- -
- 100%
- +
Я думаю, именно тогда у меня впервые возникло уважение к документам. Если бы соглашение существовало, всё было бы гораздо понятнее.
Альбина относилась к папиным выступлениям спокойнее. Она долго смотрела на него своими внимательными глазами, словно пыталась понять, почему этот большой человек объясняет что-то тем, кто ещё не умеет держать голову.
— Эта серьёзная, — говорил папа.
— А Элина?
Он переводил взгляд на меня. Обычно в этот момент я размахивала руками, сбрасывала одеяло или пыталась повернуться поперёк кроватки.
— Эта деятельная.
Так в нашей семье называли человека, которому трудно спокойно лежать.
С возрастом ничего особенно не изменилось.
Две кроватки стояли рядом, но мы быстро научились занимать в них пространство по-разному. Альбина спала аккуратно, почти не меняя положения. Я просыпалась то у спинки, то у бортика, то поперёк матраса, как будто всю ночь искала выход.
Мама укрывала меня снова.
Через несколько минут одеяло оказывалось на полу.
Она укрывала ещё раз.
В конце концов мама перестала бороться с моим характером и начала надевать на меня одежду потеплее.
— Пусть двигается, — говорила она.
В этих словах была вся мама. Она умела заботиться, не превращая заботу в клетку.
В нашей комнате всё было парным: две кроватки, два маленьких одеяла, две бутылочки, две стопки пелёнок. Даже игрушки старались покупать одинаковые, чтобы никто не был обижен.
Но младенцы не знают, что игрушки распределены справедливо.
Если рядом с Альбиной лежала погремушка, мне требовалась именно она. Если мне давали такую же, но другую, я воспринимала это как попытку обмана.
— Они одинаковые, — объяснял папа.
Я тянулась к погремушке сестры.
— Абсолютно одинаковые.
Я начинала возмущаться.
— Лариса, почему она не берёт свою?
— Потому что ей нужна чужая.
— Но они одинаковые.
— Объясни ей ещё раз.
Папа объяснял.
Я не соглашалась.
Альбина наблюдала за переговорами и в какой-то момент сама отпускала игрушку. Тогда я немедленно теряла к ней интерес.
Наверное, сестра первой поняла мой характер.
Мне нужен был не предмет. Мне нужно было убедиться, что до него можно дотянуться.
Взрослые часто сравнивали нас.
Кто раньше улыбнулся. Кто лучше поел. Кто дольше проспал. Кто громче плакал. Кто быстрее прибавлял в весе.
Я была крупнее и активнее. Альбина — тоньше, тише и терпеливее.
Но стоило одной из нас заплакать, вторая почти сразу присоединялась.
Иногда из солидарности.
Иногда от испуга.
Иногда потому, что близнецы, по всей видимости, считают несправедливым, когда всё внимание достаётся только одной.
Особенно хорошо мы работали по ночам.
Сначала просыпалась одна.
Мама вставала, подходила к кроватке и старалась сделать всё тихо. Папа продолжал спать, но по напряжённому выражению его лица было видно, что он внимательно не просыпается.
Когда первая девочка успокаивалась, просыпалась вторая.
Мама переходила к соседней кроватке.
Папа переворачивался на другой бок и ещё убедительнее изображал сон.
На третьем круге мама говорила:
— Я вижу, что ты не спишь.
— Я оцениваю обстановку.
— Оцени её стоя.
Папа вставал.
Каждому доставалось по ребёнку.
После этого начиналась ночная жизнь нашей семьи: шаги, шёпот, скрип половиц, звон бутылочек и короткие переговоры двух взрослых людей, которые ещё недавно считали себя хозяевами собственного времени.
— Твоя уснула?
— Почти.
— Не разговаривай.
— Я шёпотом.
— Она слышит.
— Она спит.
Я немедленно открывала глаза.
— Вот видишь, — говорила мама.
До появления близнецов папа мог управлять людьми, техникой и служебными задачами. После нашего рождения выяснилось, что два младенца способны за одну ночь полностью изменить систему командования.
Впрочем, он быстро учился.
Через некоторое время папа уже различал нас без ленточек. По крайней мере, так он говорил.
— Это Элина, — уверенно произносил он, поднимая одну из нас.
— Это Альбина, — поправляла мама.
— Я проверял тебя.
— Конечно.
Он перекладывал ребёнка в другую кроватку.
— Тогда это Элина.
— Нет. Это всё ещё Альбина.
Папа снова смотрел на нас.
— Вы специально?
Я думаю, иногда мы действительно делали это специально.
О том времени у нас сохранилось немного вещей.
Несколько фотографий. Маленькая распашонка. Детское одеяло, которое мама почему-то не выбросила даже тогда, когда оно стало совсем тонким. И рассказ о двух кроватках.
Кроватки запомнили все.
Родственники приходили в гости и сначала шли к одной, потом к другой. Бабушки наклонялись над нами и пытались найти различия.
— У этой нос папин.
— Они обе с папиным носом.
— Нет, у второй мамин.
— Ты минуту назад сказала, что это первая.
— Значит, их переложили.
Нас действительно иногда перекладывали. Не для того, чтобы запутать родственников, хотя результат получался именно таким. Просто маме казалось, что у стены прохладнее, и она меняла кроватки местами.
Папа каждый раз возвращал их обратно.
— Здесь всё было рассчитано.
— Что именно?
— Расположение.
— По какому принципу?
Он оглядывал комнату, словно искал составленный прежде план.
— По правильному.
Мама не спорила. Она уже знала: если человек не может объяснить принцип, но уверен в его правильности, проще подождать. Жизнь сама передвинет мебель.
Наша семья готовилась к очередным переездам. Военная служба означала, что дом может в любой момент сменить адрес. Взрослые обсуждали города, назначения, расстояния и вещи, которые придётся брать с собой.
Мы лежали в кроватках и ничего об этом не знали.
Для нас весь мир помещался в одной комнате.
Мир начинался с маминого голоса, продолжался папиными шагами и заканчивался деревянными бортиками. За окном ездили машины, люди спешили по делам, страна жила своей огромной жизнью, а мы учились узнавать друг друга.
Мне нравится думать, что первой я научилась узнавать именно Альбину.
Когда взрослые выходили из комнаты, мы оставались вдвоём. Две кроватки стояли так близко, что, просунув руку между прутьями, можно было почти дотянуться до соседней.
Почти — очень важное слово в моей жизни.
Почти дотянуться.
Почти решиться.
Почти сказать.
Почти выбрать правильную дорогу.
В детстве расстояние между мной и сестрой равнялось ширине двух деревянных бортиков и маленького столика. Казалось, оно никогда не станет больше.
Иногда мама находила нас повёрнутыми лицом друг к другу.
— Смотри, — звала она папу. — Они разговаривают.
— Они не умеют разговаривать.
— Значит, договариваются без слов.
Папа подходил ближе.
Я издавала какой-нибудь звук. Альбина отвечала.
— О чём? — спрашивал он.
— Наверное, обсуждают нас.
— Тогда почему смеётся только одна?
— Вторая серьёзная.
В такие минуты мама выглядела счастливой. Уставшей, невыспавшейся, иногда растрёпанной, но счастливой.
Папа тоже улыбался, хотя старался делать это сдержанно.
Они ещё не знали, сколько решений им предстоит принять. Не знали, сколько городов появится на семейной карте. Не знали, что одинаковые кроватки однажды окажутся в разных мирах.
Пока мы были рядом.
Две девочки.
Два одеяла.
Две пары маленьких ладоней.
Одна семья.
Я могла бы закончить первую главу здесь.
На двух кроватках, стоящих рядом. На родителях, которые ещё верили, что самое сложное — научиться различать дочерей. На фотографии, где вся семья поместилась в один кадр и никто не знал, сколько дорог ждёт впереди.
Наверное, хорошие истории детства именно так и должны начинаться: дом, мама, папа и две девочки, которые засыпают, повернувшись друг к другу.
Но жизнь редко спрашивает, в каком месте лучше закончить главу.
Однажды мама заметила, что мы обе стали непривычно тихими.
Сначала она даже обрадовалась.
В квартире наконец не плакали, не требовали бутылочку и не спорили с родительским распорядком. Можно было спокойно убрать со стола, сложить пелёнки и выпить чай, пока он оставался горячим.
Потом из комнаты донёсся кашель.
Мама поставила чашку и подошла к кроваткам.
Альбина лежала, тяжело дыша. Щёки у неё покраснели. Я тоже не спала и смотрела в потолок, не пытаясь сбросить одеяло.
Мама коснулась сначала её лба, потом моего.
Позвала папу.
Он вошёл быстро, уже без обычных шуток и рассуждений о порядке. Наклонился над одной кроваткой, затем над второй.
В тот вечер они впервые посмотрели на нас не как на двух похожих девочек, которых трудно различить.
Они увидели двух дочерей, которым одновременно требовалась помощь.
Папа снял со спинки стула военную форму.
Мама начала собирать детские вещи.
А две одинаковые кроватки остались ждать нас в тёмной комнате.
Тогда никто ещё не знал, что домой мы вернёмся не одновременно.
ГЛАВА 2
Тяжёлая артиллерия
Первой домой вернулась я.
Звучит почти как достижение, хотя никаких особых усилий я к этому не приложила. Я просто оказалась немного крепче Альбины. Мама говорила — крупнее. Папа утверждал — выносливее. Бабушка считала, что всё дело в аппетите.
В семейных рассказах разница между нами с годами становилась всё внушительнее. Если верить папе, я уже в младенчестве выглядела так, будто могла самостоятельно получить сухой паёк, расписаться за него и проследить, чтобы сестре досталась равная доля.
На фотографиях этого, конечно, не видно.
Там лежат две маленькие девочки, завёрнутые в одинаковые одеяла. Одна смотрит в потолок, другая спит. Кто из них я, определить невозможно. Мама различала нас сразу. Папа сначала искал условные признаки.
— У этой щёки круглее.
— У обеих круглые.
— Тогда эта серьёзнее смотрит.
— Она зевает.
— Значит, серьёзно зевает.
К концу первого месяца он разработал целую систему. Альбину клали ближе к окну, меня — ближе к двери. На моей распашонке завязывали светлую ленточку. На Альбининой — тёмную. Папа нарисовал схему и прикрепил её над кроватками.
Схема продержалась до первой стирки.
После неё ленточки отвязались, распашонки перемешались, а мы с сестрой снова стали для отца двумя одинаковыми секретными объектами.
Мама над ним смеялась, но недолго. У молодых родителей близнецов вообще не так много времени для продолжительного веселья. Только начинаешь смеяться — и кто-нибудь обязательно просыпается.
Мы заболевали тоже вместе.
Сначала появился кашель. Тихий, редкий, почти незаметный. Потом поднялась температура. Мама брала на руки то меня, то Альбину, прикладывала губы ко лбу и с каждой минутой становилась всё тревожнее.
Папа действовал по привычке человека, который полагал, что любую чрезвычайную ситуацию можно победить правильной организацией.
Он распахнул шкаф, достал сумку и спросил:
— Что брать?
— Пелёнки.
— Сколько?
— Все.
Это был ответ, с которым военному человеку трудно работать.
— Лариса, «все» — это не количество.
— Тогда бери столько, сколько поместится.
Папа воспринял указание буквально. Через несколько минут сумка перестала закрываться. Из неё торчали пелёнки, детское одеяло, бутылочки, полотенце, мамины тапочки и почему-то папина форменная рубашка.
— Рубашка зачем? — спросила мама.
Он посмотрел внутрь сумки так, словно рубашка проникла туда самостоятельно.
— Видимо, машинально.
— А ремень тоже машинально?
Папа извлёк ремень, рубашку и пачку документов, без которых, по его мнению, человеку было опасно отходить от дома дальше чем на сто метров.
Больше мама его к сборам не подпускала.
В больницу нас привезли поздним вечером. Было холодно. Папа нёс одну девочку, мама — другую. Они торопились по длинному коридору, пахнущему лекарствами, влажной тканью и ещё чем-то особенным, больничным, что невозможно назвать, но потом узнаёшь всю жизнь.
Я этого не помню.
Свои первые годы мы вообще знаем в основном со слов тех, кто держал нас на руках. Наши воспоминания начинаются позже, а до них существуют мамины рассказы, папины шутки, старые фотографии и несколько фраз, произнесённых взрослыми так много раз, что со временем они становятся почти твоей собственной памятью.
Мне кажется, я вижу тот коридор.
Мама сидит на жёсткой скамейке и держит нас обеих. Папа стоит рядом. Сесть он не может. Если папа волновался, ему требовалось двигаться. Он ходил от окна к двери, от двери к окну и время от времени смотрел на часы, будто врач задерживался не из-за больных детей, а нарушал утверждённый график.
— Не ходи, — попросила мама.
Папа остановился.
Через полминуты снова пошёл.
Врач осмотрел нас и сказал, что обеих нужно оставить в больнице. Воспаление лёгких.
Сейчас эти слова произносятся быстро. Два слова. Несколько секунд.
Для моих родителей они растянулись на много дней.
Маме пришлось передать нас медсёстрам и уйти домой с пустыми руками. Папа нёс ту самую сумку, которую они собирали вдвоём. Теперь она казалась слишком лёгкой.
Дома стояли две кроватки.
Мама подошла к ним, поправила простыни, хотя поправлять там было нечего, и отвернулась. Папа снял шинель, повесил её, потом зачем-то снова надел и только после этого понял, что делает.
— Завтра с утра поедем, — сказал он.
— Нас не пустят с утра.
— Тогда будем ждать рядом.
— Где?
Папа немного подумал.
— Найдём где.
Это было очень на него похоже. Он не всегда знал, что именно нужно делать, но был совершенно уверен, что действие существует и его необходимо найти.
Первые дни сведения о нас были короткими.
Температура держится.
Лечение начали.
Состояние стабильное.
Слово «стабильное» родители тогда невзлюбили. В обычной жизни оно означает что-то надёжное. Стабильная работа. Стабильная зарплата. Стабильный человек. Но возле больничной двери выяснилось, что стабильность бывает такой, от которой совершенно не хочется радоваться.
Папа пытался задавать точные вопросы:
— Какая температура?
— Чем лечат?
— Когда будет результат?
— Что требуется от нас?
Последний вопрос он повторял чаще остальных.
От родителей почти ничего не требовалось. Ждать, приезжать в положенное время, приносить необходимое и верить людям в белых халатах.
Для папы ожидание было самым тяжёлым заданием. Оно не предусматривало ни плана, ни срока исполнения, ни возможности доложить о готовности.
Мама переносила всё иначе. Она разговаривала мало, но замечала каждую подробность. Как посмотрел врач. С какой интонацией ответила медсестра. Сразу ли взяли принесённые вещи. Не отвела ли женщина за стеклом глаза.
Через несколько дней я начала поправляться.
Альбина — нет.
Организм у неё оказался слабее. Ей требовалось более серьёзное лечение. Когда врач произнёс название лекарства, родители ничего не поняли. Они услышали только, что это сильный антибиотик и сейчас он необходим.
Потом в нашей семье его будут называть тяжёлой артиллерией.
Папе это выражение было понятно. Тяжёлая артиллерия вступает тогда, когда обычных средств уже недостаточно. Она должна остановить наступление, защитить, спасти.
Никто не предупредил родителей, что у спасения иногда бывает цена.
Но это они узнают позже.
Сначала им сообщили, что меня можно забрать домой.
Мама обрадовалась и тут же испугалась собственной радости.
— А Альбина?
— Ей нужно остаться.
— Надолго?
— Пока на неделю. Дальше посмотрим.
— Одну?
Врач мягко объяснил, что сестре необходимо продолжать лечение. Мама кивнула, но не двинулась с места.
Забрать одного ребёнка и оставить другого — для этого не существует правильного движения. Нельзя одной рукой радоваться, а другой тревожиться. Нельзя разделить сердце ровно пополам и приказать каждой половине чувствовать что-то своё.
Мама подошла к Альбине. Та лежала под больничным одеялом, непривычно маленькая без своей кроватки, без знакомых стен и без меня рядом.
— Я скоро приеду, — прошептала мама. — Ты только поправляйся.
Потом взяла меня на руки.
В тот день мы впервые оказались по разные стороны двери.
Папа ждал на улице. Увидев маму со мной, он шагнул навстречу и сразу посмотрел ей за спину.
— Где Альбина?
Мама покачала головой:
— Оставили ещё на неделю.
Он хотел что-то сказать, но не сказал. Только забрал у неё сумку и осторожно коснулся ладонью моего лба.
Домой меня везли одну.
Полагаю, я не оценила историческое значение этого события. Я спала, сопела и вела себя как человек, полностью уверенный, что взрослые разберутся со всеми обстоятельствами без его участия.
Дома папа положил меня не в мою кроватку.
— Это Альбинина, — сказала мама.
Он немедленно переложил меня в соседнюю.
Через минуту мама посмотрела на кроватки и нахмурилась:
— Или нет… Эта Альбинина.
Папа замер со мной на руках.
— Лариса, давай определимся.
— Какая теперь разница?
Разница была. Одна кроватка оставалась пустой.
Мама всё равно застелила её свежей простынёй, расправила одеяло и положила рядом чистую распашонку. Словно Альбина могла вернуться в любую минуту, а дома должны были быть готовы.
Ночью я проснулась и заплакала.
Мама подошла, взяла меня на руки, покормила, покачала. Но я долго не успокаивалась. Поворачивала голову к соседней кроватке и снова начинала плакать.
Возможно, я искала сестру.
Возможно, у меня болел живот.
Мама была уверена в первом. Папа осторожно предположил второе. Этот спор они продолжали много лет, и каждый остался при своём мнении.
Мне нравится мамина версия.
Мы с Альбиной провели рядом всю нашу короткую жизнь. Девять месяцев до рождения и каждый день после. Мы ещё не знали слов «сестра», «близнец», «разлука», но уже привыкли слышать дыхание друг друга.
А потом рядом стало тихо.
Через неделю Альбину выписали.
В тот день родители приехали за ней вместе. Папа заранее проверил документы, машину, одеяло и содержимое сумки. Рубашки и ремня на этот раз в ней не было.
Мама почти бежала по коридору.
Альбина была бледной и похудевшей, но живой. Для родителей это было главным. Они слушали рекомендации, кивали, переспрашивали, старались ничего не упустить.
Лёгкие очистились. Температуры не было. Опасность миновала.
Так им тогда казалось.
Дома нас снова положили рядом.
Мама наклонилась над кроватками и позвала:
— Девочки мои.
Я повернула голову.
Альбина продолжала смотреть перед собой.
Мама не насторожилась. Сестра недавно перенесла тяжёлую болезнь, ослабла, устала. Ей требовалось время.
На следующий день на кухне упала ложка.
Я вздрогнула и заплакала.
Альбина не шевельнулась.
— Крепко спит, — сказал папа.
Мама подошла ближе. Провела рукой перед лицом дочери. Альбина проследила глазами за движением и улыбнулась.
Мама тоже улыбнулась, но тревога уже появилась. Совсем маленькая, едва заметная. Как первая точка на чистом листе.
Вечером хлопнула входная дверь. Я снова отреагировала, Альбина — нет.
Папа встал возле её кроватки и тихо позвал:
— Альбиночка.
Сестра смотрела в другую сторону.
Он позвал громче.
Она не повернулась.
Тогда папа взял связку ключей и осторожно звякнул ими сначала справа, потом слева. Альбина заметила блеск металла, протянула руку и засмеялась.
На звук она не отреагировала.
Родители переглянулись.
Есть взгляды, для которых не нужны слова. Один человек ещё надеется, что ошибся. Другой тоже надеется, но уже понимает: проверять придётся немедленно.
Утром они снова повезли Альбину к врачам.
Потом были кабинеты, обследования, ожидание под дверью. Были осторожные фразы и тяжёлые паузы. Были объяснения, в которых мама пыталась найти хотя бы одно слово, способное всё отменить.
Такого слова не нашлось.
Слуха у Альбины почти не осталось.
Как потом объясняли родителям, причиной могло стать сильное лекарство, которое применили во время лечения воспаления лёгких. То самое, без которого болезнь могла оказаться ещё опаснее.
Я много раз думала об этом уже взрослой.
Очень легко судить о прошлом, когда знаешь, чем оно закончилось. Легко назначить виноватых, раздать каждому правильные решения и мысленно спасти всех задним числом.
Только мои родители тогда не знали будущего.
Они привезли в больницу двух больных дочерей и доверились людям, которые должны были сохранить им жизнь. Врачи боролись с воспалением. Лекарство помогло лёгким Альбины — и, возможно, отняло у неё возможность слышать.
Тяжёлая артиллерия остановила одну беду и оставила после себя другую.
Мама плакала дома, чтобы Альбина не видела её лица. Папа не плакал. Он сидел за столом, положив перед собой медицинские бумаги, и перечитывал их снова и снова.
Вероятно, он искал там план действий.
Но в бумагах были только заключения.
Через несколько дней папа собрал все документы в одну папку, застегнул её и сказал:
— Значит, будем учиться жить так.
Не «почему это случилось».
Не «что теперь будет».
Будем учиться.
В этом заключался весь папа.
Мама села рядом:
— Ей понадобится специальная школа.
— Найдём.
— Такие школы есть не везде.
— Значит, найдём там, где есть.
Они начали узнавать. Спрашивали врачей, знакомых, других родителей. Выяснилось, что в Казани есть специальный интернат и педагоги, которые работают с детьми, потерявшими слух. Родители понимали, что откладывать помощь до школьного возраста нельзя. Альбине уже сейчас требовались регулярное наблюдение, занятия со специалистами и постоянная работа с семьёй. При военных переездах обеспечить такую непрерывность было бы трудно.
Но наша семья была семьёй военного.
Сегодня отец служил здесь, завтра мог получить назначение за тысячи километров. Приказ не спрашивал, удобно ли семье переезжать. Не интересовался, есть ли в новом гарнизоне нужная школа. Не давал времени дождаться более подходящего возраста.
Перед родителями возник выбор, которого они не хотели.