Буревестника 22

Черниковка, сентябрь 72-го. Барак, тесная комната, и я – шестилетний заговорщик против домашнего порядка. После вечерних новостей (этой неизменной увертюры к нашему семейному вечеру) притворяюсь спящим, но мои глаза, подглядывающие через зеркальную гладь старого шкафа, жадно ловят каждое движение на мерцающем экране «Сигнала-2» – этого черно-белого окна в иную реальность, где лёд и скорость создают новую мифологию. Отец, приглушивший звук до конспиративного шёпота в уверенности, что домашние давно уснули, впитывает каждый момент этой невероятной ледовой драмы. Мог ли я тогда понимать, что эти метания чёрного диска между людьми в странной амуниции потом назовут Суперсерией-72? Мог ли осознать, что именно здесь рождается моя первая настоящая, никем не навязанная страсть?

Мой старший брат – в отличие от меня по-настоящему спящий – так никогда и не поддался этому всеобщему увлечению. А я уже выбрал своего героя – Третьяка, чьи движения наутро заставили меня упрашивать отца о немыслимом по тем временам подарке – о собственной клюшке. И он сделал её – из деревянной доски, заботливо окованной жестью «для прочности». Эта жесть на тяжёлой доске – воплощение эпохи самодельного, кустарного счастья, которым я гордился с искренностью, доступной только детям, выросшим в стране изобретательных технических решений.

Детский сад

Детский сад таился в трёх трамвайных остановках от нашего барака, почти у самого «Колхозного рынка» – этой гудящей артерии района, средоточия запахов, голосов и судеб. Наш утренний ритуал был отточен до механического совершенства: сперва трамвай, старательно дребезжащий на каждом стыке рельсов, словно подчёркивая неторопливость советского утра, а потом – пеший ход по протоптанным тропинкам, которые, как жилы на руке старика, пересекали официальный маршрут, сокращая расстояние и умножая впечатления. На этих тропках я, как по нотам, разыгрывал маленькую симфонию нытья – «возьми на руки», хотя дело было вовсе не в детской лени. Просто так, вознесённым к материнскому лицу, почти парящим над землёй, можно было поймать тот особенный, прозрачный миг интимности, когда вы – нос к носу, и мир сужается до размеров двух пар глаз. За квартал до заветных ворот случалась наша ежедневная церемония взросления: я, шестилетний денди в потёртой беретке (гордость моего гардероба!), с серьёзностью дипломата провожал маму до яслей, где её ждала влажная вселенная прачечной с её вечным паром и запахом кипящего белья. А дальше – самостоятельное шествие длиной в целых двести метров, когда каждый шаг превращал меня в капитана дальнего плавания, хотя давно изученный маршрут я мог бы нарисовать с закрытыми глазами, включая все трещины в асфальте, пучки травы и сколы бордюров.

Детский сад был моей первой школой свободы – парадоксально, не правда ли? Именно там, в этом царстве регламентаций, я впервые почувствовал, что такое внутреннее сопротивление, что такое несогласие с мироустройством. Теперь-то понятно: мы, шестилетние бунтари, инстинктивно противились тем казарменным порядкам, которые взрослые изобретали исключительно для собственного удобства. Моя личная Голгофа началась с первых же дней, когда воспитательница – эта жрица педагогической инквизиции – взялась переучивать меня держать ложку в правой руке вместо левой. Левую конечность, словно непокорного революционера, привязывали к туловищу, вынуждая правую, неуклюжую и не приспособленную, превращаться в инструмент системы. Так советская повседневность калечила естество, переделывая природное в удобно-нормативное.

День начинался с переклички – этого странного ритуала, в котором нас выстраивали по росту, будто оловянных солдатиков. Каждый делал церемониальный шаг вперёд, называя имя, фамилию и адрес – первый паспортный контроль в жизни. Я выступал из строя с важностью дипломата на международной конференции и объявлял, картавя: «Айлат Хайлуллин, Булевесника двасать два квалтила сесть». В этой моей картавости был, кажется, первый акт неповиновения – физиологический, неосознанный, но всё-таки мой.

Воспитательницы – а иных, кроме закостеневших в своих правилах, в ту эпоху не водилось – относились к детям как к материалу, который нужно обтесать, отшлифовать, привести к стандарту. Детская индивидуальность была для них досадной помехой, которую следовало устранить. Тогда никто не говорил о правах ребёнка; до совершеннолетия ты был, по сути, полуфабрикатом человека.

Наказание за непослушание следовало незамедлительно. Мой личный Сталинград разыгрывался за столом во время завтрака. Я, вскормленный мамой на манной каше (альтернатив в те времена почти не существовало), видимо, настолько пресытился этим казённым продуктом, что мой организм отторгал его на клеточном уровне. Но в детском саду действовал железный закон: если на завтрак подают манку, да ещё с подозрительным повидлом неопределённого происхождения – ты обязан её съесть. До последней ложки.

Я отказывался. И тогда начиналась настоящая экзекуция: воспитательница и нянечка, объединив усилия, скручивали меня, как опасного преступника, и пытались затолкать ненавистную кашу мне в рот. Я, выждав подходящий момент, когда хватка ослабевала, выплёвывал содержимое, стараясь поразить одну из мучительниц.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.