Обход

Стол вынесли во двор ещё с утра — тяжёлый, крашенный по кромке жёлтой масляной краской, тот самый, за которым в этой семье двадцать лет остывали все споры, от раздела огорода, до имени, которое давать новорождённому. На столе лежали три папки: две тонкие, казённые, третья — толстая, потрёпанная, перетянутая аптечной резинкой, из-под которой торчали уголки старых квитанций. Анвар сидел с той стороны стола, что ближе к калитке, — сидел вполоборота, будто в любую секунду готов был встать и уйти, хотя уходить, разумеется, не собирался: это была поза человека, у которого сто важных дел и который жертвует временем ради тётушки. Телефон он держал не в кармане, а в руке, экраном чуть вверх, — привычка, которая выработалась у целого поколения незаметно и которую, раз заметив, уже невозможно не видеть: они держат телефон так, как раньше держали папиросу, для равновесия в руке, а не для дела.

Роза-апа сидела в торце стола, спиной к дому, лицом к яблоне, и перебирала тасбих — тридцать три зелёные пластиковые бусины, привезённые дальней роднёй ещё из Мекки и с тех пор не покидавшие её пальцев ни на поминках, ни на свадьбах, ни вот теперь, когда речь шла о том, чтобы отписать дом. Она перебирала их, не считая: палец сам находил бусину, сам её отпускал, и звук был такой ровный, такой не имеющий отношения к происходящему за столом, что через минуту переставал слышаться — так перестаёт слышаться ход настенных часов в комнате, где живёшь тридцать лет.

Равиль стоял. Не потому, что не предложили сесть — стул как раз пустовал, с прямой некрашеной спинкой, — а потому что понимал: сядет — окажется на одном уровне с этими папками, с этой игрой, а игра была устроена так, чтобы за столом полагалось нервничать, стучать пальцем по бумаге, доказывать. Стоя, он был выше на голову с лишним, и это было единственное преимущество, которым имело смысл воспользоваться, — не потому, что рост что-то решает в делах о наследстве, а потому что человеку, которому приходится задирать подбородок, чтобы тебе что-то втолковать, надоедает быстрее.

— Равиль Ильясович, ну вы же понимаете, — сказал Анвар тем особым голосом, который в конторах, где он подвизался, зовут, кажется, клиентоориентированным, — это вопрос экологически осознанного выбора. Тётя Роза не молодеет, дом не молодеет, участок в санитарной зоне, с газом сложности. Мы предлагаем решение, которое выгодно всем сторонам.

Равиль посмотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы взгляд был замечен, но не столько, чтобы его можно было назвать тяжёлым, — и сказал, что подумает. Всё. Два слова. Никаких «как вы смеете», никаких «я этого так не оставлю» — ничего из того, что можно вырезать из видео и подписать хэштегом. Анвар чуть подался вперёд, как леска, которую дёрнули и не почувствовали рыбы, — телефон в его руке слегка качнулся, ожидая кадра, который так и не случился, — и Равиль, не прощаясь особо, взял с забора кепку, надел и пошёл к калитке тем шагом, каким полвека ходят люди, знающие, что дорога до автобуса длинная, а спешить некуда, потому что бежать — значит признать, что за тобой гонятся.

Тут, наверное, стоит объяснить, откуда в шестидесятиоднолетнем человеке эта манера не отвечать на провокацию словом на слово. Двадцать с лишним лет Равиль проработал электриком сцены в Башкирском театре оперы и балета — том самом, с колоннами, куда все уфимские дети хоть раз в жизни ходили на «Щелкунчика», — а последние пятнадцать сторожит залы Нестеровского музея на Гоголя, и каждый вечер в девять пятнадцать делает обход: гасит свет комната за комнатой, всегда в одном и том же порядке, всегда поправляет одну и ту же чуть съехавшую раму в зале с портретами, хотя рама эта не съезжает уже года три, просто рука помнит движение и делает его по привычке, как крестится нерелигиозный человек, входя в церковь по старой памяти. В театре его учил старик Фанис Ибрагимович, машинист сцены, человек, помнивший ещё довоенные декорации, и однажды, в восемьдесят седьмом, когда молодой Равиль едва не влип в историю с парторгом — вспыльчивым, ищущим повод человеком, который придирался к нему за опоздание на пятнадцать минут, случившееся не по вине Равиля, а по вине автобуса, — Фанис Ибрагимович отвёл его за кулисы, к штанкетам, и сказал слова, которые Равиль пронёс через всю жизнь, ничего в них не меняя: не спорь с тем, кто ищет повод, ему правда твоя без надобности, ему нужен крючок, чтобы тебя на него подцепить. Начнёшь оправдываться — он услышит слабость. Начнёшь доказывать — увидит суету, а суета всегда пахнет страхом. С такими не разговаривают долго. Сказал спокойно в глаза — и отошёл, потому что победа иногда не последнее слово, а отсутствие лишнего движения.

Равиль тогда не спорил с парторгом. Молча кивнул, сказал, что автобус ходит по расписанию не всегда, и вернулся к софитам. Через месяц парторга самого сняли за растрату талонов на дефицит, а Равиль ещё двадцать лет гасил свет в зрительном зале строго по счётчику, зная про себя одну простую вещь: суета — это всегда подарок противнику, а тишина — то немногое, что нельзя отобрать, потому что она не занимает никакого места, за которое можно ухватиться.

С Гульнарой он познакомился там же, за кулисами, — она работала в костюмерной, штопала лебединые пачки и однажды приколола Равилю к рукаву иголку с ниткой вместо того, чтобы дать её в руки, потому что руки у него были заняты штативом, и оба потом полвечера смеялись, вспоминая, как он проходил с этой иголкой, не замечая. Прожили тридцать четыре года — ровно столько, сколько нужно, чтобы научиться заканчивать друг за друга фразы и одновременно разучиться удивляться этому дару. Гульнара умерла в марте, три года назад, тихо, во сне, и Равиль тогда узнал на собственной шкуре то, о чём Фанис Ибрагимович ему не рассказывал: что метод физического действия работает не только против чужих людей, ищущих повод, но и против собственного горя, которое тоже, если вдуматься, ищет повод — повод сесть на пол посреди комнаты и не встать. В день похорон он всё равно сделал обход: не потому, что музей без него не справился бы, у него был отгул, но он приехал, прошёл все залы в привычном порядке, поправил ту самую раму, погасил свет, — и только после этого позволил себе то, чего никто, кроме него, не видел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.