- -
- 100%
- +
© Ахмадулина Б. А., наследники, 2018
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Моя родословная
Вычисляя свою родословную, я не имела в виду сосредоточить внимание читателя на долгих обстоятельствах именно моего возникновения в мире: это было бы слишком самоуверенной и несовременной попыткой. Я хотела, чтобы героем этой истории стал Человек, любой, еще не рожденный, но как – если бы это было возможно – страстно, нетерпеливо желающий жизни, истомленный ее счастливым предчувствием и острым морозом тревоги, что оно может не сбыться. От сколького он зависит в своей беззащитности, этот еще не существующий ребёнок: от малой случайности и от великих военных трагедий, наносящих человечеству глубокую рану ущерба. Но все же он выиграет в этой борьбе, и сильная, горячая, вечно прекрасная Жизнь придет к нему и одарит его своим справедливым, несравненным благом.
Проверив это удачей моего рождения, ничем не отличающегося от всех других рождений, я обратилась благодарной памятью к реальным людям и событиям, от которых оно так или иначе зависело.
Девичья фамилия моей бабушки по материнской линии – Стопани – была привнесена в Россию итальянским шарманщиком, который положил начало роду, ставшему впоследствии совершенно русским, но все же прочно, во многих поколениях украшенному яркой чернотой волос и глубокой, выпуклой теменью глаз. Родной брат бабушки, чье доброе влияние навсегда определило ее судьбу, Александр Митрофанович Стопани, стал известным революционером… Разумеется, эти стихи, упоминающие его имя, скажут о нём меньше, чем живые и точные воспоминания близких ему людей, из коих многие ныне здравствуют.
Дед моего отца, тяжко терпевший свое казанское сиротство в лихой и многотрудной бедности, именем своим объясняет простой секрет моей татарской фамилии.
Люди эти, познавшие испытания счастья и несчастья, допустившие к милому миру мои дыхание и зрение, представляются мне прекрасными – не больше и не меньше прекрасными, чем все люди, живущие и грядущие жить на белом свете, вершащие в нём непреклонное добро Труда, Свободы, Любви и Таланта.
1…И я спала все прошлые века́светло и тихо в глубине природы.В сырой земле, черней черновика,души моей лишь намечались всходы.Прекрасна мысль – их поливать водой!Мой стебелёк, желающий прибавки,вытягивать магнитною звездой —поторопитесь, прадеды, прабабки!Читатель милый, поиграй со мной!Мы два столетья вспомним в этих играх.Представь себе: стоит к тебе спиноймой дальний предок, непреклонный Игрек.Лицо его пустынно, как пустырь,не улыбнется, слова не проронит.Всех сыновей он по миру пустил,и дочери он монастырь пророчит.Я говорю ему:– Старик дурной!Твой лютый гнев чья доброта поправит?Я б разминуться предпочла с тобой,но все ж ты мне в какой-то мере прадед.В унылой келье дочь губить не смей!Ведь, если ты не сжалишься над нею,как много жизней сгинет вместе с ней,и я тогда родиться не сумею!Он удивлен и говорит:– Чур, чур!Ты кто?Рассейся, слабая туманность! —Я говорю:– Я – нечто.Я – чуть-чуть,грядущей жизни маленькая малость.И нет меня. Но как хочу я быть!Дождусь ли дня, когда мой первый возгласопустошит гортань, чтоб пригубить,о Жизнь, твой острый, бьющий в ноздри воздух?Возражение Игрека:– Не дождешься, шиш! И в томя клянусь кривым котом,приоткрывшим глаз зловещий,худобой вороны вещей,крылья вскинувшей крестом,жабой, в тине разомлевшей,смертью, тело одолевшей,белизной ее белейшейна кладбище роковом.(Примечание автора:Между прочим, я дождусь,в чём торжественно клянусьжизнью вечной, влагой вешней,каждой веточкой расцветшей,зверем, деревом, жукоми высоким животомтой прекрасной, первой встречной,женщины добросердечной,полной тайны бесконечной,и красавицы притом.)– Помолчи. Я – вечный Игрек.Безрассудна речь твоя,Пусть я изверг, пусть я ирод,я-то – есть, а нет – тебя.И не будет! Как не будетс дочерью моей греха.Как усопших не разбудитвосклицанье петуха.Холод мой твой пыл остудит.Не бывать тебе! Ха – ха.2Каков мерзавец! Пусть он держит речь.Нет полномочий у его злодейства,чтоб тесноту природы уберечьот новизны грядущего младенца.Пускай договорит он до конца,простак недобрый, так и не прознавший,что уж слетают с отчего крыльцадва локотка, два крылышка прозрачных.Ах, итальянка, девочка, пра-пра —прабабушка! Неправедны, да правыпоправшие все правила добра,любви твоей, проступки и забавы.Поникни удрученной головой!Поверь лгуну! Не промедляй сомненья!Не он, а я, я – искуситель твой,затем, что алчу я возникновенья.Спаси меня! Не плачь и не тяни!Отдай себя на эту злую милость!Отсутствуя в таинственной тени,небытием моим я утомилась.И там, в моей до-жизни неживой,смертельного я натерпелась страху,пока тебя учил родитель твой:«Не смей! Не знай!» – ипощекам с размаху.На волоске вишу! А вдруг твердаокажется науки той твердыня?И все. Привет. Не быть мне ни-ко-гда.Но, милая, ты знала, что творила,когда в окно, в темно, в полночный садты канула давно, неосторожно.А он – так глуп, так мил и так усат,что, право, невозможно… невозможно…Благословляю в райском том садуи дерева́, и яблоки, и змия,и ту беду, бог весть в каком году,и грешницу по имени Мария.Да здравствует твой слабый, чистый следи дальновидный подвиг той ошибки!Вернется через полтораста летк моим губам прилив твоей улыбки.Но беговым суровым облакамне жалуйся! Вот вырастет твой мальчик —наплачешься. Он вступит в балаган.Он обезьяну купит. Он – шарманщик.Прощай же! Он прощается с тобой,и я прощусь. Прости нас, итальянка!Мне нравится шарманщик молодой.и обезьянка не чужда таланта.Песенка шарманщика:В саду личинкавыжить старается.Санта Лючия,мне это нравится!Горсточка мусора —тяжесть кармана.Здравствуйте, музыкаи обезьяна!Милая Генуянянчила мальчика,думала – гения,вышло – шарманщика!Если нас улицапеть обязала,пой, моя умница,пой, обезьяна!Сколько народу!Мы с тобой – невидаль.Стража, как воду,ловит нас неводом.Добрые люди,в гуще базарной,ах, как вам любымы с обезьяной!Хочется мускуламв дали летящиеринуться с музыкой,спрятанной в ящике.Ах, есть причина,всему причина,Са-а-нта-а Лю-у-чия,Санта-а Люч-ия!3Уж я не знаю, что его влекло:корысть, иль блажь, иль зов любви неблизкой —но некогда в российское село —ура, ура! – шут прибыл италийский.(А кстати, хороша бы я была,когда бы он не прибыл, не прокрался.И солнцем ты, Италия, светла,и морем ты, Италия, прекрасна.Но, будь добра, шарманщику не снись,так властен в нём зов твоего соблазна,так влажен образ твой между ресниц.что он – о, ужас! – в дальний путь собрался.Не отпускай его, земля моя!Будь он неладен, странник одержимый!В конце концов он доведет меня,что я рожусь вне родины родимой.Еще мне только не хватало: ждатьсебя так долго в нетях нелюдимых,мужчин и женщин стольких утруждатьрожденьем предков, мне необходимых,и не рождаться столько лет подряд, —рожусь ли? – всё игра орла и решки, —и вот непоправимо, невпопад,в чужой земле, под звуки чуждой речи,вдруг появиться для житья-бытья.Спасибо. Нет. Мне не подходит это.Во-первых, я – тогда уже не я,что очень усложняет суть предмета.Но, если б даже, чтобы стать не мной,а кем-то, был мне гнусный пропуск выдан, —всё ж не хочу свершить в земле иноймой первый вздох и мой последний выдох.Там и останусь, где душе моейсулили жизнь, безжизньем истомилии бросили на произвол тенейв домарксовом, нематерьяльном мире.Но я шучу. Предупредить решусь:отвергнув бремя немощи досадной,во что бы то ни стало я рожусьв своей земле, в апреле, в день десятый.)…Итак, сто двадцать восемь лет назадв России остается мой шарманщик.4Одновременно нужен азиат,что нищенствует где-то и шаманит.Он пригодится только через век.Пока ж – пускай он по задворкам ходит,старьё берёт или вершит набег,пускай вообще он делает, что хочет.Он в узкоглазом племени своемтак узкоглаз, что все давались диву,когда он шел, черно кося зрачком,большой ноздрёй принюхиваясь к дыму.Он нищ и гол, а всё ж ему хвала!Он сыт ничем, живет нигде, но рядом —его меньшой сынок Ахмадулла,как солнышком, сияет желтым задом.Сияй, играй, мой друг Ахмадулла,расти скорей, гляди продолговато.А дальше так пойдут твои дела:твой сын Валей будет отцом Ахата.Ахатовной мне быть наверняка,явиться в мир, как с привязи сорваться,и усеченной полумглой зрачкавсе ж выразить открытый взор славянства.Вольное изложение татарской песни:Мне скакать, мне в степи озираться,разорять караваны во мгле.Незапамятный дух азиатстватяжело колобродит во мне.Мы в костре угольки шуровали.Как врага, я ловил ее в плен.Как тесно облекли шароварызолотые мечети колен!Быстроту этих глаз, чуть косивших,я, как птиц, целовал на лету.Семью семь ее черных косичекобратил я в одну темноту.В поле – пахарь, а в воинстве – воинбудет тот, в ком воскреснет мой прах.Средь живых – прав навеки, кто волен,средь умерших – бессмертен, кто прав.Эге-гей! Эта жизнь неизбывна!Как свежо мне в ее ширине!И ликует, и свищет зазывно,и трясет бородой шурале.5Меж тем шарманщик странно пораженлицом рябым, косицею железной:чуть голубой, как сабля из ножон,дворяночкой худой и бесполезной.Бедняжечка, она несла к венцулба узенького детскую прыщавость,которая была ей так к лицуи за которую ей всё прощалось.А далее всё шло само собой:сближались лица, упадали руки,и в сумерках губернии глухойстарели дети, подрастали внуки.Церквушкой бедной перекрещена,упрощена полями да степями,уже по-русски, ударяя в «а»,звучит себе фамилия Стопани.6О, старина, начало той семьи —две барышни, чья маленькая повестьпечальная осталась там, вдали,где ныне пусто, лишь трава по пояс.То ль итальянца темная печаль,то ль этой жизни мертвенная скудостьпридали вечный холодок плечам,что шалью не утешить, не окутать.Как матери влюбленная корыстьнад вашей красотою колдовала!Шарманкой деда вас не укорить,придавлена приданым кладовая.Но ваших уст не украшает смех,и не придать вам радости приданым.Пребудут в мире ваши жизнь и смертьнедобрым и таинственным преданьем.Недуг неимоверный, для чеготы озарил своею вспышкой белойне гения просторное чело,а двух детей рассудок неумелый?В какую малость целишь свой прыжок,словно в Помпею слабую – Везувий?Не слишком ли огромен твой ожогдля лобика Офелии безумной?Ученые жить скупо да с умом,красавицы с огромными глазамисошли с ума, и милосердный домих обряжал и орошал слезами.Справка об их болезни:«Справка выдана в том…»О, как гром в этот домбьет огнем и метель колесом колесит.Ранит голову грохот огромный.И в тонтам, внизу, голосят голоски клавесин.О сестра, дай мне льда. Уж пробил и пропелчас полуночи. Льдом заострилась вода.Остудить моей памяти черный пробел —дай же, дай же мне белого льда.Словно мост мой последний, пылает мой мозг,острый остров сиротства замкнув навсегда.О Наташа, сестра, мне бы лёд так помог!Дай же, дай же мне белого льда.Малый разум мой вырос в огромный мотор,вкруг себя он вращает людей, города́.Не распутать мне той карусели моток.Дай же, дай же мне белого льда.В пекле казни горю Иоанною д’Арк,свист зевак, лай собак, а я так молода.Океан Ледовитый, пошли мне свой дар!Дай же, дай же мне белого льда!Справка выдана в том, что чрезмерен был стонв малом горле.Но ныне беда —позабыта.Земля утешает их сонмилосердием белого льда.7Конец столетья. Резкий крен основ.Волненье. Что там? Выстрел. Мешанина.Пронзительный русалочий ознобвдруг потрясает тело мещанина.Предчувствие серьезной новизнытомит и возбуждает человека.В тревоге пред-войны и пред-весны,в тумане вечереющего века —мерцает лбом тщеславный гимназист,и, ширясь там, меж Волгою и Леной,тот свежий свет так остросеребристи так существенен в судьбе Вселенной.Тем временем Стопани Александрведет себя опально и престранно.Друзей своих он увлекает в сад,и речь его опасна и пространна.Он говорит:– Прекрасен человек,принявший дар дыхания и зренья.В его коленях спит грядущий беги в разуме живет инстинкт творенья.Всё для него: ему назначен мёдземных растений, труд ему угоден.Но всё ж он бездыханен, слеп и мёртвдо той поры, пока он не свободен.Пока его хранимый Богом врагломает прямизну его коленейи примеряет шутовской колпакк его морщинам, выдающим гений,пока к его дыханию приниксмертельно-душной духотою го́ряжелезного мундира воротник,сомкнувшийся вкруг пушкинского горла.Но всё же он познает торжествопред вечным правосудием природы.Уж дерзок он. Стесняет грудь егожелание движенья и свободы.Пусть завершится зрелостью деревмладенчество зеленого побега.Пусть нашу волю обостряет гнев,а нашу смерть вознаградит победа.Быть может, этот монолог в садунеточно я передаю стихами,но точно то, что в этом же годубыл арестован Александр Стопани.Комментарии жандарма:Всем, кто бунты разжигал, —всем студентам(о стыде-тоне подумают),жидам,и певцу, что пел свободу,и глупцу, что быть собоюобязательно желал, —всем отвечу я, жандарм,всем я должное воздам.Всех, кто смелостью повадокпосягает на порядоквысочайших правд, парадов, —вольнодумцев неприятных,а поэтов и подавно, —я их всех тюрьмой порадуюи засов задвину сам.В чём клянусь верностью Государю-императоруи здоровьем милых дам.О, распущенность природы!Дети в ней – и те пророки,красок яркие мазкивозбуждают все мозги.Ликовала, оживала,напустила в белый светлеопарда и жирафа,Леонардо и Джордано,всё кричит, имеет цвет.Слава Богу, власть жандармавсё, что есть, сведет на нет.(Примечание автора:Между прочим, тот жандармждал награды, хлеб жевал,жил неважно, кончил плохо,не заметила эпоха,как подох он.Никто на похороны ни копеечки не дал.)– Знают люди, знают дети:я – бессмертен. Я – жандарм.А тебе на этом светепоявиться я не дам.Как не дам идти дождям,как не дам, чтобы в народепомышляли о свободе,как не дам стоять садамв бело-розовом восходе…8Каков мерзавец! Пусть болтает вздор,повелевают вечность и мгновенность —земле лететь, вершить глубокий вздохи соблюдать свою закономерность.Как надобно, ведет себя земляуже в пределах нового столетья,и в май маёвок бабушка моянесет двух глаз огромные соцветья.Что голосок той девочки твердит,и плечики на что идут войною?Над нею вновь смыкается вердикт:«Виновна ли?» – «Да, тягостно виновна!»По следу брата, веруя ему,она вкусила пыль дорог протяжных,переступала из тюрьмы в тюрьму,привыкла к монотонности присяжных.И скоро уж на мужниных щекахв два солнышка закатится чахотка.Но есть все основания считать:она грустит, а всё же ждет чего-то.В какую даль теперь ее везутнебыстрые подковы Росинанта?Но по тому, как снег берет на зуб,как любит, чтоб сверкал и расстилался,я узнаю́ твой облик, россиянка.В глазах черно от белого сиянья!Как холодно! Как лошади несут!Выходит. Вдруг – мороз ей нов и чужд.Сугробов белолобые телятак ладоням льнут. Младенческая чушьсмешит уста. И нежно и чуть-чутьв ней в полщеки проглянет итальянка,и в чистой мгле ее лица таятсядвижения неведомых причуд.Всё ждет. И ей – то страшно, то смешно.И похудела. Смотрит остроносокуда-то ввысь. Лицо усложненовсезнающей улыбкой астронома!В ней сильный пульс играет вкось и вкривь.Ей всё нужней, всё тяжелей работа.Мне кажется, что скоро грянет крикдоселе неизвестного ребёнка.9Грянь и ты, месяц первый, Октябрь,на твоем повороте мгновенномэлектричеством бьет по локтямострый угол меж веком и веком.Узнаю изначальный твой гул,оглашающий древние своды,по огромной округлости губ,называющих имя Свободы.О, три слога! Рёв сильных ширототворенной гортани!Как в красныхи предельных объемах шаров —тесно воздуху в трёх этих гласных.Грянь же, грянь, новорожденный криктой Свободы! Навеки и разом —распахни треугольный тупик,образованный каменным рабством.Подари отпущение муктем, что бились о стены и гибли, —там, в Михайловском, замкнутом в круг,там, в просторно-угрюмом Египте.Дай, Свобода, высокий твой верхвидеть, знать в небосводе затихшем,как бредущий в степи человекблизость звёзд ощущает затылком.Приближай свою ласку к земле,совершающей дивную дивность,навсегда предрешившей во мнесвою боль, и любовь, и родимость.10Ну что ж. Уже всё ближе, всё вернейрасчёт, что попаду я в эту повесть,конечно, если появиться в неймне Игрека не помешает происк.Всё непременным чередом идет,двадцатый век наводит свой порядок,подрагивает, словно самолёт,предслыша небо серебром лопаток.А та, что перламутровым белкомглядит чуть вкось, чуть невпопад и странно,ступившая, как дети на балкон,на край любви, на острие пространства,та, над которой в горлышко, как в горн,дудит апрель, насытивший скворешник, —нацеленный в меня, прости ей, гром! —она мне мать, и перемен скорейшихей предстоит удача и печаль.А ты, о Жизнь, мой мальчик-непоседа,спеши вперед и понукай педальоткрывшего крыла́ велосипеда.Пусть роль свою сыграет азиат —он белокур, как белая ворона,как гончую, его влечет азартпо следу, вдаль, и точно в те ворота,где ждут его, где воспринять должныдвух острых скул опасность и подарок.Округлое дитя из тишиныпоявится, как слово из помарок.1Я – скоро. Но покуда нет меня.Я – где-то там, в преддверии природы.Вот-вот окликнут, разрешат – и яс готовностью возникну на пороге.Я жду рожденья, я спешу теперь,как посетитель в тягостной приёмной,пробить бюрократическую дверьвсем телом – и предстать в её проёме.Ужо рожусь! Еще не рождена.Еще не пала вещая щеколда.Никто не знает, что я – вот она,темно, смешно. Апчхи! В носу щекотно.Вот так играют дети, прячась в шкаф,испытывая радость отдаленья.Сейчас расхохочусь! Нет сил! И ка-аквдруг вывалюсь вам всем на удивленье!Таюсь, тянусь, претерпеваю рост,вломлюсь птенцом горячим, косоротым —ловить губами воздух, словно гроздь,наполненную спелым кислородом.Сравнится ль бледный холодок актрис,трепещущих, что славы не добьются,с моим волненьем среди тех кулис,в потёмках, за минуту до дебюта!Еще не знает речи голос мой,еще не сбылся в лёгких вздох голодный.Мир наблюдает смутной белизной,сурово излучаемой галёркой.(Как я смогу, как я сыграю рольусильем безрассудства молодого?О, перейти, превозмогая боль,от немоты к началу монолога!Как стеклодув, чьи сильные уставзрастили дивный плод стекла простого,играть и знать, что жизнь твоя простаи выдох твой имеет форму слова.Иль как печник, что, краснотою трубзамаранный, сидит верхом на доме,захохотать и ощутить свой трудблаженною усталостью ладони.Так пусть же грянет тот театр, тот боймеж «да» и «нет», небытием и бытом,где человек обязан быть собойи каждым нерожденным и убитым.Своим добром он возместит землевсех сыновей её, в ней погребенных.Вершит всевечный свой восход во мглеогромный, голый, золотой Ребенок.)Уж выход мой! Мурашками, спинойпредчувствую прыжок свой на арену.Уже объявлен год тридцать седьмой.Сейчас, сейчас – дадут звонок к апрелю.Реплика доброжелателя:О нечто, крошка, пустота,ещё не девочка, не мальчик,ничто, чужого пустякапустой и маленький туманчик!Зачем, неведомый радист,ты шлешь сигналы пробужденья?Повремени и не родись,не попади в беду рожденья.Нераспрямленный организм,закрученный кривой пружинкой,о, образумься и очнись!Я – умник, много лет проживший, —я говорю: потом, потомтебе родиться будет лучше.А не родишься – что же, в томвсё ж есть свое благополучье.Помедли двадцать лет хотя б,утешься беззаботной ленью,блаженной слепотой котят,столь равнодушных к утопленью.Что так не терпится тебе,и, как птенец в тюрьме скорлупок,ты спешку точек и тиревсе выбиваешь клювом глупым?Чем плохо там – во тьме пустой,где нет тебе ни слёз, ни горя?Куда ты так спешишь? Постой!Родится что-нибудь другое.Примечание автора:Ах, умник! И другое пустьродится тоже непременно, —всей музыкой озвучен пульс,прям позвоночник, как антенна.Но для чего же мне во вредему пройти и стать собою?Что ж, он займет весь белый светсвоею малой худобою?Мне отведенный кислород,которого я жду века́ми,неужто он до дна допьетодин, огромными глотками?Моих друзей он станет зватьсвоими? Всё наглей, все дальшеони там будут жить, гулятьи про меня не вспомнят даже?А мой родимый, верный труд,в глаза глядящий так тревожно,Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.