- -
- 100%
- +
— Наши победят, — сообщала я отцу в самом начале фильма.
— Почему ты так решила?
— Потому что этот фильм уже показывали.
— Железная логика.
— А что такое логика?
— То, благодаря чему ты сейчас раскрыла военную тайну.
Я не сразу поняла шутку, но выражение «военная тайна» мне понравилось ещё больше, чем «полководец».
Скоро мои походы в кинозал стали привычными. Если вечером показывали фильм, я заранее готовила стул. Протирала сиденье тряпочкой, ставила у двери и ждала.
Мама однажды спросила:
— Ты не хочешь взять подушку? Жёстко ведь сидеть.
Я подумала и отказалась.
Солдаты сидели без подушек. Значит, и мне полагалось терпеть.
Правда, через полчаса после начала фильма я обычно начинала ёрзать. Ещё через десять минут подкладывала под себя варежки. После первой потери мама связала мне новые и соединила их длинной резинкой. Поэтому теперь одна варежка не могла сбежать без второй.
Как и мы с Альбиной, подумала я однажды.
Эта мысль появилась неожиданно и осталась со мной до конца фильма.
Рядом сидели десятки людей, на экране шли целые армии, а мне вдруг не хватило одного человека — моей сестры. Я представила, как принесла бы для неё ещё один стул. Мы сидели бы рядом. Я могла бы шёпотом объяснять ей происходящее, показывать на экран и следить, чтобы она всё поняла.
Потом вспомнила, что отец запретил разговаривать во время фильма.
Пришлось бы объяснять жестами.
Я ещё не знала жестового языка, но была уверена, что мы с Альбиной договорились бы.
После сеанса я спросила у мамы:
— А Альбина тоже смотрит кино?
Мама на мгновение задержала руки над бельём, которое складывала.
— Наверное, смотрит.
— Ей понятно?
— Кино можно понимать не только ушами.
Это был очень взрослый ответ. Я не сразу разобралась в нём, но запомнила.
Много лет спустя я пойму: очень многое в жизни действительно слышишь не ушами. Любовь, одиночество, тревогу, чужую доброту. Иногда человек ничего не произносит, а ты всё равно знаешь, что он хочет сказать. А иногда говорит часами — и не сообщает ничего.
В детстве я просто решила, что кино — подходящее занятие для нас обеих.
В следующем письме Альбине я нарисовала большой экран, два маленьких стула и ряды солдат. На одном стуле сидела я, на другом — она. Чтобы не перепутать, я всё-таки подписала рисунок.
Отец был прав: хорошие ориентиры никогда не бывают лишними.
Однажды перед показом в зале сломался один из взрослых стульев. Солдат поднял его, осмотрел и произнёс:
— Здесь нужен инструмент.
Я мгновенно повернулась к отцу.
Он тоже услышал.
Мы посмотрели друг на друга и едва не рассмеялись.
— У меня есть свой, — сказала я солдату и похлопала по сиденью.
— Не одолжишь?
— Нет. Я на нём кино смотрю.
Солдат вздохнул:
— Придётся стоять.
Мне стало его жалко.
Я посмотрела на свой маленький стульчик, потом на высокого солдата. Даже если бы я уступила место, он едва ли смог бы на нём разместиться. Но долг требовал хотя бы попытаться помочь.
— Можем сидеть по очереди.
По залу прокатился смех.
Солдат поблагодарил и нашёл другой стул. А я ещё долго гордилась тем, что была готова разделить имущество с личным составом.
Кинозал стал для меня не просто местом, где показывали фильмы.
Там я впервые почувствовала, что значит быть частью большого коллектива. Сотня людей могла одновременно замолчать, встать, засмеяться или замереть. Каждый оставался собой, но вместе они становились чем-то единым.
Эта способность жить среди многих людей и не теряться потом очень пригодилась мне.
В школе.
В институте.
На службе.
В другой стране.
Даже в брачном агентстве, где желающих устроить твою судьбу оказывалось порой больше, чем свободных стульев в гарнизонном кинозале.
Но тогда я, конечно, ни о чём таком не думала. Я просто знала: если вечером показывают кино, нужно заранее поужинать, найти варежки и поставить стульчик у двери.
Форма тоже перестала быть для меня только одеждой отца. Она означала порядок, ответственность и понятные правила. Люди в форме знали, когда строиться, куда идти и что делать в трудную минуту.
Мне это нравилось.
Возможно, именно тогда где-то очень глубоко во мне поселилась мысль: если однажды я не пойму, какую профессию выбрать, нужно обратить внимание на ту, где выдают красивую форму.
На осуществление этого блестящего профессионального плана ушло несколько лет.
После фильмов мы выходили на улицу. Вечерний воздух был прохладным, над гарнизоном зажигались окна, и солдаты расходились по своим делам. Отец нёс мой стульчик, хотя по дороге в зал я никогда не позволяла ему этого делать.
Возвращаться домой можно было уже не такой самостоятельной.
Однажды у выхода нас ждала целая компания детей.
Они были разного возраста, роста и внешности. Кто-то приехал из Узбекистана, кто-то из Таджикистана, кто-то с Украины, кто-то из Белоруссии. За каждым стояла своя семья, свой прежний город и свой далёкий дом.
Но в тот вечер всё это не имело значения.
— Элина! — закричали они. — Идём играть!
Я посмотрела на отца.
Он протянул мне стульчик.
— Сначала домой отнеси.
— А потом можно?
— Можно.
Я схватила стул и побежала к дому. Дети помчались следом, наперебой объясняя правила новой игры.
Говорили все одновременно.
И что удивительно — все друг друга понимали.
ГЛАВА 6
Дети одной страны
Правила новой игры объясняли сразу все.
Один мальчик утверждал, что водящий должен стоять у дерева. Другой настаивал на скамейке. Девочка с двумя тугими косами говорила, что начинать нужно только после считалки. Самый маленький участник ничего не говорил, но уже бежал быстрее остальных, чем невольно поставил точку в споре.
Игра началась без официального решения.
Я всё ещё держала свой стульчик. Отнести его домой, как велел отец, не успела — дети увлекли меня во двор.
Сначала я попыталась поставить стул возле подъезда. Потом решила, что его могут забрать. В гарнизоне чужого обычно не брали, но мой стульчик был предметом стратегической важности: без него я не смогла бы ходить в кино вместе с ротой.
Пришлось бегать с ним.
— Зачем тебе стул? — спросила девочка с косами.
— Я из кино.
Ответ её полностью устроил.
Дети вообще редко требуют лишних объяснений. Если кто-то прибежал в игру со стулом, значит, у него были причины.
Я поставила его возле дерева, назначила штабом и сообщила:
— Здесь безопасное место.
— А почему оно безопасное?
— Потому что моё.
Это тоже показалось всем убедительным.
Через несколько минут вокруг стульчика уже лежали камни, ветки и два мяча. Кто-то принёс кусок мела и нарисовал на земле границу. Самый маленький мальчик попытался пересечь её без разрешения и был задержан.
— Пароль! — потребовала я.
Он посмотрел на меня.
— Какой?
Я ещё не успела его придумать.
— Секретный.
— Я не знаю.
— Значит, нельзя.
Мальчик задумался, а потом сказал:
— Кино.
Я посмотрела на стул.
Пароль был принят.
Так началась моя жизнь среди гарнизонных детей.
У каждого из них был свой прежний адрес, оставшийся где-то далеко. Один приехал из Узбекистана, другой — из Таджикистана, кто-то с Украины, кто-то из Белоруссии. Были ребята из России — из городов, названия которых я иногда слышала впервые.
Все мы появились в Венгрии по одной и той же причине: наших отцов направили служить.
Никто из нас не выбирал этот гарнизон. Но дети умеют быстрее взрослых превращать случайное место в своё.
Для этого им достаточно двора, мяча и нескольких человек, которым мама ещё не велела идти домой.
Мы не делили друг друга по республикам. Это взрослые могли долго выяснять, кто откуда приехал, сколько добирался и где служил раньше. У нас существовала другая система классификации.
Этот хорошо лазил по деревьям.
Тот умел свистеть через два пальца.
Эта девочка быстро бегала.
Этот мальчик жульничал в прятках.
Самый маленький постоянно терял варежки.
Я считалась той, у которой имелся собственный стул и доступ в кинозал.
В детском обществе этого было достаточно для уважения.
Я быстро узнала, что в большом гарнизонном дворе нет ничего по-настоящему бесполезного. Старая доска становилась мостом. Коробка — кассой магазина. Простыня, вынесенная кем-то без разрешения, превращалась в палатку. За простыню потом, конечно, приходилось отвечать всей группе.
— Кто взял? — спрашивала чья-нибудь мама.
Все молчали.
Не потому, что нас учили скрывать правду. Просто автор идеи обычно уже не помнил, что идея принадлежала ему, а остальные искренне считали простыню общественным имуществом.
Однажды мы решили построить собственный город.
Мелом нарисовали дороги, дома, больницу, школу, магазин и военную часть. Для полноты жизни добавили кинотеатр. Мой стульчик поставили у входа.
— А это что? — спросил мальчик, указывая на длинную кривую линию.
— Река, — объяснила я.
— Почему она идёт через магазин?
— Разлилась.
Возражать против стихийного бедствия никто не стал.
Потом понадобились жители. Мы распределили роли. Самый высокий мальчик стал военным. Девочка с косами — врачом. Другой мальчик назначил себя директором магазина и сразу спрятал все камушки, изображавшие продукты.
— Почему у тебя ничего нет? — спросила я.
— Закончилось.
— А когда будет?
— Завтра.
Тогда нам это казалось весёлой выдумкой.
Через несколько лет в Казани я войду в настоящий магазин и увижу полки, на которых тоже почти ничего не будет. Но настоящий продавец не станет улыбаться и обещать, что всё появится завтра.
Пока же наш нарисованный город жил прекрасно. По его улицам ездили машины из спичечных коробков, в больнице лечили от царапин подорожником, а кинотеатр показывал один и тот же военный фильм — тот, который я пересказывала по памяти.
Я была одновременно зрителем, контролёром и человеком, отвечавшим за стул.
Иногда в наших играх появлялись слова, которых кто-нибудь не понимал.
Один ребёнок называл предмет так, другой иначе, третий уверял, что у него дома вообще никто так не говорит. Споры могли быть долгими.
— Это не батон, — говорил кто-нибудь.
— А что?
— Булка.
— Булка круглая.
— Неправда.
— Правда.
— Спроси у мамы.
Обращение к маме считалось высшей судебной инстанцией. Проблема заключалась в том, что разные мамы давали разные ответы.
Тогда мы объявляли ничью и съедали предмет спора.
Самое удивительное — никто из нас не сомневался, что мы свои. У наших семей были разные привычки, любимые блюда, выражения и песни. Но отцы носили похожую форму, мамы одинаково звали нас домой и все дети знали: если кто-то упал, сначала нужно помочь подняться, а уже потом выяснять, кто его толкнул.
Мамы действительно звали по-разному.
Одни — громко, из окна.
Другие выходили во двор.
Третьи посылали старшего ребёнка за младшим.
Но смысл всегда был один:
немедленно домой.
Мы научились по первой же интонации определять, сколько времени осталось до неприятностей.
Если мама произносила имя один раз, можно было доиграть ход.
Если два — следовало начинать двигаться к подъезду.
Третий раз означал, что дома уже знают не только где ты, но и что именно ты натворил.
Моя мама звала спокойно:
— Элина!
Я отвечала:
— Иду!
После этого у меня оставалось примерно семь минут.
— Элина!
— Уже иду!
Ещё три.
Когда из дома выходил отец, время заканчивалось полностью.
Он не кричал. Просто появлялся у подъезда и смотрел.
Этот взгляд обладал большей дальностью действия, чем любой мамин голос.
Я немедленно вспоминала, что меня ждут ужин, уроки, мытьё рук и, возможно, разговор о том, почему на коленке новая дырка.
— Упала, — сообщала я заранее.
— Я ещё ничего не спросил.
— Чтобы потом не тратить время.
Отец осматривал коленку.
— Сильно?
— Нет.
— Штаны?
— Немного.
Он вздыхал.
— Мама увидит.
— А если не показывать?
— Она всё равно увидит.
В этом взрослые были удивительно единодушны.
Домой мы возвращались вместе. Отец нёс мой стульчик, если тот снова оказывался во дворе. Я рассказывала ему, кто сегодня был командиром, кого выгнали из нарисованного города и почему река прошла через магазин.
Он слушал так серьёзно, будто получал донесение.
— Значит, директор спрятал продукты?
— Все до одного.
— Непорядок.
— Мы его сняли.
— Правильно.
— Теперь директор я.
— Тогда следи за хозяйством.
Мне нравилось, что отец не называл наши дела ерундой. Если для меня они были важными, он тоже относился к ним как к важным.
Наверное, поэтому я рассказывала ему почти всё.
Почти — потому что некоторые тайны принадлежали целому двору, а военную тайну, как я уже знала, выдавать нельзя.
В гарнизоне мы постоянно ходили друг к другу в гости. Двери не были заперты на множество замков, взрослые знали чужих детей, а дети — где у кого стоят конфеты.
Последнее знание добывалось особенно быстро.
Мы могли ворваться в квартиру большой компанией, снять обувь так, что прихожая превращалась в склад, и объявить:
— Мы ненадолго.
После этих слов мама хозяина понимала, что нужно ставить чайник.
«Ненадолго» в детском языке означало «пока нас не разыщут».
На столе появлялось то, что было в доме: печенье, хлеб, фрукты, конфеты, домашняя выпечка. Нам было всё равно, кто что принёс и по какому рецепту это приготовлено. Еда исчезала с одинаковой скоростью.
Однажды мама поставила перед нами тарелку и сказала:
— Только по одной конфете.
Мы честно взяли по одной.
Потом кто-то предложил выйти из комнаты и зайти снова, потому что мама не уточнила, сколько раз каждому разрешается быть гостем.
Когда она вернулась, тарелка была пуста, а мы сидели с совершенно невинными лицами.
— Я же сказала по одной.
— Мы по одной и брали, — ответила я.
Это была чистая правда.
Мама посмотрела на нас, пересчитала детей и поняла, что арифметика действительно сходится только в нашу пользу.
После этого конфеты стали выдавать персонально.
Так мы узнали, что взрослые тоже способны совершенствовать систему.
Праздники в гарнизоне отмечали все вместе. У кого-то всегда находился складной стол, у кого-то — лишняя скатерть, у кого-то — банка чего-нибудь вкусного, которую берегли специально к подходящему случаю.
Подходящим случаем мог оказаться Новый год, день рождения, приезд родственника или просто хороший вечер.
Взрослые разговаривали. Дети носились между комнатами, прятались под столом, путались в стульях и появлялись возле еды в тот момент, когда её только начинали раскладывать.
На одном таком празднике нас попросили подготовить концерт.
Это было ошибкой.
Детям нельзя просто сказать: «Покажите что-нибудь». Необходимо заранее определить продолжительность, жанр, количество участников и допустимый уровень шума.
Мы решили показать всё.
Сначала спели песню. Потом две девочки станцевали. Один мальчик прочитал стихотворение, забыл середину и заменил её рассказом о том, как видел ежа. После этого я объявила сцену из военного фильма.
— А костюмы? — спросил кто-то.
— Форма не обязательна, — ответила я.
Роль командира досталась самому маленькому. Он не умел произносить слово «отступление», зато очень громко кричал:
— Вперёд!
Этого оказалось достаточно.
Спектакль завершился всеобщей победой и падением одного стула. Взрослые аплодировали дольше, чем требовали наши художественные достоинства. Наверное, радовались, что представление закончилось без серьёзных разрушений.
Отец сидел рядом с мамой. Когда я поклонилась, он хлопал особенно старательно.
После концерта я спросила:
— Я хорошо командовала?
— Уверенно.
— А правильно?
— Это второй вопрос.
Мне понравилась первая часть ответа, и вторую я решила не уточнять.
Счастье детства редко выглядит значительным в тот момент, когда его проживаешь.
Оно не входит в комнату торжественно и не предупреждает:
«Запомни. Сейчас тебе хорошо».
Оно прячется в мелочах.
В нагретом солнцем подоконнике.
В велосипеде, который разрешили взять на целый круг.
В голосах друзей под окном.
В том, что до дома можно добежать за минуту.
В том, что мама молода, отец рядом, а весь мир умещается между нашим подъездом, двором и кинозалом.
Венгрия осталась во мне именно такой — яркой, тёплой, наполненной движением. Там не было одиночества. Нужно было только выйти из дома, и кто-нибудь обязательно звал тебя играть.
Много лет спустя я окажусь в красивом канадском городе, среди океана, гор, стеклянных домов и безупречно вежливых людей. У меня будет всё, о чём можно рассказать с гордостью.
И всё-таки временами мне будет не хватать одного простого ощущения: что можно постучать в соседнюю дверь без предварительного звонка и услышать:
— Заходи. Чайник уже кипит.
Но до Канады оставалась целая жизнь.
Пока я жила в мире, где чужих детей не существовало. Если кто-то порвал куртку, его могли отругать сразу несколько мам. Если заболел — весь двор знал, когда ему станет лучше. Если одна семья получала посылку, сладости каким-то образом распределялись между половиной гарнизона.
Посылки вообще были событием.
Особенно те, что приходили из Казани.
Мама аккуратно разрезала упаковку, доставала письма, фотографии, вещи и гостинцы. Я ждала новостей об Альбине.
На фотографиях сестра росла отдельно от меня. У неё менялась причёска, появлялись новые платья, рядом стояли люди, которых я не знала. Я долго рассматривала её лицо, пытаясь найти в нём себя.
Иногда находила.
Иногда нет.
Я показывала фотографию дворовым детям:
— Это моя сестра.
— Она похожа на тебя.
— Мы близнецы.
— Почему тогда она не здесь?
Объяснить было трудно.
— Ей нужно учиться в Казани.
— А потом она приедет?
— Конечно.
Я произносила это уверенно, хотя не знала, когда именно наступит это «потом».
Дети принимали мой ответ. Для них любое «потом» находилось где-то рядом — после ужина, завтра или следующим летом.
Только взрослые знали, что иногда оно длится годы.
Мы отправляли Альбине письма и фотографии. На одном снимке я стояла в центре всей нашей дворовой компании. Слева — девочка с косами, справа — самый маленький командир, сзади — мальчики, которым в последнюю секунду захотелось показать рожки.
Фотография получилась живая: кто-то моргнул, кто-то отвернулся, а я слишком серьёзно смотрела в объектив.
На обороте мама написала имена.
Я попросила добавить:
«Все мои друзья».
Мне хотелось, чтобы Альбина знала: если она приедет, ей тоже найдётся место.
Гарнизон научил меня простой вещи — человек может быть родом откуда угодно, но близким становится не из-за адреса.
Близкий — тот, кто держит тебе место в игре.
Делит конфету.
Не выдаёт, кто взял простыню.
И бежит рядом, когда домой уже позвали третий раз.
Годы в Венгрии шли незаметно. Я росла, стульчик становился всё меньше, военные фильмы — понятнее, а территория гарнизона уже не казалась огромной.
Мы знали каждый уголок. Где весной первой высыхает земля. Где лучше прятаться. В каком окне живёт самая строгая мама. По какой дороге отцы возвращаются со службы.
А потом взрослые начали говорить тише.
Сначала я замечала только отдельные слова. Перемены. Союз. Возвращение. Москва. Казань.
В разговорах появилось беспокойство, которого раньше не было. Родители подолгу сидели на кухне. К ним приходили соседи. Мужчины обсуждали новости, женщины — дорогу и то, что ждёт семьи дома.
Однажды во дворе кто-то сказал:
— Нас скоро отправят обратно.
Мы прекратили игру.
— Всех? — спросила девочка с косами.
— Не знаю.
Это было самое страшное слово. Не потому, что обещало беду, а потому, что разрушало привычный порядок.
До того дня казалось, что наш двор будет всегда. Что дети вырастут вместе. Что родители никуда не уедут. Что каждую новую весну мы снова будем рисовать на асфальте свой город.
Но гарнизонная жизнь с самого начала учила нас другому: дом может быть настоящим, даже если он временный.
Уезжать начали постепенно.
Сначала исчез велосипед возле соседнего подъезда. Потом за одним из окон сняли шторы. Во дворе появились ящики, перевязанные верёвками. Мой маленький стульчик снова перестал быть штабом и превратился в предмет багажа.
Мама достала чемоданы.
Отец принёс коробки.
— Мы едем в Казань? — спросила я.
— Да.
Казань была родным городом, там жили бабушка и Альбина. Я должна была обрадоваться.
И обрадовалась.
Только радость почему-то оказалась смешана с грустью.
Я выйду в другой двор. Пойду в другую школу. Увижу сестру. Всё начнётся заново.
Так уже бывало.
Но теперь я впервые понимала, что оставляю не просто адрес.
Я оставляю целый мир.
В последние дни взрослые говорили о том, что происходит дома.
— Приедете, а там пустые полки, — предупредил кто-то маму.
Я услышала и не поверила.
— Как это — пустые?
— В магазинах ничего нет.
Я представила магазин без продавца, покупателей и света.
— Он закрыт?
— Нет, открыт.
— А продукты где?
Взрослые переглянулись.
— Вот приедешь и увидишь.
Этот ответ мне не понравился.
Если магазин открыт, в нём обязаны быть продукты. Иначе зачем нужен магазин?
Я посмотрела на свой стульчик, на коробки и на фотографию двора, которую мама положила между вещами.
Казань ждала нас.
А вместе с ней — первая загадка взрослой жизни:
как может существовать место, в котором всё устроено правильно, но на полках ничего нет?
ГЛАВА 7
Пустые полки
Домой мы ехали с ощущением, что возвращаемся в знакомое место.
Это ощущение было обманчивым.
Казань существовала в моей памяти отдельными картинками: бабушкина кухня, две кроватки, лицо Альбины, вокзал и руки, которые мы тянули друг к другу перед разлукой. Между этими картинками лежали Комсомольск-на-Амуре, Хабаровск, Венгрия, гарнизон, целая рота и несколько лет моей жизни.