- -
- 100%
- +
Кукла пролежала без руки до вечера. Потом мама взяла иголку с ниткой и за пять минут вернула её к полноценной жизни.
Я посмотрела на отца.
— Это специальный инструмент?
— Один из них, — ответил он с достоинством.
Мамины возможности после этого случая показались мне почти безграничными.
И всё-таки главным проводником оставался папа. Он водил меня по новым улицам и учил не бояться незнакомого. Показывал, где магазин, где остановка, в какой стороне его часть и по какой дороге мы будем возвращаться домой.
— Запоминай ориентиры, — говорил он.
Я запоминала.
Магазин находился возле дерева с кривой веткой.
Автобусная остановка — рядом с женщиной в синем пальто.
Наш поворот — там, где сидела рыжая собака.
Когда женщина в синем пальто однажды ушла, а собака перебежала на другую сторону дороги, моя система навигации рухнула.
— Всё пропало, — сообщила я отцу.
— Что именно?
— Дорога.
Отец присел рядом и показал на крыши домов.
— Дороги не пропадают. Иногда просто меняются ориентиры.
Тогда я запомнила красную крышу, высокий столб и номер дома.
Эту фразу отца я вспоминала много лет спустя — в Париже, Ванкувере и Петербурге. Дороги действительно не пропадают. Иногда исчезают люди в синих пальто, убегают рыжие собаки, меняются города и целые страны, а дорога остаётся. Нужно только найти другой ориентир.
Но в детстве я не размышляла так глубоко. Мне было важно добраться домой и выяснить, осталось ли на кухне варенье.
В каждом новом дворе первым делом я искала детей. Это был самый быстрый способ перестать быть приезжей. Взрослые знакомились медленно: представлялись, спрашивали, откуда мы, где служит отец, давно ли приехали. Дети обходились без лишних формальностей.
— Тебя как зовут?
— Элина.
— Играть будешь?
— Буду.
Через пять минут я уже знала, где нельзя наступать, кто сегодня водит и почему сарай считается штабом. Ещё через десять минут мне доверяли охранять секрет, который был известен всему двору.
География моего детства состояла не из областей и краёв. Она состояла из дворов.
В одном дворе была самая высокая горка.
В другом — качели, на которых можно было взлететь почти до неба, если рядом не стояла мама.
В третьем жил мальчик, утверждавший, что его отец видел настоящего тигра. Никто ему не верил, но слушали все.
Когда взрослые говорили о новом переезде, я спрашивала только:
— А там есть двор?
Отец отвечал:
— Есть.
— Большой?
— Найдём большой.
Этого было достаточно.
Не помню, сколько именно коробок мы успели распаковать в Комсомольске, прежде чем в доме снова заговорили о дороге. В военной семье слово «переезд» не требовало долгих объяснений. Оно входило без стука, садилось на кухне и ждало, пока мама достанет чемоданы.
На этот раз впереди был Хабаровск.
Название мне понравилось больше. Оно звучало мягче и немного напоминало что-то съедобное.
— Там делают хлеб? — спросила я.
— Почему? — удивилась мама.
— Хабаровск. Хлеб.
— Ничего общего.
Я задумалась.
— А варенье?
— Элина, это город.
Детская логика не сдавалась:
— В городе тоже могут делать варенье.
Отец поддержал меня:
— Это верно.
Мама посмотрела на нас обоих и поняла, что спор проигран из-за численного превосходства.
Начались сборы.
К этому времени наша семья уже выработала собственную систему. Мама складывала вещи аккуратно. Отец — рационально. Я — всё подряд.
В мой маленький чемодан попали кукла, карандаши, камень красивой формы, две открытки, ложка, кусок верёвки и крышка неизвестного происхождения.
Мама обнаружила это богатство.
— Зачем тебе ложка?
— Нужна.
— Для чего?
Я ещё не придумала, но отступать было поздно.
— В дороге пригодится.
— А крышка?
— К ложке.
Мама посмотрела на крышку, потом на ложку. Они явно никогда прежде не встречались.
Отец заглянул через её плечо.
— Пусть берёт.
— У нас и без того вещей много.
— Это стратегический запас.
Благодаря папе ложка и крышка пересекли значительную часть страны. Ни разу они мне не пригодились, но сам факт их присутствия давал чувство основательности.
Теперь я понимаю: отец не просто разрешал мне брать бессмысленные детские сокровища. Он оставлял мне право самой решать, что важно. В жизни, где адреса определялись приказами, а чемоданы могли понадобиться в любой момент, это было немало.
Хабаровск оказался большим, шумным и наполненным движением. После Комсомольска он казался мне городом, который всё время куда-то идёт. По улицам ехали машины и автобусы, люди спешили, двери открывались и закрывались, а огромная река жила рядом своей отдельной жизнью.
Отец повёл меня смотреть на Амур.
Мы стояли высоко над водой. Ветер тянул за край моей шапки, и я держала её обеими руками. Река была такой широкой, что противоположный берег казался началом другой страны.
— Это море? — спросила я.
— Река.
— Не может быть.
— Почему?
— Река должна быть меньше.
Отец улыбнулся:
— Кому должна?
На этот вопрос у меня не было ответа.
До встречи с Амуром я считала, что все реки обязаны соответствовать тем картинкам, которые я видела в книжках: две зелёные полоски по краям, синяя вода посередине и один довольный рыбак. Амур не соответствовал. Он был слишком большим, слишком серьёзным и обходился без рыбака.
— А что там? — Я показала вдаль.
Отец назвал места, которых я не запомнила. Тогда они звучали для меня не как географические названия, а как продолжение сказки.
— А ещё дальше?
Он снова ответил.
— А потом?
Отец посмотрел на меня и понял, что этот разговор может закончиться только там, где заканчивается земной шар.
— Потом будут другие города, — сказал он. — Мир большой.
— Мы во всех поживём?
— Во всех не успеем.
— Почему?
— Чемоданов не хватит.
Я засмеялась и прижалась к его руке.
Рядом с отцом большой мир не казался страшным. Он просто требовал больше чемоданов.
В Хабаровске наша жизнь снова начала обрастать привычками.
У мамы появились знакомые магазины и определённые дни для домашних дел. У отца — служба, утренние сборы и тот особый шаг, которым военные люди ходят даже тогда, когда просто выносят мусор. У меня — новый двор.
Я быстро выяснила, где собираются дети, какое дерево считается ничьим и в каком подъезде живёт женщина, способная определить по одному взгляду, кто именно только что пробежал по клумбе.
Она была грозой нашего двора.
— Девочка! — кричала она из окна. — Ты чья?
Это был опасный вопрос. Если ответить честно, сведения могли дойти до родителей раньше тебя. Если промолчать — становилось подозрительно.
— Общая! — крикнула я однажды.
Женщина растерялась.
Этих нескольких секунд мне хватило, чтобы скрыться за углом.
Вечером отец спросил:
— Ты сегодня по клумбам не бегала?
Я поняла, что разведка противника всё-таки сработала.
— Я рядом.
— Насколько рядом?
— Очень рядом.
Он старательно сохранял серьёзное лицо.
— Постарайся завтра быть рядом с дорожкой.
— Хорошо.
— И ты не общая.
— Я знаю.
— Ты наша.
Это было сказано буднично, почти между делом. Но именно такие слова дети запоминают крепче торжественных речей.
Я была их.
А Альбина, оставшаяся далеко в Казани, всё равно была нашей.
Бабушка писала о ней в письмах. Мама читала их за кухонным столом, иногда вслух, иногда про себя. По её лицу я пыталась угадать содержание. Хорошие новости разглаживали складку между бровями. Тревожные заставляли перечитывать одну строчку несколько раз.
Потом мама доставала бумагу и писала ответ.
Я рисовала рядом двух девочек, взявшихся за руки. У одной волосы получались длиннее, у другой короче. На следующем рисунке я меняла их местами, потому что не могла решить, которая из них я.
— Подпиши, — советовал отец.
— Она и так поймёт.
Мне хотелось верить, что близнецы понимают друг друга даже через расстояние, молчание и неровные детские рисунки.
Наверное, в каком-то смысле так и было.
Иногда вечерами отец разворачивал на столе карту. Для него карта была рабочей и понятной вещью. Для меня — огромной цветной скатертью, на которой почему-то нельзя было ставить чашку.
Он показывал:
— Вот Казань.
Я наклонялась ниже.
— А мы где?
Его палец перемещался далеко на восток.
— Здесь.
Я переводила взгляд от одной точки к другой.
— Это долго?
— Долго.
— А если быстро?
— Всё равно долго.
Я прикладывала к карте ладонь, пытаясь накрыть обе точки сразу. Ладони не хватало.
Тогда отец брал мою руку и растопыривал пальцы.
— Подрастёшь — хватит.
Я верила.
Вообще отец обладал редким талантом превращать сложное в преодолимое. Большое расстояние означало, что нужно подрасти. Незнакомый город — что необходимо найти ориентиры. Сломанная вещь — что понадобится специальный инструмент. Если было холодно, следовало лучше одеться. Если страшно — крепче держаться за руку.
Его мир состоял не из непреодолимых препятствий, а из задач.
Наверное, именно от него мне досталась привычка сначала принимать решение, а уже потом выяснять, насколько оно невероятное.
Много лет спустя я за несколько дней уволюсь со службы и полечу в Париж к мужчине, которого почти не знаю. Ещё через годы, посреди ночи, предложу другому мужчине на мне жениться. Со стороны всё это будет выглядеть неожиданно.
Но начало было здесь.
На картах, разложенных отцом.
В чемоданах, собранных мамой.
В городах, названия которых я едва успевала выучить.
В детской уверенности, что любой далёкий адрес однажды становится домом, если войти туда вместе.
Однажды отец пришёл со службы раньше обычного. Мама сразу поняла, что он принёс новость. В военных семьях новости часто входили в дом вместе с человеком в форме и снимали фуражку уже в прихожей.
Отец вымыл руки, сел за стол и некоторое время молчал.
— Ну? — не выдержала мама.
Он посмотрел на неё, потом на меня.
— Есть новое назначение.
Мама закрыла глаза.
Не от страха. Скорее, мысленно увидела все коробки, которые только недавно распаковала.
— Куда?
Отец назвал страну.
Я не поняла.
— Это город?
— Нет. Венгрия.
— Там есть двор?
Отец улыбнулся:
— Обязательно.
— Большой?
— Найдём большой.
Мама посмотрела в сторону шкафа, где на верхней полке лежали сложенные чемоданы.
Они ждали.
Кажется, они всегда знали о нашей жизни немного больше нас.
ГЛАВА 5
Кино для целой роты
Венгрию отец называл счастливым билетом.
Я долго представляла себе настоящий билет — большой, красивый, с золотыми буквами и печатью. Мне казалось, его выдали папе в специальном окошке за хорошее поведение.
Наверное, там сидел очень серьёзный человек, долго изучал отцовские документы, потом посмотрел поверх очков и сказал:
— Служили исправно?
— Так точно.
— Чемоданы имеются?
— Три больших и один детский.
— Тогда держите Венгрию.
Лишь много позже я поняла, что взрослое выражение «вытянуть счастливый билет» не имеет отношения к кассам, печатям и количеству багажа. Но тогда я была уверена: где-то существует огромная система распределения счастья, и отцу наконец досталась наша очередь.
Мама радовалась осторожно. Она всегда сначала выясняла, сколько вещей разрешено взять, где мы будем жить, далеко ли магазин и есть ли в новом доме стиральная машина. Только после этого позволяла себе радость.
Отец радовался молча. По нему вообще трудно было определить степень счастья. С одинаково серьёзным лицом он мог сообщить о новом назначении, принести арбуз или обнаружить, что я разрисовала важную бумагу.
Впрочем, в последнем случае одна бровь всё-таки поднималась выше другой.
Я радовалась громко.
Слова «другая страна» и «заграница» звучали как обещание невероятного приключения. Мне представлялись нарядные люди, дома с башнями и магазины, где всем детям бесплатно дают мороженое. Последнее никто не обещал, но я считала это обязательным признаком заграницы.
Перед дорогой мама снова доставала вещи, складывала их и через некоторое время раскладывала обратно.
— Почему ты их вынимаешь? — спросила я.
— Не помещаются.
— А раньше помещались.
— Раньше я ещё не положила половину.
Половина, судя по всему, была очень большой.
Отец наблюдал за сборами, пока мама не вручила ему стопку рубашек.
— Раз ты просто стоишь, займись делом.
Он начал укладывать рубашки.
— Не так, — сказала мама.
Отец попробовал иначе.
— И не так.
После третьей попытки рубашки вернулись к маме, а отцу доверили закрывать чемодан.
Он сел сверху, подтянул крышку и застегнул замки.
В нашей семье обязанности распределялись разумно: мама умела поместить в чемодан невозможное, а отец — убедить чемодан с этим смириться.
Я собирала свой багаж самостоятельно. К проверенным ценностям — кукле, карандашам, двум зайцам и бесполезной крышке — добавились три камня, старый билет и короткая палка.
— Палка зачем? — спросила мама.
— Это указка.
— Что ты будешь ею показывать?
— Венгрию.
Отец кашлянул и отвернулся к окну. Даже в детстве я понимала: так взрослые прячут смех.
Палку взять не разрешили.
Венгрию пришлось показывать пальцем.
Дорога была долгой и полной взрослых правил. Нужно было не отходить, не шуметь, не мешать, не трогать документы и ни в коем случае не терять варежки. Варежки в конце концов всё равно потерялись — обе сразу, что доказывало их удивительную преданность друг другу.
За окнами менялся мир.
Я ещё не умела сравнивать архитектуру, языки и уклад жизни. Я замечала другое: необычные вывески, аккуратные домики, яркие упаковки в магазинах, дороги и крыши непривычных цветов. Люди говорили словами, которые не складывались у меня в смысл, но звучали красиво — как будто все вокруг участвовали в спектакле, а нашу семью забыли снабдить текстом.
— Что они говорят? — спрашивала я отца.
Он переводил несколько слов.
— А дальше?
— Дальше не расслышал.
Мне казалось странным, что папа, знавший дороги, карты, инструменты и устройство чемоданов, не понимал абсолютно всего на свете.
Это открытие немного пошатнуло мою картину мира.
Но ненадолго.
В военном гарнизоне всё снова стало понятным. Здесь были знакомые интонации, форма, чёткие шаги, команды и люди, которые знали, куда им идти. Даже дома словно стояли по стойке смирно.
Гарнизон был отдельной маленькой страной внутри другой страны. В нём взрослые служили, дети росли, мамы обменивались новостями, продуктами и адресами нужных магазинов. Жизнь шла по расписанию, но каким-то чудом всегда оставляла место для неожиданностей.
Наш новый дом оказался светлее прежних. Из окна был виден двор, а за ним — дорога, по которой проходили солдаты.
Первое время я всякий раз бежала к окну.
— Мама! Они идут!
Мама подходила, смотрела и отвечала:
— Идут.
Через несколько минут я снова звала её:
— Ещё идут!
— Я вижу.
— Теперь другие!
— Элина, здесь военная часть. Они ещё много раз пройдут.
Это меня обрадовало.
По утрам я ждала звук шагов. В нём была такая точность, будто невидимый огромный метроном отмерял жизнь всего гарнизона. Люди выходили вовремя, строились вовремя, возвращались вовремя. Даже солнце, как мне казалось, поднималось над крышами только после соответствующей команды.
Но главным чудом гарнизона для меня стал кинозал.
Он не был похож на современные кинотеатры. Никаких мягких кресел с подстаканниками, огромных коробок с кукурузой и десяти залов, в которых взрослые потом ищут нужную дверь. Всё было гораздо проще: сцена, экран, ряды стульев и особый запах помещения, где собиралось сразу много людей.
Когда роте объявляли просмотр фильма, новость каким-то образом доходила до меня раньше, чем до некоторых солдат.
Возможно, у меня имелась собственная разведывательная сеть.
На самом деле я просто внимательно слушала разговоры взрослых.
— Сегодня кино будет, — однажды сказал отец.
— Какое? — спросила мама.
Он назвал фильм о войне.
Я замерла с ложкой в руке.
— Когда?
— После ужина.
— Всем?
— Личному составу.
— А я?
Отец посмотрел на меня.
— Ты пока не входишь в личный состав.
— Почему?
— Ростом не вышла.
Я немедленно встала на носочки.
— Теперь?
Мама рассмеялась.
— Доедай суп, личный состав.
После ужина я исчезла из кухни. Родители решили, что я ушла за куклой. Но у меня были другие планы.
В углу комнаты стоял мой маленький деревянный стульчик. Он был крепким, низким и достаточно лёгким, чтобы я могла нести его сама. Я взяла стул за спинку и потащила к двери.
Ножки громко стучали по полу.
Мама выглянула из кухни:
— Ты куда?
— В кино.
— Со стулом?
— Там будет рота.
Эта фраза, по моему мнению, объясняла всё.
Рота была большой. Я была маленькой. Следовательно, рассчитывать на свободное место не следовало.
Отец стоял в прихожей, застёгивая китель. Он посмотрел сначала на меня, потом на стул.
— Подготовилась?
— Да.
— А если не пустят?
Я задумалась.
— Ты скажешь, что я с тобой.
В детстве мы очень быстро находим решение любой проблемы, если рядом находится взрослый, обязанный её решить.
Отец поправил мне воротник.
— Только не мешай.
— Не буду.
— И во время фильма не разговаривай.
— Хорошо.
— И вопросов не задавай.
Вот это условие было намного сложнее.
— Совсем?
— До конца фильма.
Я тяжело вздохнула.
— Тогда ты потом всё объяснишь.
— Договорились.
Мы вышли из дома.
Я несла стульчик обеими руками, стараясь не отставать. Отец несколько раз предлагал помочь, но я отказывалась. Если идёшь смотреть кино вместе с целой ротой, нужно с самого начала показать себя самостоятельным человеком.
Возле зала собирались солдаты. Они разговаривали, смеялись, поправляли форму. Увидев меня со стулом, несколько человек расступились.
— Товарищ командир, подкрепление прибыло, — сказал кто-то.
Я ещё не понимала, почему все засмеялись, но на всякий случай выпрямилась.
— Проходи, подкрепление, — разрешил другой солдат.
От внимания целой роты мне стало немного неловко. Я придвинулась ближе к отцу, но стул не выпустила.
Отец наклонился:
— Передумала?
Я покачала головой.
Передумать означало бы уйти домой, а дома не было ни экрана, ни роты, ни фильма.
Такого поражения я допустить не могла.
Внутри солдаты занимали места быстро и организованно. Я оглядела зал, выбрала точку, откуда экран был виден лучше всего, поставила стульчик и села.
Моя голова оказалась примерно на уровне локтей окружающих.
Слева сидел очень высокий солдат. Справа — ещё выше. Передо мной расположились сразу несколько широких спин, и вместо экрана я увидела затылки.
План нуждался в доработке.
Я взяла стульчик и передвинулась ближе к проходу.
Один из солдат поднялся:
— Садись сюда.
— У меня своё место, — ответила я и показала на стул.
Он не стал спорить.
Наверное, понял, что перед ним человек с принципами.
Кто-то предложил поставить мой стульчик впереди первого ряда. Решение было принято единогласно, хотя моего голоса никто не спрашивал. Меня вместе со стулом торжественно переместили ближе к экрану.
Теперь я сидела перед целой ротой одна.
Это было почётно и страшновато.
Я обернулась. За мной тянулись ряды мужчин в форме. Среди них я нашла отца. Он коротко кивнул, словно подтверждая: всё в порядке, продолжай службу.
Свет погас.
Зал сразу изменился. Исчезли стены, лица, форма и расстояние до дома. Остался только большой экран, на котором началась война.
Я смотрела фильмы о людях, которых до этого не знала, но очень скоро начинала переживать за каждого. Они шли по грязным дорогам, мёрзли, сражались, шутили в короткие минуты тишины и снова поднимались, когда, казалось, сил уже не оставалось.
Я не понимала всех слов. Не знала исторического контекста. Не могла объяснить, почему взрослые мужчины в зале вдруг становились совершенно неподвижными.
Но чувствовала главное.
На экране происходило что-то большее, чем отдельная человеческая жизнь.
Солдаты вокруг меня уже не казались просто молодыми людьми, которые проходят по дороге за нашим окном. Форма связывала их с теми, кто был на экране. В детском сознании прошлое и настоящее соединялись легко: если человек надел военную форму, значит, он отвечает за то, чтобы другие могли спокойно жить, растить детей и ходить в кино.
Я сидела тихо.
Настолько тихо, что отец после просмотра спросил:
— Ты не уснула?
— Нет.
— А почему молчала?
— Ты запретил разговаривать.
Он посмотрел на меня с уважением.
— Действительно.
Я всегда серьёзно относилась к поручениям. Если сказали не задавать вопросов до конца фильма, я не задавала.
Я их запоминала.
И когда зажёгся свет, все вопросы вышли одновременно.
— Почему они не уехали? А кто был главный? А как они узнали, куда идти? А если было страшно? А почему один остался? А кто такой Жуков? А он всех спас? А почему…
— По дороге, — быстро сказал отец.
Я взяла стульчик.
Всю дорогу домой он отвечал. Не торопился, не отмахивался и не говорил, что я ещё маленькая. Объяснял войну так, чтобы ребёнок услышал не ужас, а цену мира. Рассказывал о командирах, солдатах, ответственности и победе.
Имя Жукова я запомнила сразу.
В моём воображении Георгий Константинович Жуков очень скоро занял место рядом с самыми могущественными людьми мира. Я была уверена, что он умел выигрывать все сражения, никогда не терял дорогу и наверняка мог закрыть любой чемодан без помощи мамы.
— Он был самым главным? — спрашивала я.
— Он был великим полководцем.
Слово «полководец» мне понравилось. Оно звучало так, будто человек не просто командует, а ведёт за собой целые полки и обязательно знает, что делать.
После этого я стала особенно внимательно смотреть военные фильмы. Ждала появления знакомых героев, запоминала имена, пыталась разобраться в картах и направлениях ударов. Иногда мои выводы были своеобразными.