Тысяча первый

Когда я пытаюсь вспомнить самое раннее – не помню, разумеется, но именно вспомнить, реконструировать из обрывков семейных легенд, из выцветших медицинских справок с печатями районной поликлиники, из маминых оговорок и отцовского молчания то, что принято называть началом, – перед глазами встаёт не родильный дом номер один на улице Тукаева, не девятнадцатиметровая комната в черниковском бараке, куда меня привезли после операции в марлевом конверте, а странная, почти мистическая статистическая формула: тысяча к одному.

Тысяча детей на всю страну – от Бреста до Владивостока, от Мурманска до Кушки. Огромная империя с двумястами сорока миллионами населения, с космодромами и атомными ледоколами, с балетом Большого театра и комсомольскими стройками. И при всём этом – тысяча детей с диафрагмальной грыжей в год. Ровно тысяча, как будто кто-то свыше распределял квоты на человеческое несчастье. И один выживший. Я.

Диафрагмальная грыжа у новорождённого в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году – это приговор, написанный на бланке с гербом СССР. Медицинская наука того времени была бессильна. Не по злому умыслу, не от недостатка старания – просто так устроен мир: есть вещи, до которых человечество ещё не доросло, как ребёнок не дорастает до верхней полки в шкафу. В тысяча девятьсот шестьдесят шестом до диафрагмальной грыжи у новорождённых оно не доросло. Почти.

Отец мой, человек, привыкший раздвигать землю стальным ножом бульдозера, переворачивать тонны грунта одним движением рычага, в тот день не мог ничего. Абсолютно ничего. Он простоял все восемь часов операции в коридоре родильного дома, не присаживаясь, не выходя подышать, только ходил от окна к двери и обратно, как маятник больших напольных часов. Мама, у которой сразу после родов забрали меня – даже не дав взглянуть, не приложили к груди – лежала в послеродовой палате и слушала тишину. Ту особенную больничную тишину, когда за стеной плачут чужие новорождённые, а твой – молчит. Она не знала, жив ли я, что со мной делают, добьются ли успеха. Медсестры проходили мимо, отводя глаза, и это было красноречивее любых слов. В волнении и тревоге она ждала – просто ждала, потому что больше ничего не оставалось, – и надеялась вопреки всему, что ей не договаривали врачи.

Брату, тогда было два с половиной года, было не понятно, почему мама не вернулась домой, почему папа ушёл и со вчера не вернулся, почему он остался на попечении тёти Зайтуны, младшей сестры отца.

А я в это время находился между жизнью и смертью. Органы не на своих местах – диафрагма прорвана, кишечник полез в грудную клетку, лёгкие сдавлены. Природа ошиблась в чертеже, перепутала страницы инструкции по сборке человека. И теперь хирург пытался исправить её ошибку, работая на ощупь, потому что таких операций в Уфе ещё не делали, да и в Москве делали от силы десяток.

Но до этого была другая жизнь – внутриутробная.

Эмбриональная поза – голова к груди, руки скрещены, ноги подтянуты к животу. Так я находился там, внутри материнского тела, в тепле и обманчивом покое. А за стенкой живота звучала жизнь – пел по радио Муслим Магомаев, смеялась соседка тётя Эмма, плакал старший брат, требуя внимания. И в какой-то момент я решил: пора. Пора выбираться наружу, даже если шансы – один к тысяче, даже если твоё тело собрано неправильно.

Я просто родился. Сам. Без спросу, без разрешения высших инстанций.

Никто не спрашивал, хочу ли я в этот мир, где на весь Советский Союз – тысяча таких, как ты, и никто не выживает. Я в какой-то момент решил: сейчас или никогда. Голова, плечи, локти, пуповина – эта последняя ниточка между небытием и бытием, между тёплой темнотой материнского лона и холодным ярким светом операционной.

Когда её перерезали, я, говорят, закричал. Хотя кричали все – мама от боли и страха, врач от напряжения, медсёстры от того, что увидели то, чего не хотели бы видеть. Целый хор крика, какофония человеческого отчаяния и надежды, как будто мир встречал меня не колыбельной Брамса, а тревожной симфонией Шостаковича.

Вот это и есть настоящий день рождения. Не торты со свечками, которые придут потом, не застолья с «Оливье» и селёдкой под шубой – а именно это: крик, операционная с кафельными стенами, диагноз смертельный, руки хирурга в перчатках, и всё-таки – жизнь. Несмотря ни на что, вопреки всему, против статистики.

Врач, делавший операцию – Владимир Михайлович, фамилию я так и не узнал, – защитил потом диссертацию на основе моего случая и ещё нескольких подобных (значит, нашлись другие «тысяча первые», значит, статистика начала меняться) и уехал в Москву. Я остался в Черниковке, в бараке номер двадцать два, в одной комнате с родителями, братом и семьёй отцовой сестры – тётей Зайтуной, её мужем дядей Мажитом и их дочкой Гульнарой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.