, во вторник 8 февраля 1842 года. Это был холодный и промозглый день. Но сегодня ее не интересовала погода: ведь она первый раз уезжала из Англии, из Хауорта, из пастората далеко-далеко – на континент, в Бельгию. И один только бог знает, как же она этого хотела и как долго и терпеливо готовила поездку.

Полы в каменном двухэтажном доме пастора Патрика Бронте были тоже каменными, и сейчас пастор и две его дочери – Шарлотта и Эмили – мерзли внизу около лестницы и ждали, когда по ней застучат деревянные башмаки тети Бренуэлл. Багаж был давно собран, но прежде две недели шили сорочки, подрубали носовые платки (все-таки девочки отправлялись в столицу), и теперь тетя несла еще один, последний сверток. Служанки, верная немолодая Табби и совсем юная Марта, которую недавно взяли ей в помощь, еще с вечера выглядели испуганными. Им, деревенским жительницам, предстоящее молодым хозяйкам морское путешествие казалось опасным. Мало ли случается кораблекрушений! В доме хорошо помнили, как из-за шторма погибло приданое Марии Бренуэлл, будущей жены пастора и матери его шестерых детей. Судно разбилось, и сундук был выброшен на берег в Девоншире. Тогда она писала своему жениху: “Если только это не предисловие к чему-то гораздо худшему, то надо признать, что это первое несчастье, случившееся со мной с тех пор, как я покинула родной дом”. Родной дом – это прекрасный Корнуолл, южное морское побережье Англии с изобилием зелени и мягким климатом. Как отличалось оно от йоркширских пустошей, вечно продуваемых ледяным ветром! Она все правильно поняла: это действительно было только предисловием, намеком на грядущие несчастья. Мария умерла в этом самом доме тридцати восьми лет от роду, а ее младшей дочери Энн не исполнилось тогда и двух. Теперь Энн служила гувернанткой в семействе Робинсон в поместье Торп-Грин близ Йорка, и ее хозяйке, миссис Лидии Робинсон, уготовано было сыграть зловещую роль в судьбе единственного брата сестер Бронте – Патрика Бренуэлла. Впрочем, тем февральским утром об этом еще никто ничего не знал, а сам Патрик Бренуэлл не участвовал в проводах, потому что работал делопроизводителем на железной дороге недалеко от Галифакса.

Экипаж медленно спускался по крутой Мейн-стрит, главной улице деревушки Хауорт. Дорога там так круто забирала вверх, к церкви, пасторскому дому и кладбищу, что плиты, которыми она была вымощена, специально укладывали неровно, чтобы дать лучшую опору для лошадиных копыт, в противном случае лошади могли соскользнуть и покатиться вниз. Было очень рано, еще не рассвело, и прихожане церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, куда в 1820-м священником назначили Патрика Бронте, крепко спали.

У преподобного мистера Бронте и Эмили тоже невольно закрывались глаза, они уже дремали, и только Шарлотту била нервная дрожь, и о сне и покое не могло быть и речи. Миниатюрная, ростом с ребенка (такой была и ее мать), она с головой завернулась в широкий капор (так называлась тогда свободная верхняя одежда, предшествующая появлению пальто) и напоминала нахохлившуюся черную птичку. Она не была красива: красноватое лицо, более крупный, чем следовало, нос, к тому же нескольких зубов уже недоставало. Хороши были только большие карие глаза да мягкие каштановые волосы – когда хвалили ее глаза, она смеялась: да, так всегда говорят некрасивым женщинам. Много лет спустя Толстой напишет то же самое о княжне Марье. Интересно, что Шарлотта так же, как и княжна, загоралась и становилась почти прекрасной, когда говорила о том, что ее действительно волновало и что было ей важно. Тогда очевидными становились ее страстность и особый внутренний свет – но такие моменты случались редко, потому что она была застенчива до болезненности, до рвоты, и родные знали эту ее черту и старались свести к минимуму ее общение с новыми людьми, которые, слава богу, появлялись в пасторате очень и очень редко. Сейчас ее никто не видел, а она улыбалась и была почти хорошенькой в черном капоре и черном платье с белыми кружевами вокруг шеи. Корсетов по моде того времени сестры Бронте не носили еще и потому, что талии у них от природы были тонкими, тоньше некуда. А вот несколько нижних юбок пришлось надеть – тогда их использовали в том числе и для того, чтобы не пачкалось платье.