Иллария: судьба империи

— Открой рот! — приказал мне работорговец, и я послушалась, потому что не послушаться означало получить удар бичом. Я уже видела, как он ударил одного из рабов — просто так, для острастки. Я открыла рот. Мужчина, который осматривал меня, заглянул внутрь, пощупал зубы.

— Хорошо, — сказал он. — Зубы целы. Возьму за тысячу двести.

— Полторы, — настаивал работорговец.

— Тысяча триста, и ни сестерцием больше!

— Идёт.

Я сглотнула. Меня продали. Меня только что продали, как вещь.

— Кто покупатель? — спросила я, пытаясь, чтобы голос не дрожал.

Работорговец посмотрел на меня с удивлением — рабыня не имеет права задавать вопросы. Но ответил:

— Господин Марк Ливий. У него большая вилла в сельской местности. Ты будешь работать в доме.

Я чуть не задохнулась от облегчения. Не публичный дом. Не рудники. Вилла. Это было ещё терпимо.

Но в тот момент, когда я уже сделала шаг к покупателю, в толпе произошло движение. Кто-то прошёл мимо, и я увидела, как люди расступаются, как почтительно кланяются, как шепчутся. Я не видела его лица — только спину, тогу, окутанную фиолетовой каймой. Только жесты — спокойные, властные, не терпящие возражений. Он шёл быстро, и охрана — четверо рослых мужчин с мечами — следовала за ним. Он остановился перед моим помостом. И поднял голову.

Я увидела его лицо в первый раз. Оно не было красивым — не в том смысле, как красивы статуи. Оно было острым, худым, с резкими чертами, с выступающими скулами и тонким носом. Волосы — тёмные, коротко стриженные, приглаженные. Глаза — серые, холодные, глубокие, как вода в горном озере. Глаза, которые смотрели на меня, но не видели меня. Это был он. Это был Октавиан.

Сердце остановилось на мгновение и забилось снова — так громко, что я слышала его в ушах. «Октавиан, — думала я. — Ты. Ты здесь. Ты смотришь на меня.» Но он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня — как на предмет мебели, как на безликую вещь, которая не заслуживает внимания.

— Господин, — произнёс работорговец, низко кланяясь. — Господин Октавиан! Какая честь! Чем я могу служить тебе?

Октавиан повернул голову к работорговцу. Его лицо не выражало никаких эмоций.

— Я ищу личную прислугу, — сказал он. Голос был тихим, ровным, без интонаций. — Умную, послушную, не болтливую. Мне нужны новые руки в доме.

— О! — работорговец засуетился. — У меня есть отличный выбор! Вот, например, эта девушка! — Он указал на меня. — Молодая, неиспорченная, с хорошими зубами! Я только что продал её господину Ливию, но для вас, господин Октавиан, я могу расторгнуть сделку!

Октавиан посмотрел на меня. Мельком. Как на стену.

Я смотрела на него в ответ — и в моём взгляде было всё. Отчаяние, надежда, страх, любовь — та глупая любовь к образу, который я создала в своей голове. Но он не прочитал этого. Он вообще не заметил.

— Хорошо, — сказал он равнодушно. — Я беру её.

И повернулся, чтобы уйти.

Я стояла на помосте, и внутри меня рушилось что-то важное. Я мечтала о встрече с ним. Я думала, что будет искра, будет магия, будет хотя бы взгляд, который скажет: «Я тебя вижу». Но он не видел меня. Для него я была просто рабыней. Ещё одной. Безымянной. Пустым местом. И это было больнее, чем стоять на рынке. Больнее, чем торг. Больнее, чем унижение. Потому что я была влюблена в призрак. А реальность оказалась холодной, как зимний снег.

Меня сняли с помоста. Марка Ливия, первого покупателя, быстро успокоили деньгами — Октавиан заплатил за меня вдвое больше, просто чтобы не было споров. Я не видела суммы, но слышала, как работорговец довольно потирал руки. Меня поставили в ряд других рабов — тех, кого купил Октавиан. Нас было пятеро — я, двое мужчин, ещё одна женщина и мальчик лет двенадцати. Мы стояли молча, опустив головы, пока управляющий Октавиана — пожилой, с суровым лицом — осматривал нас.

— Ты, — сказал он, указывая на меня. — Как тебя зовут?

— Иллария, — ответила я.

Он нахмурился.

— Иллария? Странное имя. Откуда ты?

— Я... — Я запнулась. — Я не помню. Меня нашли на дороге. Я потеряла память.

Управляющий посмотрел на меня с подозрением, но ничего не сказал. В этом мире рабыня с амнезией — не редкость. Травмы, болезни, наказания — кто знает, что могло случиться.

— Ты будешь работать в доме, — сказал он. — Убирать, прислуживать за столом, выполнять поручения госпожи. Если будешь послушной — тебе будет хорошо. Если нет... Он не договорил. И не надо было. Я и так знала, что будет.

Меня повели к повозке. Мы все забрались в неё — пятеро рабов, как скот на убой. Я сидела, прижавшись к деревянным доскам, и смотрела на Рим, который медленно уплывал из виду. Город был огромным, шумным, страшным. И прекрасным — той особенной красотой, которая чувствуется только в исторических местах. Но я не чувствовала красоты, только страх. Я не знала, что ждёт меня на вилле, как относиться к Октавиану. Я не знала, как выжить в этом мире, где я — никто.

Но я знала одно: я не сдамся. Я не сдамся, потому что, если я сдамся — всё будет кончено. И тогда я действительно стану просто вещью. А я не хотела быть вещью. Я хотела быть тем, кем была — человеком, знающим будущее, знающим историю, знающим, что она может изменить мир. Даже если мир не хочет, чтобы его меняли.

Повозка тряслась по каменной дороге, и я смотрела на спину Октавиана — он ехал впереди на белом коне. Прямой, холодный, недоступный. Он даже не обернулся. И в этот момент я поняла, что моя история только начинается.

Глава 3. Холодный господин

Вилла Октавиана. Тот же день, вечер.

Вилла Октавиана располагалась в нескольких милях от Рима, на холме, с которого открывался вид на долину. Мы ехали около двух часов — повозка медленно поднималась по извилистой дороге, огибая оливковые рощи и виноградники.

Я сидела, прижавшись к деревянному борту, и смотрела на проплывающий мимо пейзаж. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона. В Италии закаты были другими — более насыщенными, более живыми, чем в моём родном городе. Или это просто казалось мне, потому что я была здесь, в чужом времени, в чужой жизни?

Рядом со мной сидели другие рабы. Мужчины — двое, крепкие, молчаливые, с опущенными головами. Женщина — старше меня, лет тридцати, с усталым лицом и потухшими глазами. И мальчик — двенадцати лет, как мне сказали, который дрожал мелкой дрожью и не поднимал глаз.

Мы все были одинаковыми. Мы все были ничем.

Я смотрела на спину Октавиана, который ехал впереди на коне. Он был одет в простую тогу без украшений, но даже в этой простоте чувствовалась власть. Он сидел в седле прямо, уверенно, как человек, который привык повелевать. Он не обернулся ни разу за всю дорогу. Даже не посмотрел в сторону повозки. Мы были для него не людьми — мы были вещами, которые он купил, чтобы они выполняли свою функцию.

Это было трудно принять. В моей голове Октавиан был героем — умным, одиноким, почти трагическим. Я читала о его жизни, о его борьбе, о его победах. Я представляла его как человека, который ищет понимания, который страдает от одиночества, который хочет быть любимым.

Но реальность была другой. Реальность была холодной, как мрамор, на котором он сидел.

Вилла открылась перед нами внезапно — мы поднялись на холм, и я увидела её во всей красе. Это было не просто здание. Это был комплекс — несколько строений, окружённых высокими стенами. Белый мрамор, красные черепичные крыши, колонны, украшенные резьбой, сады с кипарисами и фонтанами.

Я не могла дышать. Это была красота, которую я никогда не видела — не на картинках, не в фильмах. Настоящая, живая, трёхмерная красота, которая пахла цветами и землёй.

Мы въехали во внутренний двор. Рабы уже ждали нас — выстроились в ряд, чтобы приветствовать господина. Октавиан спрыгнул с коня, не глядя на нас, и передал поводья одному из слуг.

— Управляющий, — сказал он коротко. — Займись новыми.

И ушёл. Просто ушёл. Как будто нас не существовало.

Я смотрела ему вслед, и внутри меня разрасталась пустота. Он не посмотрел на меня. Не сказал ни слова. Не спросил, кто я, откуда я, почему я смотрела на него так, как смотрела. Я была для него ничем. Я была мебелью, которую принесли в дом.

— Вы! — голос управляющего вернул меня в реальность. — Следуйте за мной. Я покажу вам ваши места и объясню ваши обязанности.

Управляющего звали Секстий. Он был высоким, худым, с морщинистым лицом и глазами, которые видели всё и не выражали ничего. Он носил простую тунику, но держался с достоинством, которое выдавало в нём человека, управляющего большим хозяйством.

— Ты, — он указал на меня. — Ты будешь работать в доме. Имя?

— Иллария.

— Иллария, — повторил он, смакуя имя, как будто пробуя его на вкус. — Не римское. Откуда ты?

Я повторила свою историю — найденная на дороге, потерянная память, ничего не помню. Секстий выслушал меня без выражения, потом кивнул.

— Хорошо. Это не важно. Ты будешь прислуживать в главном доме — убирать, помогать на кухне, прислуживать за столом. Господин Октавиан не терпит грязи и шума. Ты должна быть тихой, проворной и незаметной.

— Я поняла, — сказала я.

— Хорошо. Следуй за мной.

Он провёл меня через двор к небольшому строению — жилому помещению для рабов. Там были комнаты с нарами, общие, разделённые только перегородками. Воняло потом и несвежим воздухом. На узкой лежанке лежала грязная тряпка.

— Это твоё место, — сказал Секстий, указывая на лежанку. — Твоя смена начинается с рассветом. Ты будешь помогать на кухне, убирать в атриуме и, когда потребуется, прислуживать господину и его гостям.

— Гостям? — переспросила я.

— Да, — сухо ответил он. — Господин Октавиан часто принимает гостей — сенаторов, военачальников, советников. Ты должна быть невидимой, но всегда готовой подать вино, убрать посуду, выполнить любое поручение. Если будешь шуметь — вылетишь.

Я кивнула. Всё это звучало просто, но я знала, что простота обманчива.

Следующие несколько дней были испытанием.

Меня поставили на кухню — помогать повару, старой женщине по имени Флавия. Она была грубой и громкой, командовала рабами, как солдатами, и не терпела ошибок.

— Быстрее! — кричала она, когда я чистила овощи. — Господин не любит ждать! У тебя руки, а не крюки! Что ты там копаешься, как улитка!

Я работала молча. Я научилась делать это — быть тихой, быть незаметной, быть просто рабыней. Я чистила овощи, мыла полы, убирала столы после трапез. Я видела Октавиана несколько раз — он проходил мимо, не глядя на меня, не останавливаясь.

Он был таким же, как в первый день. Холодным, сосредоточенным, недоступным.

Но я наблюдала за ним.

Я наблюдала, как он читал свитки в атриуме, склонившись над столом, сжимая челюсти от напряжения. Я наблюдала, как он разговаривал с советниками — коротко, резко, без лишних слов. Я наблюдала, как он сидел один за столом, когда все гости уходили, и в его глазах появлялась усталость, которую он никогда не показывал при других.

Это был не герой. Это был человек. Холодный, одинокий, загнанный в угол политикой и войной.

И я вдруг поняла, что моя любовь к нему — та, книжная, романтическая — была иллюзией. Но то, что я чувствовала теперь — было другим. Было реальным.

Я жалела его. Я хотела помочь ему. Я хотела, чтобы он перестал быть таким одиноким. Но я была рабыней. Я была никем. Я не имела права даже заговорить с ним.

На четвёртый день я впервые столкнулась с ним лицом к лицу. Это произошло случайно. Я убирала в атриуме — вытирала пыль с мраморных статуй, мыла полы. Я была сосредоточена на работе и не слышала, как он вошёл. Я подняла голову — и увидела его.

Он стоял в дверях, смотря на меня. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удивление? Любопытство?

— Ты, — сказал он.

— Да, господин? — Я опустила глаза, как учили.

— Ты та, которую я купил на рынке.

— Да, господин.

Он сделал шаг ближе, и я почувствовала его запах — чистый, резкий, с нотками лаванды и чего-то горького. От него пахло кожей и пылью дорог.

— Твоё имя?

— Иллария, господин.

— Иллария, — повторил он, и его голос изменился. Стал чуть мягче, чуть теплее. — Странное имя. Я слышал, что у тебя нет памяти.

— Да, господин. Я ничего не помню.

Он стоял и смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — изучающий, острый, как нож. Мне казалось, он видит меня насквозь.

— Ты странная, — сказал он вдруг. — Ты не ведёшь себя как рабыня. Ты держишь голову слишком высоко.

Я замерла. Это была опасная игра.

— Простите, господин, — сказала я тихо. — Я не знаю, как должна вести себя рабыня. Я просто стараюсь делать свою работу хорошо.

Он усмехнулся — сухо, коротко, но это была усмешка. В ней не было тепла, но было что-то человеческое.

— Научишься, — сказал он. — А пока — продолжай работать.

И он ушёл.

Я стояла в атриуме, глядя ему вслед, и чувствовала, как колотится сердце. Он заметил меня. Он заметил, что я не такая, как другие.

И это было началом.

Ночью я не могла уснуть. Я лежала на своей жёсткой лежанке, смотрела в потолок и думала о нём. О том, как он стоял передо мной, как смотрел на меня, как его голос дрогнул, когда он произнёс моё имя.

Я думала о том, что он, возможно, не так холоден, как кажется. Что за этой маской скрывается кто-то другой — кто-то, кто боится доверять, кто боится быть раненым.

Я вспоминала его глаза. В них была боль. Глубокая, старая боль, которая не проходила годами. Я видела её, когда он смотрел на меня. И я хотела понять, что её вызвало.

Я закрыла глаза и попыталась представить его детство. Каким он был, когда был маленьким? Что он чувствовал, когда его отец умер? Когда его мать вышла замуж за другого? Когда его усыновил Цезарь?

Я знала из книг, что он был слабым ребёнком. Болезненным, худым, с вечной лихорадкой. Его дразнили в школе. Над ним смеялись. Он не мог защитить себя — у него не было ни силы, ни влияния. Он выживал только потому, что был умнее других. Он учился просчитывать ходы, читать людей, видеть их слабости.

Он научился быть холодным, потому что тепло приносило только боль.

Я вздохнула и перевернулась на бок. Спать не хотелось. Я думала о маме, о Мишке, о том, что они, наверное, уже ищут меня. Мама, наверное, обзвонила всех моих друзей, подала заявление в полицию. Мишка, наверное, плачет, потому что я не приехала на выходные.

Я чувствовала себя виноватой. И одновременно — злой на себя за то, что чувствую вину. Я не выбирала это. Я не хотела попадать сюда. Но я была здесь. И я должна была выжить.

Я закрыла глаза и прошептала в темноту:

— Мама, прости меня. Мишка, прости меня. Я вернусь. Я обещаю. Я вернусь.

Но я не знала, правда ли это.

На пятый день я узнала о нём больше.

Я подавала вино на ужине, когда Октавиан принимал гостей — двух сенаторов и военачальника. Я стояла в углу, стараясь быть невидимой, но слушала каждое слово.

Они говорили о войне. О битве при Филиппах, которая должна была решить судьбу Рима. Октавиан слушал их молча, но я видела, как он сжимает кубок, как его челюсти напрягаются.

— Антоний слишком самоуверен, — сказал один из сенаторов. — Он думает, что победит легко. Но у нас есть преимущество.

— Какое преимущество? — спросил другой.

— Нас двое, — сказал Октавиан, и его голос был холодным, как лёд. — Мы не дадим ему соединиться с Кассием. Мы ударим первыми. Мы разобьём их по частям.

— Это риск, — сказал военачальник. — Если мы ошибёмся, мы потеряем всё.

— Мы не ошибёмся, — сказал Октавиан. — Я не позволю.

Я смотрела на него и видела не просто полководца. Я видела человека, который загнал себя в угол. Который не может позволить себе проиграть, потому что проигрыш — это смерть. Не только его смерть. Смерть всего, что он строил.

После ужина, когда гости ушли, я осталась убирать стол. Октавиан сидел в кресле, глядя в пустоту. Он не замечал меня. Он был где-то далеко.

Я подошла ближе, чтобы забрать кубок, и он вдруг поднял голову. Его глаза встретились с моими.

— Ты слышала, о чём мы говорили? — спросил он.

Я замерла.

— Я.… я не хотела подслушивать, господин. Я просто...

— Ты слышала, — повторил он. Это не был вопрос.

Я кивнула.

— И что ты думаешь?

Я сглотнула. Это был тест. Он проверял меня.

— Я думаю, что вы правы, господин, — сказала я тихо. — Если вы ударите первыми, вы победите. Но вы должны быть готовы к тому, что битва будет жестокой. И вы должны быть готовы к тому, что вам придётся пожертвовать многим.

Он смотрел на меня долго. Потом усмехнулся — той же холодной усмешкой, что и в первый раз.

— Ты странная, Иллария, — сказал он. — Ты говоришь как человек, который видел войну. Но ты всего лишь рабыня.

— Может быть, я видела её во сне, господин, — сказала я. — Может быть, мои сны — это моя память.

Он ничего не ответил. Он просто смотрел на меня, и я чувствовала, как его взгляд проникает в мою душу.

— Убирайся, — сказал он наконец.

Я ушла.

Но я знала — он запомнил меня. И это было началом чего-то большего.

Глава 4. Вилла, где стены слушают

Вилла Октавиана. Четвертый день после покупки рабов.

Октавиан сидел в своём кабинете, склонившись над свитком, и чувствовал, как усталость въедается в кости.

Она была старой знакомой — эта тупая, вязкая тяжесть, которая появлялась после долгих часов работы и не проходила даже после сна. Она сидела в плечах, в шее, в глазах, которые жгло от напряжения. Она была частью его, как дыхание, как биение сердца.

За окном уже стемнело. Он работал с рассвета — читал донесения из провинций, писал письма союзникам, изучал отчёты о передвижении войск Антония. Бумаги громоздились на столе, и с каждым часом их становилось всё больше. Свитки лежали один на другом, образуя горы, которые, казалось, росли сами собой.

Сейчас он перечитывал донесение от своего легата из Македонии. Битва при Филиппах приближалась — он чувствовал это каждой клеткой тела. Антоний медлил, но Октавиан знал: скоро они столкнутся. Скоро всё решится. И он должен быть готов.

Он потёр переносицу и откинулся на спинку кресла. Глаза жгло, голова гудела. Он знал, что нужно отдохнуть, но не мог позволить себе роскошь слабости. Не сейчас. Не когда судьба Рима висела на волоске.

Дверь в кабинет была приоткрыта — он всегда держал её открытой, чтобы слышать, что происходит в доме. В этом была его стратегия: контролировать всё, знать всё, быть на шаг впереди всех. Каждый шорох, каждый шепот, каждый шаг — всё должно было быть ему известно.

И поэтому он услышал её голос.

— ...да, Флавия, я уже всё убрала. Могу я взять воды? Я хочу умыться перед ужином.

Голос был тихим, но чётким. С акцентом — странным, непривычным, не похожим ни на один из диалектов Италии. Он был мягче, что ли. Теплее. В нём было что-то, что заставляло его слушать, даже когда он не хотел.

Октавиан нахмурился. Он узнал этот голос — это была та рабыня, которую он купил на рынке. Иллария. Он вспомнил её имя — оно застряло в памяти, хотя он не хотел этого. Оно всплывало в мыслях в самые неподходящие моменты.

Он снова вспомнил её взгляд. Тот момент в атриуме, когда она подняла на него глаза. В них не было страха. Не было покорности. Был страх — но другой. Сложный. Запутанный. И ещё что-то, чего он не мог понять.

Это раздражало его. Рабы должны бояться. Рабы должны опускать глаза. Рабы не должны выглядеть так, будто они знают что-то, чего не знаешь ты. Они должны быть пустыми сосудами, которые наполняются волей господина.

Октавиан отложил свиток и встал. Он подошёл к двери и приоткрыл её чуть шире, чтобы видеть коридор. Она стояла у колодца во внутреннем дворе, переговариваясь с кухаркой. В темноте её фигура казалась хрупкой, почти нереальной. Она держалась прямо — не так, как держатся рабыни, сутулясь и опуская плечи. Она держалась как свободная женщина.

Октавиан смотрел на неё, и внутри него поднималось раздражение. Почему она не ведёт себя как рабыня? Почему она не боится? Почему он не может перестать думать о ней?

— Господин? — раздался голос Секстия за спиной. — Вам что-то нужно?

Октавиан повернулся к управляющему, и его лицо мгновенно стало непроницаемым. Он не позволял себе слабости. Никогда.

— Нет, — сказал он. — Просто проверяю порядок.

Секстий кивнул, но в его глазах мелькнула тень. Он знал, что Октавиан не проверял порядок. Октавиан никогда не проверял порядок. Но он не сказал ни слова. Он знал своё место.

— Новые рабы работают хорошо, — сказал Секстий. — Особенно та девушка. Иллария. Она умная и быстрая. Флавия довольна. Говорит, что она работает лучше, чем трое других вместе взятых.

Октавиан почувствовал, как что-то кольнуло внутри. Он не хотел слышать о ней. Он не хотел думать о ней. Но слова Секстия застряли в голове, как заноза.

— Она не похожа на рабыню, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

Секстий кивнул.

— Да, господин. Она говорит, что потеряла память. Её нашли на дороге в одежде, которую никто здесь не носит. Никто не знает, откуда она. Она не похожа на тех, кто обычно оказывается на рынке.

— Потеряла память, — повторил Октавиан. — Удобно.

Секстий ничего не ответил. Он знал, что лучше не спорить с господином.

— Проследи за ней, — сказал Октавиан. — Если она что-то скрывает, я хочу знать.

— Да, господин.

Секстий ушёл. Октавиан вернулся в кабинет и сел за стол. Свитки лежали перед ним, но он не видел их. Он думал о ней. О странной рабыне с чужими глазами и странным акцентом. О том, как она смотрела на него в атриуме — так, будто знала его. Будто видела сквозь него.

Это была глупость. Рабыня не может знать ничего. Рабыня — это просто инструмент. Нечто, что выполняет функции. Но он не мог забыть её взгляд. И это бесило его больше всего.

Он вспомнил своё детство. Мать, которая вечно была занята политикой. Отчим, который смотрел на него с презрением. Цезарь, который усыновил его, но никогда не любил. Всю его жизнь люди использовали его. Все хотели чего-то от него. Никто не любил его просто так.

И эта рабыня смотрела на него так, будто он был кем-то важным. Будто он был человеком, а не оружием.

Он не знал, что с этим делать. Он не знал, как быть человеком, которому не нужно защищаться. Он не знал, как быть тем, кого любят за то, кто он есть, а не за то, что он может дать.

Но он знал одно: он не позволит себе слабость. Не сейчас. Не в этой войне.

И всё же, когда он лёг в постель, он думал о ней, её голосе и взгляде. О том, как она сказала: «Спокойной ночи, господин».

Он не спал до рассвета.

На следующую ночь он снова не спал. Он стоял у окна, глядя на луну, и думал о том, что никто никогда не говорил ему правду. Никто. Все лгали — Антоний, сенаторы, даже его собственная мать. Все хотели использовать его. Все видели в нём инструмент для достижения своих целей.

А эта рабыня — она смотрела на него так, будто он не инструмент. Будто он был кем-то важным для неё. Будто она видела в нём человека, а не оружие.

Он думал о своей жизни. О том, как он был слабым ребёнком. Как его дразнили в школе. Как он боялся темноты, потому что в темноте его никто не защищал. Как он научился быть сильным, потому что слабость была смертью.

Он думал о Цезаре. О том, как тот смотрел на него — с лёгким презрением, с насмешкой. «Ты слишком худ, Октавий. Ты слишком слаб. Ты никогда не станешь воином». И он стал. Он стал тем, кого боялись. Но внутри, в самой глубине души, он всё ещё был тем мальчиком, который боялся темноты.

И эта рабыня — она видела это. Она видела его настоящего. И это было самым страшным.

Он не мог позволить ей видеть его настоящего. Он не мог позволить ей приблизиться. Это было опасно. Это была слабость. А слабость — это смерть.

Но он не мог выбросить её из головы.

И это было самое страшное.

Глава 5. Латынь с чужим акцентом

Вилла Октавиана. Иллария. Неделя спустя.

Прошло семь дней с тех пор, как я оказалась на вилле. Семь дней ада, который постепенно превращался в рутину.