Дом с двумя сердцами

Эта книга — не для тех, кто ищет покой.

Она для тех, кто слышит шаги в пустом доме. Для тех, кто просыпается ночью от того, что кто-то назвал их имя. Для тех, кто чувствует второе сердце в своей груди и не знает, чьё оно.

Я не скажу, что эта история правдива. Я не скажу, что она вымышлена. Я скажу только одно.

Дом с двумя сердцами существует. Он всегда существовал. Он просто ждёт, когда вы откроете дверь.

Не открывайте.

СОДЕРЖАНИЕ

Глава первая. Дом, который дышит.

Глава вторая. Человек, которого не было.

Глава третья. Шёпот в стенах.

Глава четвёртая. Друг семьи.

Глава пятая. Первое признание.

Глава шестая. Кровь и перья.

Глава седьмая. Двойное дно.

Глава восьмая. Голос плоти.

Глава девятая. Неделя, которой не было.

Глава десятая. То, что осталось в стенах.

Глава одиннадцатая. Харви приезжает снова.

Глава двенадцатая. Уитби.

Глава тринадцатая. Море.

Глава четырнадцатая. Элеонора.

Глава пятнадцатая. Комната, которой нет.

Глава шестнадцатая. Мать.

Глава семнадцатая. Кровь на стенах.

Глава восемнадцатая. Дом Харви.

Глава девятнадцатая. Пендрагон.

Глава двадцатая. Правда.

Глава двадцать первая. Принятие.

Глава двадцать вторая. Свидетель.

Глава двадцать третья. Пепел.

Глава двадцать четвёртая. Дом с двумя сердцами.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Дом, который дышит.

Доктор Эдмунд Торн возвращался домой по улице Крипплгейт, и его трость мерно постукивала по булыжникам, влажным и скользким от вечной измороси. Он слышал этот звук — тук, тук, тук — и находил в нем странное успокоение. Ритм. Порядок. Предсказуемость. Все то, чего так не хватало в окружающем мире.

День выдался тяжелым. В Королевской лечебнице Святого Варфоломея, где Эдмунд служил консультантом уже двенадцатый год, сегодня проводили осмотр новых пациентов.

Женское отделение пополнилось тремя случаями, и все три были безнадежны.

Первая — молодая швея, которая утверждала, что по ночам ее навещает покойная мать и просит «вернуть долг», выцарапывая ногтями на ее руках какие-то цифры.

Вторая — жена фабричного управляющего, которая перестала узнавать собственных детей, называя их «подменышами».

Третья — совсем юная девушка, почти девочка, которую привезли из работного дома после того, как она пыталась выцарапать себе глаза, потому что «в них кто-то смотрит».

Эдмунд выслушал каждую, задал положенные вопросы, сделал пометки в блокноте и прописал стандартное лечение: изоляция, холодные ванны, опий в малых дозах. Он не верил в их выздоровление. Он вообще мало во что верил в последнее время.

Год назад умерла его жена, Элеонора, и с тех пор мир для Эдмунда потерял часть своей плотности, стал как будто менее реальным, более серым. Он продолжал работать, продолжал жить, но делал это по инерции, как заведенный механизм, в котором давно сломался главный маховик.

Улица Крипплгейт тянулась вверх по склону холма, уводя от доков и фабрик в более респектабельную часть города. Здесь дома были выше, фасады — опрятнее, а туман — чуть светлее, потому что сюда не долетали клубы угольной гари от заводских труб.

Эдмунд шел мимо ряда одинаковых особняков из серого камня, каждый с узкими высокими окнами и маленьким палисадником, в котором чахли редкие кусты. В окнах горел газ — желтоватый, дрожащий свет, который не столько разгонял тьму, сколько делал ее более осязаемой, более густой.

За стеклами мелькали силуэты людей: служанка, поправляющая штору; мужчина в кресле с газетой; ребенок, прижавшийся носом к стеклу и смотрящий на улицу. Эдмунд не смотрел на них. Он смотрел прямо перед собой, на свою трость, на мокрые булыжники, на носки своих начищенных до блеска ботинок.

Мэнор стоял в самом конце улицы, на вершине холма, и был самым большим и самым старым зданием во всем квартале. Он был построен в прошлом веке, в георгианском стиле, с двумя симметричными крылами, соединенными центральным залом с высоким фронтоном и колоннами.

Когда-то это был фамильный особняк семьи Торн, но теперь от семьи остался только Эдмунд, и дом казался ему слишком большим, слишком пустым, слишком гулким. Каждый шаг по его паркетным полам отдавался эхом, каждый звук — скрип половиц, завывание ветра в дымоходе, капанье воды из прохудившегося крана — разрастался до размеров события.

Эдмунд привык к этому. Он даже находил в этом своеобразный комфорт. Тишина и одиночество были его единственными собеседниками в последние месяцы, и он не стремился их менять.

Он подошел к дому, когда уже совсем стемнело. Газовый фонарь у ворот горел тускло, его свет то вспыхивал, то затухал, как будто внутри боролись две силы — одна, желающая освещать, и другая, желающая поглотить свет.

Эдмунд достал из кармана связку ключей, выбрал нужный — большой, тяжелый, с затейливой гравировкой в виде двух переплетенных сердец, — и вставил его в замок. Замок поддался не сразу; пришлось повернуть ключ дважды, с усилием, и Эдмунд почувствовал, как что-то внутри механизма с трудом проворачивается, как будто дверь сопротивлялась его вторжению. Это было странно. Обычно замок открывался легко, одним поворотом. Эдмунд нахмурился, но списал это на сырость и холод — металл мог сжаться, механизм мог заржаветь. Он толкнул дверь и вошел в холл.

Внутри было темно и холодно. Эдмунд снял пальто, повесил его на вешалку у входа и зажег спичку, чтобы затеплить газовый рожок на стене. Спичка вспыхнула, осветив на мгновение резные панели на стенах, высокий потолок с лепниной, широкую мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

Мужчина поднес спичку к рожку, и газ загорелся с тихим хлопком, залив холл дрожащим желтым светом. Тени от предметов — вешалки, столика с зеркалом, статуи в нише — заплясали на стенах, и Эдмунд на секунду замер, глядя на них. Ему показалось, что тени движутся не в такт пламени, что они живут своей собственной жизнью, что они тянутся к нему, пытаются дотронуться. Он моргнул, и наваждение прошло. Тени как тени. Просто усталость. Просто голод. Он не ел с самого утра.

Эдмунд прошел через холл в центральный зал — большое помещение с камином, книжными шкафами до потолка и двумя высокими окнами, выходящими на задний двор. Здесь он проводил большую часть времени, когда бывал дома. Камин был уже затоплен — миссис Харт, экономка, знала свое дело. Огонь весело потрескивал, отбрасывая оранжевые отблески на кожаные кресла, на письменный стол, на ковер с вытертым узором. Эдмунд подошел к камину, протянул руки к огню, чувствуя, как тепло постепенно возвращается в окоченевшие пальцы. Он постоял так с минуту, закрыв глаза, позволяя усталости навалиться на него всей тяжестью. День был долгим. Слишком долгим.

Потом он открыл глаза и увидел свет.

В левом крыле дома горело окно. Эдмунд знал это окно — оно принадлежало комнате, которую он закрыл год назад, после смерти Элеоноры. Он запер туда дверь, заколотил окна досками, разве что не замуровал вход кирпичом.

Он не мог туда входить. Не мог видеть ее вещи, ее кровать, ее туалетный столик с флаконами духов и щетками для волос. Он хотел сохранить эту комнату как склеп, как мавзолей, как место, куда он никогда не вернется. И вот теперь в этом окне горел свет. Желтый, дрожащий, точно такой же, как в остальных окнах дома. Как будто кто-то зажег там газ.

Эдмунд стоял неподвижно, глядя на это окно. Внутри у него все сжалось — сердце, желудок, горло. Свет в запертой комнате. Это было неправильно. Это было невозможно. Миссис Харт не могла туда войти — у нее не было ключа, и она знала, что эта комната закрыта. Никто не мог туда войти. Кроме него самого. Но он не входил. Он не был там с того дня, как похоронил жену.

В голове Эдмунда пронеслась мысль — быстрая, как искра, и такая же обжигающая. Что, если он входил? Что, если он забыл? В последнее время с ним случались странные вещи. Он находил вещи на несвойственных им местах. Он не помнил, как совершал некоторые действия.

Однажды он обнаружил, что его ботинки перепачканы грязью, хотя весь день провел в лечебнице. Другой раз он нашел в кармане пальто чек из паба, в котором никогда не бывал. Он списывал это на усталость, на рассеянность, на возраст. Но сейчас, глядя на свет в запертой комнате, он почувствовал, как под этими объяснениями что-то дрогнуло, пошатнулось, дало трещину.

Он пересек зал быстрым шагом, почти бегом, и вышел в коридор, ведущий в левое крыло. Здесь было темно — газовые рожки не горели, и Эдмунду пришлось идти на ощупь, ведя рукой по холодной стене. Коридор был длинным и узким, с низким потолком и рядом закрытых дверей по обе стороны. Эдмунд миновал их, не останавливаясь, пока не дошел до последней двери в конце коридора. Она была заперта. Он проверил — замок на месте, ключ торчит в скважине, как он его и оставил год назад. Эдмунд повернул ключ, и замок открылся с тихим щелчком. Он толкнул дверь.

Комната была освещена. Газовый рожок на стене горел ровным желтым пламенем, и в его свете Эдмунд увидел все то, что надеялся никогда больше не видеть. Кровать с балдахином, покрытая пылью, но не тронутая тленом. Туалетный столик с флаконами духов, которые давно выдохлись, оставив после себя лишь слабый, почти неуловимый запах лаванды и розы. Кресло у окна, в котором Элеонора любила сидеть по вечерам, читая или вышивая. Книга на кресле, открытая на середине, как будто она только что встала и вышла. Эдмунд почувствовал, как у него перехватило дыхание. Комната выглядела так, как выглядела год назад. Ни пыли, ни паутины, ни запустения. Как будто время здесь остановилось. Как будто кто-то заботился об этой комнате. Как будто кто-то жил здесь.

Он подошел к туалетному столику. Флаконы духов стояли в идеальном порядке, крышечки были завинчены, стекло протерто. Рядом лежала щетка для волос с серебряной ручкой, на которой были видны несколько светлых волосков. Эдмунд взял щетку в руки. Волоски были мягкими, шелковистыми. Они пахли лавандой. Он поднес щетку к лицу, закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что Элеонора стоит рядом, что он слышит ее дыхание, чувствует тепло ее тела. Он открыл глаза. В комнате никого не было. Только он, щетка в руке и запах лаванды, который, возможно, ему только чудился.

Он положил щетку на место и подошел к креслу. Книга была открыта на середине. Эдмунд взглянул на корешок — это был сборник стихов какого-то второсортного поэта, которого Элеонора любила за сентиментальность и простоту. Он перевернул страницу. На полях были заметки, сделанные ее почерком — мелким, аккуратным, с характерным наклоном вправо. Эдмунд провел пальцем по строчкам. Чернила были свежими. Они не успели выцвести. Они блестели, как будто были написаны вчера.

Внутри него что-то оборвалось. Он резко захлопнул книгу и отбросил ее на кресло. Свежие чернила. В комнате, которую он запер год назад. В комнате, куда никто не мог войти. Кроме него. Он снова посмотрел на свои руки — чистые, без следов чернил. Он посмотрел на свои ботинки — сухие, без грязи. Он не был здесь. Он не писал эти заметки. Он не зажигал этот газ. Но кто тогда?

Эдмунд вышел из комнаты, закрыл дверь и запер ее на ключ. Руки у него дрожали. Он вернулся в центральный зал, подошел к камину и сел в кресло, уставившись на огонь. Пламя плясало, извивалось, отбрасывало тени на стены. Эдмунд смотрел на эти тени и думал. Он думал о том, что с ним происходит. О провалах в памяти, о странных находках, о свете в запертой комнате. Он думал о том, что, возможно, сходит с ума. Он был врачом. Он знал симптомы. Он знал, как начинается безумие. Сначала — мелкие несостыковки. Потом — провалы. Потом — голоса. Потом — потеря контроля. Он знал, что это может случиться с каждым. Он знал, что это может случиться с ним. Но он не хотел в это верить.

Раздался стук в дверь. Эдмунд вздрогнул. Стук был тихим, но в тишине дома он прозвучал как выстрел. Эдмунд встал, подошел к двери и открыл ее. На пороге стояла миссис Харт — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и добрыми глазами. Она была в шляпке и пальто, и в руках держала корзину с продуктами.

— Добрый вечер, доктор Торн, — сказала она. — Я принесла вам ужин. Вы, наверное, голодны.

Эдмунд посмотрел на нее, потом на корзину, потом снова на нее. Миссис Харт приходила к нему два раза в неделю — готовила, убирала, стирала. Она была единственным человеком, которому он доверял в этом доме. И сейчас, глядя на ее доброе лицо, он вдруг почувствовал непреодолимое желание спросить ее о том, что его мучило.

— Миссис Харт, — сказал он, — вы не заходили сегодня в левое крыло?

Миссис Харт удивленно подняла брови.

— В левое крыло? Нет, сэр. Вы же знаете, я туда не хожу. Вы сами мне запретили. После похорон миссис Торн.

— Да, я помню, — сказал Эдмунд. — Я просто хотел убедиться. Дело в том, что я видел свет в окне левого крыла. В комнате Элеоноры.

Миссис Харт посмотрела на него с тревогой.

— Свет? Но там же никого нет, сэр. Вы же сами заперли эту комнату. Кто мог туда войти?

— Вот и я думаю, — сказал Эдмунд. — Кто мог туда войти?

Миссис Харт помолчала, потом сказала:

— Может быть, вам показалось, сэр? В такую погоду, в тумане, легко обмануться. Глаза устают, и начинаешь видеть то, чего нет.

— Может быть, — сказал Эдмунд. — Может быть, показалось.

Он взял у нее корзину и поблагодарил. Миссис Харт ушла, бросив на него еще один тревожный взгляд. Эдмунд закрыл дверь и вернулся в зал. Он поставил корзину на стол, но есть ему расхотелось. Он снова сел в кресло и уставился на огонь. В голове у него было пусто и гулко, как в этом доме. Он сидел так долго, очень долго. Огонь постепенно угасал, угли покрывались пеплом, тени на стенах становились все длиннее и темнее. Эдмунд не замечал этого. Он смотрел внутрь себя, пытаясь найти ответ на вопрос, который мучил его с того момента, как он увидел свет в окне. Кто зажег газ? Кто написал заметки на полях? Кто был в комнате?

Ответа не было. Была только усталость. Глубокая, как колодец, усталость, которая навалилась на него всей тяжестью и потянула вниз, в темноту. Эдмунд закрыл глаза. Он не спал. Он просто сидел с закрытыми глазами, слушая, как в доме потрескивает остывающий камин, как ветер завывает в дымоходе, как где-то наверху, в пустых комнатах, скрипят половицы. Дом жил своей жизнью. Он дышал. Он наблюдал.

Эдмунд открыл глаза. Огонь в камине почти погас. В зале стало холодно. Он встал, чтобы подбросить дров, и в этот момент услышал звук. Тихий, едва различимый, но отчетливый. Он шел сверху, из левого крыла. Это был женский плач. Тихий, приглушенный, как будто плакали в подушку, чтобы никто не услышал. Но Эдмунд услышал. Он замер, прислушиваясь. Плач не прекращался. Он становился громче, отчетливее, настойчивее. Он звал его. Эдмунд узнал этот голос. Это был голос Элеоноры.

Он бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Коридор левого крыла был темен, но теперь в конце его, у двери в комнату Элеоноры, горел слабый свет. Эдмунд подбежал к двери. Она была открыта. Он толкнул ее и вошел.

Комната была пуста. Газовый рожок горел, отбрасывая желтый свет на кровать, на туалетный столик, на кресло. Плач прекратился. Эдмунд стоял в дверях, тяжело дыша, и смотрел на пустую комнату. Никого. Только он и тишина. Он подошел к кровати. Покрывало было смято, как будто на нем только что лежали. Подушка хранила вмятину от головы. Эдмунд протянул руку и коснулся подушки. Она была теплой. Как будто на ней только что лежал человек. Живой человек.

Он резко обернулся. В зеркале на туалетном столике он увидел свое отражение. Бледное лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Он смотрел на себя и не узнавал. Это был он, но в то же время не он. Что-то в этом отражении было неправильным. Что-то в глазах. Они смотрели на него с выражением, которого он никогда у себя не видел. Это было выражение превосходства. Уголки губ отражения были чуть приподняты, как будто оно улыбалось. Эдмунд не улыбался. Он никогда не улыбался в зеркале. Но отражение улыбалось. Оно смотрело на него и улыбалось.

Эдмунд отшатнулся от зеркала. Сердце у него колотилось, как птица в клетке. Он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, и бросился вниз по лестнице. В зале он остановился, пытаясь отдышаться. В голове у него шумело. Он не знал, что делать. Он не знал, кому верить. Он не знал, что реально, а что нет. Он подошел к столу, налил себе бренди из графина и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Он налил еще и выпил снова. Потом сел в кресло и закрыл глаза.

Когда он открыл их снова, было уже утро. Серый свет пробивался сквозь шторы, наполняя зал тусклым, неверным сиянием. Эдмунд сидел в кресле, все еще одетый, с пустым стаканом в руке. Голова у него болела. Во рту был вкус бренди и горечи. Он встал, размял затекшие руки и пошел умываться. В ванной он посмотрел на себя в зеркало. Обычное лицо. Усталое, но обычное. Никакой улыбки. Никакого превосходства. Просто он. Эдмунд умылся холодной водой, побрился, оделся. Он решил, что вчерашнее — это кошмар, вызванный усталостью и бренди. Свет в окне, плач, улыбка в зеркале — все это ему показалось. Он был врачом. Он знал, как работает воображение. Он знал, как усталость и стресс могут играть с восприятием. Он убедил себя, что это было нереально. Он почти поверил в это.

Он спустился вниз, выпил чаю, съел кусок хлеба с сыром. Потом взял трость и вышел из дома. Туман снова окутал улицу, но теперь он казался Эдмунду почти уютным. Привычным. Нормальным. Он шел в лечебницу, и с каждым шагом уверенность в том, что все в порядке, крепла в нем. Он здоров. Он нормален. Он просто устал. Ему нужен отдых. Отпуск. Может быть, поездка на море. Он думал об этом, шагая по улице Крипплгейт, и почти улыбался. Почти.

В лечебнице его ждал доктор Лоуренс — коллега и приятель, с которым они вместе учились в Эдинбурге. Лоуренс был полноватым, добродушным мужчиной с рыжими усами и громким смехом. Он встретил Эдмунда в коридоре и хлопнул его по плечу.

— Торн! Рад тебя видеть. Как дела? Как дом?

— Все в порядке, — сказал Эдмунд. — Дом как дом. Стоит.

— Стоит, — усмехнулся Лоуренс. — Это хорошо. А то я слышал, ты в последнее время сам не свой. Говорят, ты стал… странным.

Эдмунд напрягся.

— Кто говорит?

— Да так, — махнул рукой Лоуренс. — Люди болтают. Ты же знаешь, как это бывает. Врач, который лечит безумцев, сам начинает вести себя странно. Людям это кажется забавным. Или пугающим.

— И что именно говорят? — спросил Эдмунд, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Да разное, — сказал Лоуренс. — Что ты стал забывчивым. Что ты иногда не узнаешь людей. Что ты… — он замялся. — Что ты иногда говоришь вещи, которые тебе не свойственны. Жесткие вещи. Циничные.

Эдмунд почувствовал, как холодок пробежал у него по спине.

— Я не замечал за собой ничего подобного, — сказал он.

— Может, и нет, — согласился Лоуренс. — Может, это просто сплетни. Но ты бы присмотрелся к себе, Торн. Ты выглядишь усталым. Измотанным. Тебе нужен отдых.

— Я знаю, — сказал Эдмунд. — Я думаю об отпуске.

— Вот и правильно, — сказал Лоуренс. — А теперь пойдем. У нас сегодня новые пациенты. Один случай — просто загляденье. Молодой человек, утверждает, что в него вселился дьявол. Говорит, что дьявол заставляет его делать вещи, которые он не хочет делать. Классика, но интересно. Пойдем, посмотришь.

Эдмунд кивнул и последовал за Лоуренсом. Он шел по коридору лечебницы, мимо палат с зарешеченными окнами, мимо санитаров в белых халатах, мимо пациентов, которые смотрели на него пустыми глазами. Он шел и думал о том, что сказал Лоуренс. Странный. Забывчивый. Говорит вещи, которые ему не свойственны. Все это было так знакомо. Так похоже на симптомы. Он знал эти симптомы. Он видел их сотни раз у своих пациентов. И теперь он видел их у себя.

Он остановился. Лоуренс ушел вперед, не заметив этого. Эдмунд стоял в коридоре, глядя на зарешеченное окно, за которым клубился туман. В стекле он видел свое отражение — бледное, напряженное, чужое.

Отражение улыбнулось. Эдмунд не улыбался.

Он отвернулся от окна и пошел дальше по коридору, к палате нового пациента. Но в голове у него звучал вопрос, который он не мог заглушить. Кто ты? Кто живет в моем доме? Кто живет во мне?

Ответа не было. Был только туман за окном, тишина в коридоре и два сердцебиения. Одно — его. Другое — чужое.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Человек, которого не было.

Утро в Морхоллоу всегда начиналось одинаково. Гудки фабрик, протяжные и низкие, как стоны раненых животных, поднимались из низины и плыли над городом, пробиваясь сквозь туман, сквозь закрытые окна, сквозь сон. Эдмунд проснулся от этого звука, как просыпался каждый день последние двенадцать лет.

Он лежал в постели, глядя в потолок, на трещину в лепнине, которая шла от угла к центру, разветвляясь, как молния. Он знал эту трещину наизусть. Он мог бы нарисовать ее по памяти. Он мог бы нарисовать по памяти всю комнату — каждую тень, каждую пылинку, каждое пятно на обоях. Он жил в этом доме всю свою жизнь, и дом знал его так же хорошо, как он знал дом. Может быть, даже лучше.

Эдмунд встал, умылся, оделся. Движения были отработанными, механическими — он не думал о том, что делает. Руки сами застегивали пуговицы, сами завязывали шнурки, сами поправляли воротник. Голова была занята другим. Вчерашний вечер — свет в окне, плач, улыбка в зеркале — не шел у него из ума. Он пытался убедить себя, что это был сон, кошмар, вызванный усталостью и бренди. Но он знал, что не спал. Он сидел в кресле, пил бренди и смотрел на огонь. А потом он был в комнате Элеоноры. Он помнил запах лаванды, помнил тепло подушки, помнил улыбку отражения. Это было реально. Или ему казалось, что реально. В этом и была проблема — он больше не мог отличить одно от другого.

За завтраком — чай, тост, яйцо всмятку — он сидел в столовой и смотрел в окно. Туман сегодня был жидким, почти прозрачным, и сквозь него угадывались очертания города — крыши домов, фабричные трубы, шпиль собора Святого Мученика.

Эдмунд смотрел на этот пейзаж и думал о том, что сказал Лоуренс. Странный. Забывчивый. Говорит вещи, которые ему не свойственны. Он пытался вспомнить, когда это началось. Когда он впервые заметил, что с ним что-то не так. Может быть, месяц назад? Два? Он не мог сказать точно.

Провалы были незаметными, как трещины в стене — сначала тонкие, почти невидимые, они расширялись медленно, постепенно, пока не становились зияющими дырами. И тогда он начал замечать. Но что он замечал? Что он забывал? Он не помнил, что забыл. Это было самое страшное — не помнить, что именно ты забыл.

Он допил чай, взял трость и вышел из дома. Миссис Харт должна была прийти днем — приготовить обед, убрать, постирать. Эдмунд оставил ей записку на столе:

«Не входите в левое крыло. Дверь заперта. Ключ у меня».

Он не знал, зачем написал это. Может быть для того, чтобы убедить себя, что контролирует ситуацию, чтобы кто-то другой знал, что дверь заперта, чтобы, если что-то случится, остался след. Он сам не понимал своих мотивов. Он вообще перестал понимать себя в последнее время.

Улица Крипплгейт вела вниз, к центру города. Эдмунд шел медленно, опираясь на трость, вдыхая влажный воздух. Туман оседал на его пальто мелкими каплями, на шляпе, на лице. Он не вытирал их. Ему нравилось это ощущение — холодная влага на коже, как прикосновение чего-то живого, чего-то, что существовало независимо от него.

Он шел мимо витрин магазинов, мимо лотков уличных торговцев, мимо детей, играющих в классики на мокрых булыжниках. Люди сновали вокруг, занятые своими делами, своими мыслями, своими жизнями. Эдмунд смотрел на них и чувствовал себя отделенным от них стеклянной стеной. Он был среди них, но не с ними. Он был один.

В лечебнице его ждал поток пациентов. Утренний прием — амбулаторные больные, в основном неврозы, истерии, легкие формы меланхолии. Эдмунд выслушивал их, задавал вопросы, делал пометки. Он работал на автопилоте, как всегда. Слова лились из него гладко, профессионально, без запинок. Он знал, что сказать, чтобы успокоить, чтобы обнадежить, чтобы направить. Он делал это сотни раз. Тысячи. Это было легко. Это было привычно. Это было единственное, что осталось от него прежнего.