Я Ходжа

– Нет, никак не мог он об этом узнать, – думает Поэт, украдкой глядя на Лекаря. Он был уверен, что великий Ученый и Поэт даже не заметил пропажи, он весь был погружён в изучение неба и звезд. Совсем как малое дитя, – усмехается про себя Поэт.

И ещё, Придворный Поэт уверен: если бы Лекарь действительно знал правду о нем, то немедленно доложил бы её эмиру. Однако вот уже многие годы он этого не делает, а значит, либо опасается связей Поэта, либо не знает, а лишь делает вид.

– Ну, что же, – размышляет про себя Поэт,  – видимо, при всяком дворе, будь он в Персии или Алжире, в Бухаре или Делийском ханстве страны Хиндустана, среди придворных такое поведение, как интриги и козни, является обязательным приложением к безбедной и беззаботной жизни в тени любого Великого. Но сейчас Поэт убедился, что Лекарь отвлёкся. Он, как и остальные, смотрит на танец, и на лице его блуждает глупая, детская, несмотря на его пожилой возраст, улыбка.

– Запомним, гадкий докторишка,  – усмехается про себя Поэт, – танцы полуголых женщин – твоя слабость!

***

Подростки, лёжа на краю пропасти, смотрят вниз. Обвал, устроенный их руками, закончился, пыль оседает, зависает тишина. Внизу нет никакого движения.

Маленькая десятилетняя Зульфия отползает от края и, вытянув ноги, садится на землю, плачет. Своими стертыми в кровь ладошками она в отчаянии хлопает по земле. Подросток с седой прядью садится рядом, обнимает её.

– Не надо плакать, Зульфия. Если там кто-то и выжил, я найду и убью его. Клянусь.

К ним подходит второй подросток, Турсун, тот, что помогал девочке сбросить камень. За поясом у него настоящая взрослая сабля без ножен. Он обращается к Искандеру, но одновременно и ко всем:

– Давайте спустимся, добьём уцелевших?

– Нет, Турсун. Вам нужно бежать изо всех сил.

– Куда, Иска? Нам некуда теперь бежать.

– Нужно предупредить жителей того кишлака, что за рекой.

– При чём тут они?

– Уцелевшие убийцы пойдут туда.

– А потом?

– Потом вернётесь домой, надо похоронить убитых. Кто ещё это сделает?

К ним присоединяется вторая девочка, Зарина. Она постарше Зульфии, очень худая и высокая. Её глаза, словно горящие угольки, упираются в Искандера.

– А ты, Искандер? Разве ты не пойдёшь с нами?

Искандер задумчиво смотрит на неё, потом отвечает:

– Я старший, Зарина. Мне нужно закончить начатое дело.

– Но там все погибли, мы спокойно можем вернуться.

– А если нет?.. Я должен проверить. Отец всегда говорил: делаешь дело – делай так, чтобы после тебя другому человеку нечего было исправить.

Маленькая Зульфия вытирает рукавом слёзы, с надеждой смотрит на своего вождя и лидера.

– Искандер! Если принесёшь его маску, выйду за тебя замуж!

Зарина сухо смеётся, лицо её перекошено, их диалог напоминает разговор пожилых людей:

– Глупая, эта маска снимается только вместе с собачьей головой!

– Знаю.

– И ты ещё маленькая, чтобы выходить замуж! Тут есть кое-кто и постарше, – она с надеждой смотрит на Искандера.

– Но мне больше нечего предложить, у меня есть только я сама…

Искандер встаёт, подбирает лежащий на земле лук и несколько стрел. Маленький Рустам начинает плакать.

– Не надо плакать, Рустам, – Искандер поворачивается к Турсуну. – Остаёшься за старшего, Турсун. Предупредите людей в селении, – он незаметно показывает глазами на остальных детей, добавляет тихо: – Не дай им умереть.

Отряхнув колени и больше не глядя на остающихся ребят, он решительно уходит к спуску в ущелье. Остальные дети молча провожают его взглядами.

Зульфия уже не плачет, она смотрит вслед уходящему из её жизни Искандеру.

Ей кажется, что это конец и на всей земле остались только они, всего несколько человек. Потому что мир до сегодняшнего дня был широк и наполнен. Она вспоминает их жизнь в деревне, людей, родителей. Вспоминает молчаливого и вечно уставшего отца, тёплые руки матери, запах скисшего молока, пропитавший стены её комнаты, их курочек и овец, собаку со своими щенками – в общем, весь огромный мир, окружавший её до вчерашнего дня. А сегодня никого из них уже нет в живых, только они, выжившие несколько человек, сидящие тут на краю пропасти, в которой живет сама Смерть. И туда, в пропасть, уходит её последняя надежда, уже почти совсем взрослый Искандер.

– Что ж, – думала Зульфия, – он мужчина, он и правда должен закончить то, что мы начали. А я женщина, хоть и маленькая, моё дело ждать. Ждать и быть красивой к его возвращению. И не нужно сомневаться, что он вернётся. Как говорила мама, пока плывут над головой эти облака и пока светят по ночам звёзды, мужчины всегда будут уходить на смерть, а женщины всегда будут их ждать.

Когда Искандер окончательно скрылся из виду, Зульфия встала земли, отряхнула платье и посмотрела на Зарину, Турсуна и Рустама:

– Мы должны успеть предупредить людей, а для этого нам нужно бежать.

– Они не знали короткой дороги, поэтому пошли по ущелью, а мы знаем, – сказала Зарина. – Даже если они там выжили, у нас полдня в запасе.

– Там, в кишлаке, живет моя тетка, у неё есть еда и где переночевать. Она добрая и печёт такие пироги… – мечтательно сказал маленький Рустам. – Я её уже год не видел, она будет рада.

Собравшись, ребята идут вдоль пропасти и вскоре сворачивают на едва заметную тропинку, уводящую их в сторону виднеющихся впереди скал.

***

Горы. Перевал, ледник. Растянувшись извилистой змейкой, ведя коней на поводу, шестеро воинов во главе с Вожаком поднимаются по леднику (снежнику). До вершины перевала остаётся совсем немного, когда одна из лошадей поскальзывается и, утаскивая за собой привязанного арканом воина, Исхака, скользит и катится вниз.

Остальные, остановившись, молча смотрят, как человек и животное, набирая скорость, подскакивая и переворачиваясь от ударов о торчащие камни, оставляя кровавый след, отдаляются всё дальше и дальше вниз, постепенно превращаясь в кровавое месиво. Сделать ничего нельзя.

С высоты склона Вожак видит, как далеко внизу, над облаками, окрашенными алыми лучами предзакатного солнца, кружат стервятники.

После того, как они потеряли в ущелье надменного, самоуверенного Джавада, их оставалось шестеро, а теперь, после такой глупой и нелепой смерти лучника Исхака, их всего пятеро. Сам Вожак, он же Пёс, мастер двух мечей Ибрагим, виртуозный копейщик Саид, молчаливый Фируз, умеющий растворяться и быть незаметным даже в пустой комнате, и самый старший из них, легендарный боец, нанятый Эмиром за золото, равное его весу, одноглазый Сулейман, обучивший не одно поколение воинов искусству рукопашного боя разных народов.

Сейчас все они стоят на скользкой снежной тропе и смотрят вниз. И каждый думает о чем-то своём, о разном, потаённом. Но в глазах у них одни и те же отблески кровавого заката.

Вожак первым отворачивается от пропасти и осматривает склон, по которому придётся идти дальше. Осталось совсем немного, ещё до того, как сядет солнце, они должны успеть подняться на перевал. Положив руку на шею своего коня, он чувствует мелкую дрожь уставшего животного. Он отвязывает от седла мешок с вещами, скатанное походное одеяло и тяжелую булаву. Бросает всё это вниз:

– Оставьте лишнее, без чего можем обойтись.

Воины подчиняются приказу, вниз катятся по снежному склону сброшенные вещи и сумки.

***

Искандер карабкается по снежному склону. Он ещё в самом низу. Его руки обмотаны тряпками, ноги дрожат от напряжения. Он идёт по следам, оставленным недавно прошедшими тут убийцами. Притаившись за торчащим из снега большим камнем, он осторожно выглядывает – далеко впереди, почти у самого перевала, он видит поднимающихся змейкой всадников. Искандер слышит какой-то звук, осматривается. Неподалеку от него, уткнувшись телом в кусок скалы, лежит человек с развороченной грудной клеткой. Искандер узнаёт его. Это один из тех выживших после обвала воинов, видимо, сорвался вниз. От него тянется вниз кровавый след, дальше лежат остатки плоти, от которой поднимается пар – плоти, бывшей когда-то его конем.

Искандер подходит ближе – он видит, как изо рта умирающего вырывается лёгкий пар, он ещё жив, лицо его залито кровью. Искандер снимает с его пояса большой, инкрустированный серебряными насечками кинжал в ножнах, вытащив лезвие, рассматривает его. Потом вешает себе на пояс. Он замечает, что умирающий смотрит на него.

Убить его? Даже подростку понятно, что покалеченный мужчина – уже не жилец. С переломанными руками и ногами, с развороченной грудной клеткой и сломанной спиной, он уже никогда не встанет на ноги и не сможет сделать ни одного движения. К чему его убивать? Облегчить страдание? Этого достойны только настоящие воины, а не убийцы, уничтожившие его родителей, родных и близких людей.

Искандер отворачивается, уходит обратно, к тропе.

***

Вместе с птицами, кружащими в вышине, мы вновь над площадью перед дворцом Эмира. Ритм барабанных ударов ускоряется. К нему уже присоединились бубны, карнаи, флейты, дутары и другие инструменты. Девушки танцуют всё быстрее. Зрители в толпе восторженно переговариваются. Мы видим улыбающегося Ткача, это пожилой мужчина со слезящимися глазами.

– Хороший урожай будет в этом году, ишь, как пляшут…

Ему задает вопрос стоящий рядом Кожевник. Его ладони в краске, которая въелась так, что уже ничем не отмыть. На одежде дыры и следы от кислот.

– Скажите, уважаемый Самир-ака, кто эта небесная Пери, танцующая, как огонь?

Мы слышим смех Пекаря, услыхавшего вопрос Кожевника.

– Это же Гульнора, дочь кузнеца Джафара, бестолочь! А никакая не Пери!

– И много ты видел Пери?

– Да уж повидал…

– Где, на своей мельнице?

– А хоть бы и там, тебе-то что?

– Оно и видно! Наверное, мука тебе в глаза попала, вот и видишь всякое…

В разговор вступает Гончар, усто-Саид, худой, одни кости и жилы, человек с добрым лицом и печальными глазами:

– Всё так, уважаемый усто-Саид, всё так… Теперь будем гадать, кому же повезет с молодой женой, – задумчиво качает головой Горшечник.

– Старому? – смеётся Кожевник, – да он мой ровесник, уважаемые, а я ещё очень даже ничего. А если учесть, что Джафар до сих пор с легкостью разламывает руками подковы, то я бы не стал говорить это ему в лицо.

– Это он те подковы ломает, что нам из Хиндустана везут. У них там железо, говорят, мягкое, – уточняет Гончар.

– Ну-ну, уважаемый, скажи это Джафару, а мы посмотрим, – смеётся Кожевник. – Десятки лет кувалдой махать – это тебе не пиалушку слепить.

– Пиалушку, значит?!

Между ними завязывается перепалка, но наше внимание уже уносит нас дальше, всё выше и выше, раскрывая перед нами картину, которую обычно наблюдают имеющие крылья птицы и таящие в себе слёзы облака…

***

Пятеро воинов подъезжают к подвесному мосту, переброшенному через горную реку. Сама нитка реки далеко внизу. Спешившись, воины ведут за собой фыркающих от страха коней и один за другим переходят шатающийся мост. В конце моста, на той стороне, небольшая свободная площадка, за ней баррикада из старых телег, камней, стволов деревьев и всякого хлама. Она перекрывает уходящую вверх дорогу.

Из-за баррикады выглядывают несколько человек с копьями и луками. Один из защитников, пожилой, но ещё крепкий мужчина с одной рукой, видимо, Старший, поднимается во весь рост. Говорит твёрдо:

– Вы не пройдёте. Возвращайтесь назад, пока живы.

Вожак выжидает, пока последний из его воинов не перейдёт середину качающегося моста, потом спрашивает:

– Почему вы нас не пускаете?

– Мы знаем, что вы сделали с жителями деревни внизу. Мы будем защищать наше село до последнего человека.

– Вы, это кто? Однорукий старик, несколько пастухов и женщин? Не смеши меня, калека.

– Да, у меня только одна рука, но я двадцать пять лет был мечником в отряде бессмертных у Безумного Сулеймана и ещё не разучился сносить головы. Хочешь проверить, Пёс?

– Нам нужен только Ходжа Насреддин. Это приказ Эмира. Отдайте его, и мы уйдем! Иначе смерть.

– Ещё шаг, и мы подожжём мост!

Вожак поднимает саблю, кричит своим воинам:

– Вперёд!..

Из-за баррикады в наступающих воинов летят горящие стрелы и факелы. Мост, заранее пропитанный маслом, вспыхивает. Воины с трудом удерживают на доступном им пятачке кричащих лошадей. Вожак, оставив коня, взбирается на баррикаду, за ним ещё двое. Последний из оставшихся на мосту воинов, так и не перейдя мост, получает стрелу в глаз и падает вниз. Это Саид, талантливый и непревзойдённый копейщик, умеющий прорубать своим оружием коридоры в толпе врагов…

Горящий мост с треском лопающихся тросов обрушивается, отступать больше некуда. Оставшиеся в живых воины пробиваются к вершине баррикады. Их остается всего четверо.

***

Танец «двенадцати месяцев» становится ещё динамичнее, зрители неосознанно, подчиняясь музыке и ритму, проникающему в кровь, притоптывают в такт, бьют в ладоши.

В оцеплении толпы, приоткрыв рот, заворожённо стоит молодой юноша в новенькой, нелепо сидящей на нем форме городского стражника. Это Фарход, третий, самый младший сын старшины Алима из маленького кишлака, расположенного возле самых гор, у реки Кара-орчи, что к югу от Города. Ему восемнадцать лет. Его руки, сжимающие копьё, побелели. Не мигая, он следит за девушкой в красном платье. У неё в руках букет разноцветных роз. Танцуя, девушка разбрасывает цветы в зрителей, и один из цветков, тёмно-красная роза, попадает прямо в руки Фархода.

Ничто не ново под луной. Так и в истории юного стражника для нас с вами нет ничего оригинального. Всего месяц назад он приехал в этот Город и передал Равшану, начальнику стражи Эмира, письмо. Письмо было от его отца, старого Алима, в юности воевавшего вместе с Равшаном в одном отряде и любившего одновременно с ним одну девушку, Фатиму, которая, в конце концов, почему-то выбрала неулыбчивого Алима, хотя поначалу была благосклонна именно к нему, пылкому и отважному Равшану.

Можно бесконечно долго мучить себя вопросами, пытаясь понять логику красивой женщины, но даже сами женщины порой не могут понять своих решений.

А объяснялось это тем, что в очередном походе Равшан во время взятия вражеской крепости был убит. Заколот саблями окруживших его врагов на глазах у своих не успевших к нему на помощь товарищей, и Алим, вернувшись в родные края, принес эту горестную весть Фатиме. Он не знал, что уже после окончания битвы, глубокой ночью, из-под кучи окровавленных трупов выбрался пришедший в себя Равшан. Фатима горевала несколько дней, отказывалась принимать пищу и не выходила их дома. На удивление односельчан и вопреки предсказаниям некоторых женщин, по прошествии недели она не стала накладывать на себя руки и, закончив свой траур, согласилась провести остаток жизни с Алимом.

А через какое-то время, уже после их свадьбы, в кишлак вернулся весь израненный, но всё ещё живой Равшан. Узнав, как всё обернулось, он поздравил молодожёнов и вернулся в Город, продолжать свою жизнь и службу во славу Империи, которой посвятил свою юность и жизнь.

Так Равшан, после того как сердце его было разбито, а в бороде проявилась седина, успокоился на карьере городского стражника, где вскоре, благодаря своей силе и преданности Эмиру, доказанных после очередного раскрытого заговора, достиг пика своей карьеры и стал Главным Начальником всех стражников Города. За долгие, насыщенные событиями годы его телесные и душевные раны постепенно затянулись, угли разбитого сердца угасли и покрылись пеплом воспоминаний. И теперь он с радостью встретил сына своего старого боевого товарища от своей бывшей любимой и записал его в отряд городских стражей.

Всё вроде бы было хорошо, и Равшан казался спокойным, только иногда, по ночам, изредка обходя казармы, он останавливался перед спящим юношей и, подсвечивая себе факелом, глазами, как говорится, пил воспоминания с его лица, вспоминая о своей юности и о единственной в жизни Любви. Уж очень был похож молодой парень на свою мать, Фатиму, и совсем не похож на Алима. Но тут крылся большой секрет, который настоящие мужчины, каким и являлся Равшан, обычно уносят с собой в могилу.

***

Мы снова у сгоревшего моста. Перед нами разрушенная баррикада. Повсюду трупы защитников – мирных жителей, от отчаяния взявших в руки оружие.

Приколотый саблей к перевернутой арбе, сидит однорукий Старший. К нему подходят Вожак и одноглазый воин с повязкой на глазу, рукопашник Сулейман. Он держит за шею и волосы перепачканного сажей подростка лет десяти. Подросток улыбается, он явно не в себе. Его глаза покрыты лёгким налётом безумия, изо рта капает розовая пена. Старший кашляет, отворачивает голову от взгляда ребенка. Когда он дышит и говорит, из пробитого легкого появляются кровавые пузыри:

– Это мой племянник, он болен, отпусти его.

– Зачем мне это делать?

– Нельзя обижать тех, кто родился без разума.

– Не убедил.

– Нет чести убить слабого, убей меня.

– Ты умрёшь последним, если не скажешь то, что нам нужно.

– Насреддин ночевал у нас, теперь он в соседнем селе. Дальше по дороге.

Вожак оборачивается на Сулеймана, едва заметно кивает. Тот, глядя Старшему в глаза, достает кинжал.

Старший смеётся, видно, как в глазах его угасает огонек интереса к жизни.

– Глупцы. Вам никогда не поймать Насреддина.

– Почему же?

– Он, как…  – Старший, поискал нужное слово, посмотрел на небо. – А ты поймай облако и возьми его за горло. Тогда поглядим.

– Эмир прикажет, поймаю.

***

Площадь перед дворцом Эмира. Ритм танца ускоряется до своего предела, девушки крутятся всё быстрее, их движения точны и ритмичны.

Та, что солирует в красном платье, становится похожа на языки пламени. Мы видим, как этот огонь пожирает сердце молодого стражника Фархода, не отрывающего от неё глаз. Из его кулака, сжимающего колючий стебель багрового цветка, стекает капелька крови.

***

В небольшой, всего на пять дворов, высокогорной деревне, где в доме Алима родился и вырос Фарход, так сложилось, что девушек-ровесниц не было. Так хоть и редко, но иногда бывает. Одни мальчишки, две девочки окологрудного возраста, родившиеся прошлым летом у жены Мельника, и пожилые старухи, самая молодая из которых была ровесницей его матери, Фатимы. Впервые очутившись в огромном, на его взгляд, Городе, Фарход был поражен обилием женщин. Но, так как, по восточным обычаям, все они появлялись на людях с прикрытыми паранджой лицами, женщины как таковые так и оставались для него тайной за семью печатями, что не мешало расти и набирать силу его фантазиям и догадкам. А тут такое… Городской праздник с полураздетыми танцовщицами. Получается, дорогие мои читатели, что юный воин впервые увидел девушек с открытыми лицами. И первое, что он увидел, была Гульнора, дочь кузнеца Джафара, исполняющая танец огня. Так Фарход впервые в жизни ощутил своё сердце, и пламя, вспыхнувшее в его душе, оказалось беспощадным.

Отец научил его всему, что умел – мастерски фехтовать, держаться на лошади, улыбаться, когда чувствуешь боль, и биться до последнего за то, что кажется справедливым. Фарход умел читать и писать – у его матери, Фатимы, была небольшая библиотека, доставшаяся от отца, учёного и поэта, которого дети и тем более внуки так и не застали на этом свете. Но никто из родителей не предупредил его о том, что нужно беречь своё сердце, и о том, как и каким оружием можно победить Любовь. Люди были равны в своём бессилии перед этим бедствием, как перед чумой или старостью.

***

Ночь. Ещё одно небольшое горное поселение, кишлак на четыре двора с хозяйственными пристройками, общим хлевом и амбарами. Тяжёлое от небесного свинца облако перекрывает лунный свет. У невысокого каменного колодца стоит огромный, ростом почти с осла, лохматый пёс-волкодав. Его хвост отрублен ещё в детстве, уши оборваны, как это принято у собак такой породы. Он не лает, не скалится, просто смотрит, как из тени выходит Вожак в маске и останавливается напротив. Оба пса, животное и человек, некоторое время стоят, замерев, словно статуи, потом собака вздрагивает и, оторвав взгляд от человека, повернувшись, скрывается в темноте.

Бесшумными тенями появляются воины. Первый, пару раз чиркнув кресалом, поджигает факел, от него зажигают факелы и остальные. С огнем и саблями в руках они врываются в кишлак, разбегаются по домам.

Слышны крики, удары, где-то уже полыхает огонь. Сулейман, воин с повязкой на глазу, проваливается в замаскированную сухими ветками яму-ловушку. Он падает на торчащие колья, кричит. Двое оставшихся воинов, Фируз и Ибрагим, подбежав к краю и освещая яму огнем, смотрят на агонию нанизанного на заточенные жерди товарища, потом, переглянувшись, убегают. Их остаётся всего трое.

Вожак в золотой маске выходит из амбара, вкладывает кинжал в ножны. Ещё одно разочарование, ещё одна проклятая, пустая деревня. Сколько их ещё впереди? Он видит Ибрагима, который стоит возле сложенных дров, держит в руках живую курицу. Он явно собирается свернуть ей шею, но замечает Вожака. Пёс подходит к нему, смотрит в глаза. Ибрагим бросает птицу.

– Прости, командир…

Курица, кудахча, недовольно тряся перьями, убегает. Из хижины, стоящей на самом краю поселения, доносятся крики – женский и детский плач, потом звуки ударов, хрипы и мужской смех. Что-то тяжёлое падает и разбивается внутри.

Второй воин, Фируз, подталкивая саблей, выводит из хижины босого невзрачного мужичка, по виду дехканина, с джутовым мешком на голове. Толкает его к ногам Вожака. Мужичок падает на живот. Его руки связаны за спиной, на руке драгоценный перстень, который странно смотрится на фоне нищенской одежды дехканина. Мужичок с трудом поднимается, встаёт на колени. Вожак вопросительно смотрит на воина. Фируз касается саблей пленника:

– Ходжа Насреддин, господин.

– Уверен?

– Там были женщины с детьми. Он признался, они подтвердили.

– Зачем мешок?

– Если увидят, кого взяли, захотят отбить.

– Да. Ты молодец, Фируз.

Мужичок, стоя на коленях, смотрит сквозь редкое плетение мешка на Вожака-Пса. Пёс подходит, присаживается, снимает с головы пленника мешок, рассматривает его лицо. Мы видим мужичка со спины, только затылок и свежую ссадину на нем.

– Ну, здравствуй, Ходжа. Эмир соскучился по твоим шуткам.

Мужичок плюётся, кровавый плевок попадает на маску Пса. Вожак снова надевает ему на голову мешок. Ибрагим показывает на сидящих в пыли двух седых, растрепанных старух и девочку лет шести-семи.

– Что с этими?

Вожак встаёт, достаёт красный шёлковый платок, вытирает плевок с маски.

– Оставь их живыми, Ибрагим, и ты всю оставшуюся жизнь будешь ждать удара кинжалом во сне или яда в своей пиале. И ты, и твои потомки. Тебе это надо?

***

Горная тропа. Ночь истончилась, темнота перевалила за край, начинается утро. Ходжа Насреддин плетётся по тропе. Он связан тяжелым арканом, на голове мешок. Конец аркана привязан к луке седла Вожака, который едет первым. За ними едут оставшиеся двое воинов. Один из них, Фируз, давно уже едущий с закрытыми глазами, от истощения теряет сознание и мешком сваливается с лошади. Все останавливаются. К упавшему воину подбегает его товарищ, Ибрагим. Пощупав пульс, обращается к Вожаку.

– Господин, можно дать ему воды?

Вожак отрицательно качает головой.

– Оставь воду лошадям.

– Он умрёт, если не дать ему воды.

– Ты знаешь, Ибрагим, мы дали обет, поклялись на Коране, что не будем принимать ни воды, ни пищи, пока не доставим Ходжу Эмиру…

– Я помню, Пёс, но мы не дойдём.

Вожак поворачивает маску в сторону, показывает плетью на коня.

– Кровь не пища и не вода.

Пожилой воин вытаскивает кинжал, приставляет его к шее своего коня и делает надрез. Подставив деревянную чашку, набирает в неё кровь. Конь испуганно ржёт и переступает копытами. Ибрагим успокаивает его, шепчет:

– Потерпи, друг… Я немного. Фируз не должен тут умереть.