По эту сторону истории. В защиту другой историографии

Повсюду времена

Порой достаточно выглянуть в окно – а лучше, пожалуй, выйти прогуляться. Подобно тому как производители наклеивают на товары стикеры с указанием срока годности продукта, мы, бесцельно слоняясь, можем снабдить знакомые окрестности датами. Дом на другой стороне улицы был построен без малого сто лет назад. Через две улицы нас поджидает уже XIX век, а ближе к центру города найдутся жилые дома, которые на добрую пару веков старше. С противоположной стороны огромный незастроенный участок, где экскаваторы и грузовики выводят крест-накрест свои па-де-де, сообщает нам о домах, которых пока нет и в помине, но их будущие жильцы уже сейчас, сияя с гигантских рекламных щитов счастливой улыбкой, фланируют среди залитых солнцем зеленых насаждений. Позади легко различить лесной массив, среди него высятся дубы причудливой формы, и остается лишь гадать, о каких временах они могли бы поведать. Если бы мы только понимали их послания! За углом мужчина средних лет садится в свой автомобиль – раритет, десятилетиями колесивший по дорогам, состояние которого, освященное временем, легко угадывается по литере «И» на номерном знаке («исторический автомобиль»). Это отнюдь не единственный случай, когда немецкое налоговое законодательство предоставляет льготы вещам, если дело доходит до их способности (или счастья) выдержать испытание временем. Мужчина едет навстречу дню, и хотя он и распланировал его заранее, взвесив все резоны, он мало что знает о нем (в точности). Отъезжая, он машет рукой беременной женщине, которая с разных сторон обдумывает совершенно другие сценарии грядущих, более-менее близких непредсказуемых событий. A day in the life2.

Едва я сделал шаг за дверь, как за считаные мгновения времена затеяли чехарду. Странно было бы спрашивать, сколько прошлого, настоящего или будущего вмещают эти вещи, люди, ситуации. Разве все, с чем сталкивается человек за порогом собственного дома или в любом другом месте, не сопричастно всем временны́м формам? Чтобы мы могли воспринять все это, оно должно существовать здесь и сейчас; оно должно обладать прошлым, в котором возникло; и если сию минуту не грянет катастрофа, ему, пожалуй, будет даровано более или менее прочное будущее. Что тут особенного? Раз уж мы временные и овремененные [verzeitlichte] существа, в нашем постоянном контакте с прошлым, настоящим и будущим нет ничего необычного. Да и, строго говоря, прошлое, настоящее и будущее суть всего лишь три из множества возможных форм, с которыми мы имеем дело. Не стоит забывать также и о безвременье, времяпрепровождении, моменте, вечности, скачке во времени, часовой бомбе, бессмысленной трате времени, мертвом сезоне, потере времени, несвоевременности, фиксированном рабочем времени, долгосрочном воздействии, разнице во времени, интервальной киносъемке, свободном времени или конце времен – список явно можно продолжить.

Действительно, такое мгновенное сопряжение нескольких времен вполне обычно. Именно поэтому возникает вопрос, почему оно играет настолько незначительную роль в наших размышлениях о времени и его описаниях. Как только темпоральное транспонируется в определенные обобщения, наши описания времени оказываются на удивление бедными. И тогда изобилие времен довольно быстро сводится к ровному лучу, на котором можно все аккуратно расположить. Хотя завихрения времен за нашим порогом легко выстраиваются в хронологический ряд и мы можем точно определить их дату и час, что это дает? Всякое настоящее имеет свойство не совпадать с собой во времени, потому что в нем всегда уже свершается так много других времен. В одно и то же мгновение иные мечтают о будущем в еще не построенном доме или воображают, какой будет жизнь после их смерти, другие же тоскуют по 1950‑м или мечтают о вечном отпуске под пальмами. И хотя все они при этом одновременно здесь – сейчас ли все они?

Собирательное единичное

Независимо от того, смотрите ли вы в окно, выходите за порог или регулярно следите за новостями о местных и мировых событиях, невольно напрашивается вопрос о том, как из множества этих пестрых разрозненных времен и историй формируется большая История. Безусловно ли все взаимосвязано? Или лишь благодаря тем, кто наблюдает за происходящим? Это напоминает ребенка, который тоже отправляется на улицу, но – будучи заранее предупрежден взрослыми, что нужно следить за уличным движением. Едва выйдя из дому, он видит улицы, вывески, велосипеды, легковые и грузовые автомобили, зебру пешеходного перехода, светофор – но где же, собственно, уличное движение?

В западной культуре принято говорить об «истории» как о так называемом собирательном единичном [Kollektivsingular]. Мы понимаем «историю» как самодостаточный и целостный, единый процесс. В нем не только, как в большом целом, объединяются и оказываются снятыми (отсюда и «собирательное единичное») все единичные истории, но при таком понимании соединены также субъект и объект: это История как таковая, и не что иное3.

Однако мы не так давно заговорили об «истории как таковой». Даже если такие рассуждения и связанное с ними мышление кажутся нам само собой разумеющимися, это все же не так. Заставляет задуматься уже сам факт, что идея «истории» сама имеет историю. Ведь как может служить общей рамкой всего происходящего и всех перемен то, что существует не более трех веков? Как может служить в качестве все объясняющей целостности то, что, насколько нам известно, впервые зафиксировано как слово и понятие во Франции конца XVII века4, а затем в течение XVIII века проникло в европейские интеллектуальные дебаты, прежде чем стало всеобщим достоянием в XIX столетии?5 Быть может, самое время избавиться от этой идеи в XXI веке.

Но если не вызывает особого беспокойства историчность «истории», то, по крайней мере, должно заставить задуматься следующее противоречие: пусть идея «истории» и провозглашает изменчивость всего и вся, она все-таки допускает одно явное исключение, а именно для самой идеи единой великой Истории. Последняя не должна быть подвержена исторической изменчивости6. Благодаря этому запрету она в состоянии взять на себя задачу, которая ей, в сущности, и отведена, – занять место всемогущего божества. По мере того как вера в фигуру Бога Отца, промыслителя судеб мира, постепенно ослабевала, европейские интеллектуалы смастерили эрзац божества по имени «История»7. Отныне и впредь, стремясь понять, почему все устроено так, а не иначе, взор обращали не вверх, а назад8. Как заметил историк Иоганн Густав Дройзен, над историями есть «История»9.

И мы снова возвращаемся к ребенку на улице, который никак не может обнаружить уличного движения. Конечно, со временем, набравшись опыта, он поймет, что вещи взаимосвязаны, – или, точнее, что друг с другом связываются именно те вещи, которые обозначаются понятием «уличное движение». Возможно, это «уличное движение» так же трудно распознать, как «государство», «общество», «экономику» – или «историю». Но что-то тут точно есть. Вопрос только в том, как мы хотим назвать и описать это что-то, какие функции и обязанности хотим за ним закрепить и какой вес мы ему придаем. В начале XXI века нетрудно заметить, что с общим феноменом под названием «уличное движение» уже не все в порядке. И с собирательным единичным истории, похоже, дела обстоят не лучше.

Неопределенность

Вопреки первому впечатлению, такие кажущиеся беспочвенными соображения – вовсе не сугубо академическое дело. Хотя сам вопрос о том, насколько верны рассуждения о собирательном единичном истории, откровенно отдает научным снобизмом, он все же вводит нас в поле всеобщих вопросов и ведущихся по всему миру в начале XXI века дискуссий. Эти дискуссии вращаются – с почти непозволительной понятийной размытостью – вокруг ощущения всеобщей неопределенности. Что действительно смущает в этой неопределенности, так это то, что трудно сказать, по какому, собственно, поводу мы встревожены. Она либо дает о себе знать неясным, неосязаемым, скорее ощутимым, нежели имеющим конкретное имя фоновым шумом, который зачастую появляется в паре с громким словом «кризис», либо конкретизируется в длинном списке феноменов, неизменно создающем впечатление своей заведомой неполноты: изменение климата, миграция, фейк-ньюс, финансовый кризис, пандемия, сомнение в западных ценностях, постправда, антропоцен, старые и новые мировые державы, упадок демократии, скепсис в отношении научных знаний, власть интернет-корпораций…

В начале XXI века по меньшей мере привилегированная часть человечества (которая, к слову, позволяет мне писать этот текст) живет, пожалуй, в самом безопасном и процветающем мире, который когда-либо знала история. И все же (или как раз поэтому) именно этот мир полон смятения. Привилегированная часть человечества, кажется, существует в разрыве между достигнутым совершенством и концом света: с одной стороны, имея безусловный базовый доход и избавившись от тягот жизни с помощью вездесущих высоких технологий, с другой – ожидая приближающейся гибели этого мира. It’s the end of the world as we know it (and I feel fine)10.

Когда требуется описать такие феномены, такую фундаментальную неопределенность по отношению к реальности, в которой мы живем, почти наверняка прибегают к историческим повествованиям. Такова насущная задача, которую с давних пор и по настоящий день призвано выполнять собирательное единичное истории – объяснять, как произошло то, с чем мы сейчас имеем дело. Насколько серьезно перед этой всеведущей инстанцией под названием «история» была поставлена задача по упорядочению не позволяющего в себе сомневаться хаоса, можно судить по необычайно сложной и дифференцированной исторической культуре, которой обладают (пост)индустриальные общества. Историческое пронизывает повседневную жизнь на всех уровнях. Им переполнены не только музеи разных мастей – исторические темы предлагаются во всех медиа в виде книг, фильмов, интернет-форматов. Каждая более-менее солидная фирма или институция должна иметь собственную историю. Разыгрываются исторические реконструкции, устанавливаются мемориальные доски, компьютерные игры поселяют своих геймеров и персонажей в различных эпохах и т. д. и т. п.

Но такова не только историческая культура, отвечающая за упорядочение опыта, – в гораздо большей мере это еще и попытка расположить собственное здесь-и-теперь в расширенном настоящем, начало которого можно – по выбору – отсчитывать от 11 сентября 2001 года, от падения Восточного блока в 1989‑м, от конца послевоенного экономического бума, от докладов Римского клуба, от 1968-го, от Карибского кризиса или процессов деколонизации. Или, возможно, корень зла берет начало уже в мировых войнах первой половины ХX века? Или дело в том, что теория относительности, квантовая механика, искусство модернизма или fin de siècle так и не создали тот мир, который мы постепенно теряем, потому что он остается для нас принципиально непостижимым? Может быть, все дело в империалистических колонизационных проектах XIX века, от последствий которых мир страдает до сих пор? Или причина в роковых посулах рациональности, на которые была щедра эпоха Просвещения и Французской революции, с их диалектическими парадигмами достижений и прогресса, от которых мы, похоже, не в силах отказаться.

Не беспокойтесь, я не претендую на исчерпывающие ответы. Труды историков не выдержали бы груза бесплодных ожиданий, если бы в них действительно хотели найти решение мировых загадок. С одной стороны, было бы заблуждением ожидать, что исторические описания вникнут в корень проблемы, просто представив хронологически обоснованную каузальность. В конце концов, историография не обязана придерживаться поверхностного, исключительно дескриптивного распределения задач. Она не должна, в духе позитивизма, просто отвечать на вопрос, как же именно все произошло. Ведь история, напротив, располагает гораздо большими возможностями, не в последнюю очередь теоретического характера11, для описания, обработки и, возможно, даже решения актуальных проблем – возможностями, в которых ей обычно отказывают и которые заключаются, в частности, в корректном обращении со сложными временны́ми отношениями, в чем историография, собственно, может и должна быть компетентной.

Но чему мы можем здесь научиться? Вид из окна, прогулка по улице или просмотр новостей наводит на мысль, уже звучавшую выше, о великой путанице. Но за ней кроется глубокое замешательство в вопросах идентичностей, пространств и времен. Кто мы на самом деле? Где мы вообще находимся? И, самое главное, когда мы находимся? В дискуссионном контексте, который можно с большими оговорками назвать «Европой» или «западным миром», эти и подобные вопросы звучат давно. Эти вопросы и вправду не новы, даже если кажутся новыми тем, кто ими задается.

Поэтому не так просто говорить о Европе и западном мире, ведь неясно, что под этим подразумевается. Границы этих диффузных географических образований всегда было трудно определить (где границы Европы? что еще/ давно/уже не может считаться частью Запада?), но процессы и дискуссии, которые мы несколько беспомощно называем глобализацией и постколониализмом, еще острее обозначили эти проблемы. Как показывают, например, дебаты о миграции и безопасности границ, значительная часть Европы и западного мира пытается оградить себя от подобной размытости.

Однако в начале XXI века не только трудно определить, где и как, но также не просто сказать, когда мы там находимся. Об этом свидетельствует путаница в словоупотреблении и дискуссиях, соответственно, о модерне, постмодерне, постпостмодерне, гипермодерне, альтермодерне и других подобных комбинациях. Уже не скажешь навскидку, что мы живем в эпоху модерна. Да и почему вообще модерн? Кажется, с ним что-то (уже) не так. Бруно Латур, как известно, говорил, что мы никогда не были современными [modern]12. Но если это так, то какими мы были все это время? Неужели мы заблуждались, воображая более двух столетий, что мчимся на поезде сквозь время, меж тем как двигался только пейзаж за окном?

В настоящее время предпринимаются многочисленные попытки упорядочить наше здесь-и-теперь в историко-эпохальных терминах: можно говорить об эпохе глобализации, цифровой или информационной эпохе, антропоцене. Но окажутся ли эти исторические самоопределения лучше, чем другие «эпохальные» описания, которые тоже еще не устарели, но уже никем не используются? Помнит ли еще кто-то «атомный век», «космическую эру», «век машин»?

Неопределенность в отношении подходящего обозначения эпохи выглядит почти безобидной на фоне таких публицистических клише, как «альтернативные факты», «фейк-ньюс» или «постправда». Неужели неопределенность в отношении нашей реальности и ее адекватного, простого, правдивого описания сейчас настолько велика, что становится все труднее написать сколько-нибудь убедительную историю этой реальности? Или, того хуже, может быть, теории заговора разных мастей – это просто издержки мира, в котором каждое сообщество вольно компоновать собственную историю по своему усмотрению? Если у нас уже нет «больших нарративов», не вправе ли тогда каждый сфабриковать свой собственный?

Похоже, перед нами также стоит выбор исторического самоопределения: совершенство или конец света? великая цельность или полная фрагментация? Мир ускользает от нас, отказывается быть схваченным, особенно мир в его временно́м бытии. Если, с одной стороны, прошлое привлекает нас как прибежище определенности, поскольку взгляд в прошлое как будто позволяет четко установить, в чем было (и есть) дело, то, с другой стороны, прошлое оказывается чрезвычайно гибким, когда речь заходит о его новых версиях, открытых адаптации к изменениям (которые, однако, постоянно претендуют на статус окончательной и истинной версии). Даже если то, что произошло, уже произошло, даже если битвы и революции не могут повториться, жизни не могут быть прожиты заново, а мертвые не воскреснут, мы все равно не склонны просто оставить прошлое в покое, но постоянно перерабатываем его и снова и снова соотносим с собой. И, как ни странно, в ходе этих усилий прошлое действительно меняется.

Провинциальность Истории

Однако именно это установление связи с прошлым или многими прошлыми поднимает проблему на тот уровень, о котором шла речь. Именно потому, что больше не представляется возможным привести к общему нарративному знаменателю связь между настоящим и прошлым, собирательное единичное истории должно быть поставлено под сомнение во всей своей полноте. Недостаточно уже просто ремонтировать эту модель, оптимизировать и адаптировать ее к текущим условиям. Ведь нынешние условия неопределенны и поставлены под сомнение, поэтому невозможно предложить в качестве решения проблем давно известное в новом обличье. Во времена религиозных или идеологических определений мира еще существовала возможность проводить длинные исторические линии. Но эти большие нарративы исчерпали себя. И даже Жан-Франсуа Лиотар, создатель крылатой фразы о конце больших нарративов, заявил, что конец больших нарративов, собственно, – тоже новый большой нарратив13.

Однако величайший из больших нарративов – это сама «История» [die Geschichte]. Ее собирательное единичное по-прежнему несет в себе обещание направленности, формирования идентичности, определенности, фундамента. Эти качества должны быть сняты с «Истории» как с мнимо сингулярного сверхпроцесса не только из‑за упомянутых теоретических нестыковок. Более того, идея собирательного единичного истории несостоятельна еще и потому, что является продуктом европейского провинциализма. Даже если эта идея начала свое триумфальное шествие по миру в ситуации европейского колониального и империалистического господства и даже если она может быть плодотворной в определенных контекстах, ее ограниченность и связанные с ней проблемы давно очевидны. Ведь неопределенность, замешательство, дезориентация и трудности с описанием нашего мира не в последнюю очередь обусловлены тем, что, помимо прочего, именно собирательное единичное диктует определенные способы мышления и описания, из‑за которых многие вещи кажутся невообразимыми. Ограниченность этой модели истории становится особенно очевидной, когда мы рассматриваем другие, неевропейские способы понимания мира и организации времени. (И даже мое несколько беспомощное негативное описание иного как «неевропейского» указывает на то, как трудно мыслить и писать непроторенными путями, когда это «вне» даже не может быть описано позитивно.)