Я Ходжа

Недаром какой-то мудрец в какой-то очень далёкой тёплой стране однажды сказал, что, будь люди внимательнее, смогли бы управлять этим миром. Мудрец понимал, что говорит в пустоту, что люди, даже слышавшие его фразу, не поймут, о чём он говорит, и будут и дальше считать его чудаком, оторванным от мира. Поэтому мудрец был одинок и мечтал лишь об одном, всё-таки разбудить хотя бы ещё одного человека.

Да, забыл вам сказать, что этот мудрец считал, что все люди на земле спят и проводят свою недолгую жизнь во снах. Как же разбудить их, как помочь, и стоит ли вообще это делать, если они даже не понимают, подобно слепым щенкам, что вокруг существует что-то большее, чем их восприятие.

– Наверное, это можно сделать, – думал мудрец, – не зря же в мою голову пришли эти мысли? Но тогда они уже не будут людьми, а станут теми, кого сами называют богами. Нужно ли это им?

***

Но, друг мой, мы снова отвлеклись, вернёмся же к нашей истории.

Мы слышим, как кто-то вдалеке едва слышно напевает песенку. Поёт так, что мы не можем разобрать всех слов.

МУЖСКОЙ ГОЛОС:

…Еду я и напеваю,

И печали я не знаю.

Я пою цветам и птицам,

Я пою прохожим лицам,

Камню, дереву, траве —

Сколько строчек в голове!

Перекрывая песенку, звучит голос Девочки:

– Не знаю, слышишь ли ты меня? Но я расскажу тебе о том, как Ходжа Насреддин спас от смерти хорошего человека. Сама, конечно, я этого не видела, я ещё маленькая, но люди рассказывали. А люди врать не будут. Вот, послушай… Направляясь в Мекку, Ходжа Насреддин заехал по пути в один Город, где его ещё никто не знал…

Голос успокаивает, его ритмичность и мелодика живых интонаций пробуждают глубины сознания, завораживают слушателя, открывая перед ним доселе невиданные, яркие и живые картинки.

… Мы видим, как на вершину пологого холма неторопливо взбирается ослик, неся на спине напевающего себе под нос худощавого человека. Это Ходжа Насреддин. Он поет бесконечную, как дорога, песенку, которая сама льется через его сознание и сокращает длинный путь:

Сколько в этом мире счастья:

Ночь ли, день, жара, ненастье…

Понял я давным-давно —

Жизнь прекрасна всё равно!

[1]

Взобравшись на холм, Насреддин прекращает петь и, спешившись, подходит к священному дереву с разноцветными ленточками на ветвях.

Это засохшее, с перекрученным стволом и корявыми колючими ветками дерево, которое, если верить слухам, давным-давно, ещё когда Город в долине был всего лишь маленьким аулом, посадил проходивший мимо тех мест святой Ахмад. Говорят, что он полил его собственными слезами, но кто в это поверит кроме тех, у кого погибла любимая, как у него самого? Только охваченные лихорадкой влюблённые, приезжающие сюда, чтобы привязать ленточку в надежде получить благословение Ахмада, или отчаявшаяся женщина, не желающая оставаться вдовой и уже который год ждущая своего мужа, отправившегося в военный поход. Или все те, кто не знает, как устроен этот мир, и верит, что молитва, подкрепленная узелком привязанной к дереву ленточки, может однажды исполниться.

– Глупые люди, – скажете вы, – никакой святой вам не поможет. Только вы сами. Но вам не до этого, вы заняты каждодневными делами, суетой, из которой складывается вся ваша такая короткая жизнь, – и вы спокойно проедете дальше, потому что правда будет на вашей стороне. Правда, но не Истина.

Легкий ветерок шевелит лентами, делая дерево волшебно-живым. С вершины холма взору Насреддина открывается просыпающийся в долине Город. Даже отсюда, из далёкого далека, видно, что город живой – отовсюду, над плоскими крышами глиняных домов поднимаются дымки спрятанных внутри очагов, ещё горят не погашенные с ночи уличные фонари и пролетают стаи городских птиц, ищущих себе пропитание. Блестят под утренними лучами бирюзовые купола мечетей, радуют глаз уносящиеся ввысь минареты и сверкает великолепием дворец местного властелина, построенный из белого, слепящего на солнечном свету камня.

Насреддин гладит ослика между ушами, поправляет съехавшую упряжь.

– Ты видишь, глупое животное, какой там внизу красивый город? Наверное, Бухара, или сам Багдад? Как думаешь? Впрочем, какая нам разница? Там наверняка полно сладкого овса и вкусного плова… Но мы же торопимся, верно? И, скорее всего, проедем мимо… У нас с тобой так много важных, неотложных дел, правда же, мой друг?

Осел возмущённо вскрикивает и топает копытом. Его переднее левое копыто лязгает болтающейся подковой.

Насреддин вздыхает:

– А!.. Конечно, я понимаю. Тебе надо сменить подкову. Ну, ты придумал, хитрец. Что ж, хоть ты и не хотел, а придётся заехать в Город…

Осел понятливо ржёт, кивает ушами и первым начинает спускаться с холма. Его хозяин идёт следом. На ходу он продолжает говорить:

– …Лишь бы это был не Хорезм, ты же помнишь, там нас обещали повесить. И не Самарканд, там с нас обещали содрать шкуру… И не… – (Осёл орёт.) – Не ори! Хватит! Всё равно на всех нас не хватит, друг мой, даже с твоим хвостом. Мир такой маленький, что нам совершенно некуда идти. А всё ты, сын Иблиса, тебя везде узнают, а с тобой заодно и меня. Смотри же, внук шайтана, ни во что не ввязывайся хотя бы на этот раз! Заедем ненадолго, поменяем подкову, и всё! Ты понял меня?

Ишак фыркает и прибавляет ход. Донёсшийся со стороны Города ветерок буквально сводит его с ума, источая из себя запахи вкусной пищи, мытых откормленных ослиц, пряностей и домашнего уюта.

***

Белая соляная гладь, покрытая трещинами и дребезжащим маревом, исходящим от раскалённой поверхности, постепенно переходит в жёлтый песок с волновыми узорами. Мутное, багровое солнце висит над головой, и кажется, что оно ближе, чем обычно. На небе ни одного облачка.

По пустыне, медленно переставляя ноги, едут трое всадников и один пеший, с мешком на голове, привязанный к первому всаднику арканом.