Шарлотта Бронте делает выбор. Викторианская любовь

Щеки сидевших в самом последнем ряду двух девушек стали пунцовыми. Нет, этого стерпеть было уже невозможно. Дождавшись окончания страстного выступления Женевьевы, которое учитель отметил высшим баллом, Шарлотта попросила сло́ва.

– Мы только что услышали очень интересный доклад мадемуазель Монтолон, в котором говорилось о победах Наполеона над английскими войсками. Но на самом деле их было не так уж много, разве что взятие Тулона. Зато весь мир знает о двух великих победах адмирала Нельсона: в Абукирском заливе в 1798 году, когда французы потеряли все свои корабли, и при Трафальгаре в 1805-м. Именно это помешало Наполеону высадиться на Британских островах. Я уже не говорю о битве при Ватерлоо, когда доблестный Веллингтон с союзниками разбил войска Наполеона. Там осталось лежать почти пятьдесят тысяч солдат из девяностотысячного английского войска, и память о них требует от нас справедливости.

Шарлотта неожиданно для себя самой говорила по-французски свободно и уверенно. Но боже, что тут началось! Какие только обвинения не полетели со всех сторон в адрес островитян, замучивших са́мого великого европейца, а заодно и в адрес мисс Бронте, защищавшей соотечественников! Учитель сначала был рад активности девочек, у которых никогда раньше не наблюдалось такого интереса к битвам и сражениям, но, когда в класс заглянула привлеченная шумом мадам Эже, стал призывать всех к порядку, хотя и безуспешно. Ореол мученика засиял над челом великого императора, и не было лучшей приманки для женских сердец, готовых простить ему все. На Шарлотту смотрели почти с ненавистью, и только слово другой ученицы-француженки, Луизы де Бассомпьер (ее родственники в отличие от Монтолонов не были обласканы императором, а напротив, пострадали в революцию), разрядили обстановку. Луиза попросила всех быть вежливыми и уважать мнение мадемуазель Бронте. Шарлотта не забыла ее слов. Много лет спустя в благодарность она даст имя де Бассомпьер одной из героинь своего лучшего романа “Городок” Полине. Там это милая и трогательная молодая особа, занятая, правда, исключительно своими проблемами.

За обедом девочки нарочито не смотрели на сестер Бронте и не обращались к ним даже с просьбой передать соль или масло. Супругов Эже за столом не было – мадам чувствовала недомогание, и все говорили в полный голос.

– Ты посмотри, какие у нее рукава. У англичан они называются leg-of-mutton – “нога барана”. (Эмили и вправду носила платья с особыми рукавами: они были очень широкие у плеча и резко сужались к локтю, такой фасон выглядел немного смешным даже тогда, когда был в моде, но она к нему привыкла и не собиралась менять.)

– Тогда уж скорее у нее на руке “нога овцы”… Знаешь, я спросила ее, отчего она все время молчит, и она ответила: “Я такая, какой меня создал Бог”. И больше ни слова. Высокомерная гордячка. Интересно, это Бог ей велел носить такие уродливые платья…

– И вправду две овцы. Хотя маленькая хотя бы разговаривает. Но до чего же некрасива…

– Маленькая, между прочим, старше сестры. А зубы у них такие плохие из-за английского климата – там же все время идет дождь и холодно. Говорят, в Англии они сами были учительницами. Хотела бы таких зануд в наставницы?

– Ни за что. Я предпочитаю мадемуазель Мари: у нее всегда изящные ботинки. И она веселая. Мадам ее не любит за это. Но до чего же странные эти англичанки.

Шарлотта слышала каждое слово. Как бы она хотела уметь, как Эмили, полностью погружаться в свои мысли и не замечать того, что происходит вокруг! Увы, ей этого не было дано. Шарлотта все слишком хорошо понимала про себя: как часто сама она буквально кипела от негодования, как горько рыдала по ночам и злилась, да-да, откровенно злилась, хотя это и считалось тягчайшим грехом. А отец? Девочки прекрасно помнили: были минуты в их детстве, когда он стремглав выбегал во двор и палил там что есть мочи из ружья в воздух. Зачем, почему, какую боль и ярость изживал он таким необычным способом? Никто никогда не узнает. Да, вера помогает держать в узде страсти, но она не в состоянии их отменить. А Шарлотта часто бывала несдержанной: например, легко могла в письме назвать своих учеников dolts (болваны) или fat-headed oafs (тупоголовые придурки). Она не допускала приятельских отношений с ними и считала преподавание wretched bondage – жалким рабством. Хотя по понятным причинам современные исследователи ее творчества и не любят цитировать подобные высказывания. Вот и сейчас сразу же после обеда она ушла в сад и излила душу в письме Элен: “О бельгийском национальном характере можно судить по большинству учениц нашей школы: они холодны, непослушны, и учителям трудно с ними справляться. Их моральные принципы совершенно извращены. Мы избегаем их, что нисколько не трудно, поскольку по нам сразу видно, что мы протестантки и у нас английские обычаи”.

Шарлотта пишет это письмо в саду, в так называемой запретной аллее. Это было уединенное место: аллея тянулась вдоль высокой стены, за которой располагались жилые комнаты соседнего колледжа для мальчиков. И хотя каменные стены были глухими, только наверху виднелись окошки комнат для женской прислуги да в нижнем этаже было прорублено одно окно – спальня кого-то из учителей, ученицам пансиона мадам Эже запрещалось здесь появляться. На учителей этот запрет не распространялся, но, поскольку неухоженные кусты и виноград разрослись по обеим сторонам этой аллеи так густо, что образовали крышу из ветвей и листьев, не пропускавшую солнечных лучей, мало кто посещал это место. Шарлотта же, занимавшая среднее положение между ученицей и учительницей (мадам Эже предложила ей давать пансионеркам уроки английского), его обожала. Здесь она могла побыть одна, здесь вспоминала детство, и даже Эмили она не слишком часто сюда звала, впрочем, та и не настаивала, тоже предпочитая одиночество.

Старый разросшийся сад пансионата Эже был прекрасен в любое время года. Основу его составляли огромные старые грушевые деревья, посаженные еще в те времена, когда на этом месте был монастырь. Весной они обрамляли белой пеной все окрестные дома, а сейчас почки на них едва выпустили клейкие зеленые листочки, острый запах которых бередил душу и заставлял думать о чем-то запретном. Впрочем, Шарлотта снова размышляла всего лишь о Наполеоне.

Как объяснить этим грубым девицам, что вовсе не случайно у смертного одра этого великого человека, обласканного судьбой, не было никого – ни матери, ни сестры или брата, ни женщины, ни ребенка! Он – это новый Прометей, терпящий наказание за свою гордость.

Тот похитил небесный огонь и был наказан Юпитером, который приковал его живого в горах Кавказа. Буонапарте же захотел создать империю и, чтобы вдохнуть в нее душу, без колебания отнимал жизни у целых народов. И само Провидение пожизненно приковало его к скале на острове в Атлантике. Наполеон не страшился, подобно Улиссу, песен сирен: он пренебрегал всем, чтобы осуществить свои грандиозные планы, он сам сделался словно из мрамора и железа. Он никого не любил: считал друзей и близких лишь инструментами, которыми дорожил, пока они были полезны, и бросал, когда они уже не были ему нужны.

В “запретной аллее” при неярком свете заходящего весеннего солнца Шарлотта твердо решила, что посвятит Наполеону свой очередной devoir. Интересно, что скажет месье Эже? Вдруг он тоже боготворит императора и не согласится с ней? Шарлотта побаивалась своего учителя по французскому и литературе: он приходил в ярость от ее ошибок и категорически запрещал пользоваться словарями и учебниками по грамматике, полагая, что способные англичанки все должны улавливать на слух. Тем более что он сам вдохновенно читал им лучшие тексты, когда-либо написанные на французском языке, – да так, что девушки чувствовали себя зрителями спектакля, поставленного в каком-то прекрасном театре. Он вообще все делал громко и страстно.

Если бы в ту минуту Шарлотте сказали, что именно с Наполеона, точнее с ее эссе о нем, начнется особая история отношений между ней и ее учителем, перевернувшая ей жизнь и ставшая источником самых ярких радостей и самых невыносимых страданий, она бы ни за что не поверила. Но мы знаем гораздо больше нее и потому с легкостью можем перенестись из весеннего вечера в саду 1842 года в жаркий августовский день 1843-го. Именно тогда, 4 августа в час пополудни – Шарлотта точно записала дату! – месье Эже вошел в классную комнату, где она уже поджидала его, как было договорено, и молча положил перед ней небольшой предмет, аккуратно завернутый в белый пергамент. Развернув бумагу, она увидела щепку красного дерева.

– Это фрагмент гроба Наполеона. Реликвия досталась мне от моего друга месье Лебеля. Он был секретарем племянника Наполеона принца Ашиля Мюрата, который сопровождал останки императора на пути с острова Святой Елены в Париж. Это на память о твоем эссе о Наполеоне, Шарлотта. Ты заслужила – пусть это хранится теперь у тебя.

Позже она узнала, что, когда останки императора достали из земли, перед очевидцами предстала жутковатая картина. Там было четыре гроба: первый оловянный, покрытый белой тканью, затем деревянный, третий свинцовый и, наконец, опять саркофаг красного дерева, скрепленный железными болтами. Но в тот момент она была счастлива – ведь это был его подарок. И ей даже в голову не пришло, что в руках она держала не что иное, как фрагмент гроба, пусть даже самого императора. Смерть – хозяйка пастората в Хауорте – словно следовала за ней по пятам.

Примечания