Истории из жизни уездного городка. Встречи с неведомым

© Алексей Аимин, 2019

ISBN 978-5-4496-6643-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Дрянной городишко я вам скажу…

Вводная

Место действия – небольшой уездный городок рядом с северной столицей.

Время действия – два последних десятилетия ХХ века – годы реформ и развала СССР.

Городок два века стоит на древнем тракте. Может потому он заработал подорожный ярлык:

«Сорок кабаков и одна церковь».

Однако очередей в ту церковь не наблюдалось, впрочем как и в кабаки, ведь их хватало и на своих и на проезжих.

Свои грехи жители городка считали совсем мелкими и отмаливали их лишь изредка и сразу.

Надо отметить, что здешние жители были продвинутыми уже со времен крепостного права. От прогоняемых по тракту каторжников они знали, что виноваты всегда и во всем только власти. Уже с тех пор они лихо оправдывали свои личные грешки, тем, что мол есть у нас кто и похуже, приговаривая:

… (нецензурное определение) . «У наших  властей – грехов коробочка полней»

Бывали в этом городке великие художники, поэты, известные революционеры и чуть менее известные бандиты. Правда, все в основном проездом.

А. С. Пушкин не раз проезжал, Шишкин отдыхая несколько своих шедевров создал. Керенский на фронт агитировать солдат как-то ехал и местные хулиганы в его поезде камнем окно разбили. Происходили и другие интересные события, которые в разряд исторических, правда, никак не вписывались.

Так уж вышло, что достопримечательностей город не имел и особо знаменитых людей Отчизне не дарил.

Короче – «один из тыщи малых городов».

Тучи над городом встали…

Но жители верили, что в их городке существует особая аура и всегда хвастали, что живут в городе. чудесном

Как правило именно в таких неприметных городах и случаются чудеса. Правда, кроме самого места не менее важно чтоб и время когда эти чудеса происходят было необычным. Однако время когда все это происходили эти события чудесным назвать нельзя. Чудным или даже придурковатым – можно.

После десятилетий застоя и скуки на городок навалился шквал новизны. Это и инфляция, и дефолт, и приватизация и ряд иных пакостей пришедших от недалеких властителей и подоспевших им на помощь олигархов. Оказалось, что олигархов можно развести легко и удивительно быстро!

Потому жители городка втайне и ждали чудес, но не с минусом как им подсовывали, а с плюсом. Ведь наши люди с детских лет вскармливались сказками со счастливым концом:

«Стали они жить-поживать да добра наживать».

Ожидание затягивалось.

Тяжелые перестроечные годы перешли в не менее тяжелые времена реформ. И хотя реформы это не революции – жертв поменьше, но тоже штука неприятная.

Трудно было всем, но особенно партийным и хозяйственным руководителям старой закваски. Большинство из них встали в ступор – у одних скрипели мозги, а у других вообще скрипеть было нечему.

С началом перестройки все силы и ресурсы страны были брошены на борьбу с пьянством.

Изнурительная борьба приводила к негативным результатам. Заводы и предприятия не выполняли план и даже останавливались. Сам народ объяснял причину просто:

. Все кругом остановилось потому, что народ стоит в очередях за водкой

В магазинах, кроме пустых прилавков, грязи, тощих котов и скучающих продавцов ничего не было.

Тогда народ и предложил переименовать авоську в нехераську, а жители под нос напевали забытый шлягер:

«Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой….

Гроза действительно прогремела – пришла рыночная экономика. Теперь вдоль магазинов стояли жители, продававшие все – от носков и пустых трехлитровых банок до шуб, отдающих нафталином. Появились вереницы ларьков с броским импортом.

Люди роптали, но еще не верили, что это конец их любимой страны. Никому не хотелось признавать себя дураками десятилетия идущими к неумолимо отступающему горизонту.

А призрак коммунизма так истощал, что больше походил на призрак голода. Жители городка все чаще и чаще сталкивались с необычными явлениями. К привычному призраку, присоединились полтергейсты и барабашки. Летающие тарелки стали появляться. Кто-то в них верил, кто-то нет. Настораживало то, что из очевидцев никто не мог уточнить – полные были эти тарелки или уже пустые.

Местный поэт-авангардист Юрий Гвоздев вник в проблему со своей «колокольни» в чем-то был прав:

КОНДРАТИЙ (1985 год)

Это была не самая большая котельная, хотя она и находилась в самом центре города.

Рядом располагались все основные городские достопримечательности: церковь, баня, пивная, шашлычная, парфюмерный магазин.

Другие известные места: вытрезвитель, вокзал, новое здание исполкомаи горкома партии – тоже были рядом.

Благодаря такому расположению котельная была весьма посещаемым местом. Основной наплыв «гостей» был обычно с утра, когда появлялись облуневшие личности, и после пяти вечера, когда приходили те, кто намеревался достичь этого состояния.

В пять часов основное начальство покидало свои посты, и начальниками становились сами кочегары, а вернее, старший по смене.

Сегодня старшим был Мирон Григорьевич Спиридонов, коренастый серьезный мужичок лет пятидесяти. Он был немногословен, лишь иногда рассуждал с приятелями на житейские и политические темы, и то это бывало после ста граммов.

Старший по смене звучало слишком громко, на самом же деле его смена состояла из двух кочегаров и кота Терентия.

Терентий был крупный черный кот средней пушистости. Такой экстерьер позволял ему в интерьере котельной выглядеть пристойно, вполне вписываясь в общую картину закопченного машинного зала.

Безразличие к мышам сходило коту с рук. Когда же эти твари начинали наглеть, Терентий ненадолго исчезал, а потом приводил с собой какую-нибудь шуструю подвальную кошечку, которая за ночь быстро наводила порядок.

Ровно в одиннадцать кот отправлялся на перекус к черному ходу шашлычной, где ему перепадали мясные обрезки. Два раза из Терентия пытались сделать домашнего кота. Но добросердечные граждане на следующий день приносили его обратно, и при этом никто внятно не мог объяснить причину возврата.

Напарником Мирона вот уже третью смену стоял Колька по прозвищу Щербатый. Прозвище ему дали за редкие желтоватые зубы, которые он вряд ли когда чистил, но исправно промывал спиртовыми растворами включая зубной элексир «Хвойный».

Колька был простым и понятным: не работягой и не лентяем, не умным и не дураком, не злым и не добрым.

К его недостаткам можно было отнести привычку внезапно засыпать на смене, а к достоинствам то, что спал он не более двух часов. Поэтому на закрепленных за ним котлах поддерживался пусть и волнообразный, но вполне приемлемый температурный график. Короче, в Кольке не было ничего исключительного или выдающегося, кроме способности зычно гоготать над очередным анекдотом, даже если он его слышал в пятнадцатый раз.

Старший по смене звучало слишком громко

Кольку перевели в эту смену после смерти Володи, бывшего напарника Мирона. Володя, хоть и был немного блаженный, зато работяга еще тот! Начальство не имело права брать его на работу по причине определенных неполадок с головой, но мать этого бедолаги их все же уговорила. С остальными частями тела у Володьки был полный порядок. Во всяком случае, на него не обижались ни сменщики, ни мастера, ни местные шалавы, порой заходившие «к Володьке на огонек».

Володька иной раз попадал под влияние гостей и напивался, но это обычно случалось уже после смены. Его укладывали отсыпаться в раздевалке на старом матрасе возле батареи. Мастера, конечно, знали об этом, но закрывали глаза, потому что к его работе претензий не было и не могло быть.

Оставили его и после того случая, когда он в день аванса, правда, в свой выходной, то ли на спор, то ли по дурости водрузил на трубу самой большой в городе Центральной котельной свои старые рабочие штаны. Привязав их к громоотводу, «верхолаз» спустился с высоты более шестидесяти метров довольный донельзя. Володьку тут же препроводили в контору. Вопрос был один: зачем ему это было надо? Ответ подкупил искренностью:

– А я думал, всем смешно будет. Если это нельзя, то я могу и снять.

Снимать засаленные и рваные штаны Володьку, естественно, не послали. Дня через два они сами куда-то делись: может, ветром сдуло, может, сгорели от дымовых газов.

Это было предпоследнее Володькино выступление в качестве главного героя. Последнее, не дожив месяца до тридцати пяти, он совершил девять дней назад. После употребления двух флаконов стеклоочистителя Володька здесь же, в раздевалке, оставил наш несовершенный мир и отдал Богу душу.

Мирон, по-своему любивший напарника за немногословность и трудолюбие, непременно бы поехал в его деревню на поминки, но не нашел подмену.

Сезон только-тодько начался, на улице было еще тепло, поэтому три котла находились в резерве. Колька накидал уголька в свои, и, видя, что старший не в своей тарелке, предложил:

– Мирон Григорич, давай я, что ли твои котелки покачегарю.

– Давай, Коля, а я пока пойду паровой с бойлером проверю.

В ведении старшего было еще паросиловое хозяйство, состоящее из парового котла и теплообменника, именуемого красиво и значимо – бойлер. Подача пара и горячей воды осуществлялась на прачечную и баню, стоявшую прямо через дорогу, ближе к реке.

Было около пяти вечера, до конца смены оставалось три часа. Но сегодня была пятница, и если женский персонал прачечной уже рыскал по магазинам, то на баню скоро пойдет приличный разбор воды.

– Сейчас работяги повалят, – думал Мирон, – это начальство и «вшивая» интеллигенция субботнюю баню предпочитает, растягивая удовольствие под пиво и водочку. А трудовой народ завсегда спешит смыть с себя грязь, проглотить по стакану и домой, или как получится.

Мирон подрегулировал задвижку, сел за рабочий стол, записал в журнале показания давления и температуры. Он взглянул на Терентия, сидящего на окне. Кот с явным безразличием наблюдал за мухой, еле ползающей по закопченному пыльному стеклу. Он всегда был спокоен, когда в котельной все было «на мази».

Вообще-то имя Терентий у кота было официальное, в котельной же все его звали Термометр. В ночную смену кочегары иногда засыпали и температурный график переходил критическуюотметку. И тогдакот прыгал им на грудь и начинал орать:

– «Кончай дрыхнуть, остолоп!» – на своем языке конечно.

Термометр был спокоен, неспокойно было на душе у Мирона. День был какой-то длинный и несуразный.

– Сегодня выпью, – решил Мирон. – Сейчас Колька освободится, сбегает.

Его взгляд остановился на гостевом стакане, стоявшем на подоконнике. Чего только из этого стакана не пили: и бормотуху, и политуру, и одеколон. Даже новинка сезона стеклоочиститель, недавно разведанный местными шаромыгами, не смог снять мутного налета с его стенок.

Вдруг Термометр ни с того ни с сего начал умываться.

– Гостей, что ли, намывает? – подумал Мирон – Ну уж нет, никого я сегодня не пущу, даже дверь не открою.

– Здравствуйте, – услышал он вдруг голос за спиной. От неожиданности Мирон даже вздрогнул. Повернувшись, он увидел стоявшего рядом Кондратия. Мелькнула мысль:

– Интересно, как он сюда попал? Дверь-то в котельную была закрыта.

– Здравствуйте, Мирон Григорьевич, – повторил Кондратий, не дождавшись ответа на первое приветствие.

– Здравствуй, – глухо пробурчал кочегар.

– А я вот Володьку помянуть пришел, как-никак девять дней.

С этими словами Кондратий вынул из кармана бутылку, содержимое которой Мирон определил безошибочно. Бумажная пробка из местной газеты, закрытая сверху желтым полупрозрачным напалечником, указывала, что это «голубь мира» – очень уважаемый гостевой напиток.

Производившая его баба Маня такую упаковку объясняла просто: «Чтоб дух не выходил» – и требовала возврата напалечников при повторных визитах потребителей.

Фирменный рецепт этой оригинальной сногсшибательной жидкости баба Маня держала в строжайшей тайне. Правда, невестка, как-то приехавшая ее проведать, проговорилась, что в деревне, где начиналась деятельность баб-Маниной «фирмы», ее свекровь проводила опыты с куриным пометом и другими столь же специфичными компонентами.

Но злые языки, учитывая отсутствие поблизости кур иналичие множества голубиных выводков на чердаках, распространяли слух о голубиных добавках, что и стало его псевдонимом. Да и саму бабу Маню теперь часто называли Голубем Мира, хотя она без всякого грима могла сыграть роль бабы Яги в любом детском ужастике.

Кондратий поставил бутылку на стол и положил рядом небольшой кусок вареной колбасы.

– Хлеб-то есть?

– Есть! – светясь своим «частоколом», бодро сообщил Колька, оказавшийся тут как тут. Определенную заинтересованность к происходящему проявил и Термометр, потянувшись и выгнув взъерошенную спину.

Мирон хоть и был знаком с Кондратием – тот заходил пару раз к Володьке, но практически с ним не общался. Видок у него был, надо сказать, весьма отталкивающий. Кондратий в любую погоду ходил в коричневом демисезонном пальто и в темно-серой, давно потерявшей форму шляпе. Пузырящиеся на коленях брюки и полуразвалившиеся ботинки говорили о его бродячем образе жизни. Кроме одежды, видавшей виды подвалов и подворотен, еще более отталкивающее впечатление производили серые водянистые глаза на узком лице. Длинные полуседые волосы до плеч и большие заостренные уши тоже не обладали привлекательностью. Все это в совокупности с одеянием придавало облику Кондратия довольно экзотический вид.

При других обстоятельствах Мирон сразу отказался бы от такого общества, но помянуть товарища – дело святое! Да и организм уже был настроен. Мирон взглянул на часы: без двадцати пять – рановато. Конечно, лучше бы на часок попозже. Колька понял, и показывая старшему свою выдержку, он хлопнул гостя по плечу и порекомендовал:

– Слышь, Кондратий, погулял бы ты минут двадцать, не дай Бог, начальство нагрянет, еще и ему наливать придется.

– А хрен им в дышло, чтоб оттуда вышло! – неожиданно для самого себя рубанул Мирон.

Колька чуть не зашелся от хохота.

– Все! – вновь рубанул Мирон. – Перерыв на полдник!

Колька быстрыми отработанными движениями вымел на стол всю имеющуюся закуску и приборы: граненые стаканы и гнутые алюминиевые вилки, в незапамятные времена перекочевавшие в котельную из соседней шашлычной.

Мирон слегка его подколол:

– Эх, Колек, а метал бы ты так уголек!

Колька опять хохотнул, выловил из трехлитровой банки соленый огурец и начал нарезать его не очень ровными дольками. В пять минут стол был накрыт.

В пять минут стол был накрыт.

Кондратий безошибочно налил каждому по сотке – один в один. Потом взял кусочек хлеба, положил на него дольку соленого огурца и замер. Мирон и Колька тоже подняли свои стаканы, молча поглядывая на полупрозрачную жидкость. Каждый думал о своем и вспоминал Володьку. По сложившемуся в кочегарках этикету было положено: кто наливает – тот и говорит.

Ждали. Пауза тянула на минуту молчания.

Тогда Мирон решил взять инициативу на себя.

– Пусть земля ему будет пухом! – сказал он и, вздохнув, опрокинул содержимое стакана.

– Все там будем! – в тон ему дополнил Колька и сделал то же самое.

– Там нас ждут… – глубокомысленно произнес Кондратий.

Колька, прожевав закинутый в рот вслед за ядреным «голубем мира» огурец, удивленно произнес:

– Не по-о-нял, это кто же нас тама ждет?

– Наши, – Кондратий внимательно посмотрел на Мирона. Тот молчал, осмысливая сказанное гостем.

Тогда Кондратий продолжил:

– Ну, те, кто туда раньше нас пришли.

Ведь если они отсюда ушли, значит, туда пришли. Верно я говорю, Колян?

Колька, как и Мирон, был воспитан в духе советской материалистической идеологии и в загробные дела не верил.

– Не знаю, – промямлил он, хотя тема его все же заинтересовала. – А где тогда сейчас наш Володька?

– Аккурат у ворот чистилища. Он хоть и сам себя убил, но ведь не нарочно же, просто ошибочка вышла. Пройдет чистилище и прямиком в рай.

– Погоди-ка, погоди, – вмешался в разговор молча слушавший всю эту трепотню Мирон. – Не нарочно? А не ты ли его научил стеклоочиститель пить?

– Ну я, – Кондратий чуть заерзал по скамье, будто что-то ему мешало. – Так я ж его пью, и ничего. Я Володьке четко объяснил: на пузырь одна таблетка аспирина и две норсульфазола, взболтать и подождать; когда диффузионные процессы закончатся, и только тогда принимать.

– Какие-какие процессы? – переспросил Колька.

– Диффузионные. Это когда все пузырьки отойдут. А Володька, видно, поторопился или таблетки перепутал.

– А можно мне рецептик записать? – Колька вынул из верхнего ящика стола дежурный журнал.

– Я тебе запишу! – цыкнул Мирон. – Я тебе так запишу, что мать родная не узнает!

Нарастающее напряжение снял Термометр. Он запрыгнул на скамейку, где сидел Кондратий, и, упершись передними лапами в край стола, всем своим видом показал, что готов разобраться с почти нетронутым закусоном.

– Ну что, Бегемот, уже прижился тут? – Кондратий погладил кота по голове, нацепил на вилку кусок колбасы и поднес к его морде.

Кот, аккуратно помогая себе лапой, определил серо-розовый полукруг в то место, где ему надлежало быть.

– Какой он бегемот? – хохотнул Колька. – Он скорее крокодил! Бегемоты – они ведь траву едят, а этому все колбасу да мясо подавай.

Колька был доволен, что ему удалось блеснуть своими познаниями, ведь у него по зоологии, в отличие от литературы, была твердая «тройка», а еще он никогда не пропускал свою любимую телепередачу «В мире животных».

Молча допили оставшееся.

– Ну, все! – сказал Мирон, которого тяготило общество Кондратия. Помянули, и хватит – работать надо.

Но гость ловко подхватил пустую бутылку со стола, и тут же, как по мановению волшебной палочки, на ее месте оказалась полная.

– Это на вторую ногу, пусть Володька там не спотыкается.

Колька, видя сомнения старшего по смене насчет продолжения мероприятия, решил продолжить разговор на заинтересовавшую его тему потусторонней жизни.

– Слышь, Кондратий, а чистилище – это вроде нашей бани, что ли?

– Да есть что-то схожее, – Кондратий налил еще по полстакана. – Безгрешных людей не бывает. Только к одним грехи как бы снаружи налипают, а другие – насквозь ими пропитаны! Там и распознают, у кого, значит, как.

Светлые-то души отмываются, а темные – их ничем не отмоешь. Потом, Колян, сам все узнаешь, а сейчас живи и радуйся. Пока молодой, баб не пропускай да водку в меру потребляй – эти грехи отмоются.

Снова наступило молчание. Кондратий поднял стакан:

– Ну, вздрогнули!

Все выпили, и «голубь мира» полетел с благой вестью в их души. Термометр дожевывал очередной кусок колбасы. Глаза его сегодня горели неестественно ярко, и казалось, что он внимательно прислушивается к разговору. У Мирона и так весь день было какое-то нехорошее предчувствие, а сейчас тревога стала нарастать еще больше.

– Пойду проверю паровой, – подумал он, но ноги егословно окаменели. – Неужели так повело? Это с двухто стаканов? -

– Колька, – сказал он, – сходи-ка проверь подпитку. Сейчас Петруха Морозов и Ванек Угрюмов мыться придут, так приоткрой так, чтоб им горячей воды на все принчиндалы хватило.

– Я это мигом! – гоготнув, ответил напарник и не совсем уверенным шагом направился в дальний угол котельной.

– Какие-какие процессы?

Мирон перевел взгляд на Кондратия – ну не нравился ему этот мужик, хоть убей! Эти серые ногти на руках, грязноватые волосы, шляпа, которую он никогда не снимал.

– Интересно, почему у него шляпа не спадает даже тогда, когда он наклоняется? И чего он так странно ерзает, когда садится? – Мирон еще внимательней посмотрел на Кондратия.

В голове вереницей крутились вопросы, но задавать их он не решался.

– Ну что, – сказал непрошенный гость, – давай говори, что спросить-то хочешь. Я же вижу, что хочешь, только стесняешься.

Мирон пытался сконцентрироваться и подобрать слова, но вдруг выпалил:

– Ты зачем здесь?

– За тобой.

– К-к-ак это за мной? – Мирон даже чуть заикнулся.

– На работу хочу нанять.

– Куда это на работу?

– Туда, – Кондратий показал себе под ноги.

Мирон хоть и подозревал что-то неладное, но не до такой же степени. По большому счету, ни в Бога ни в черта он не верил.

– Дурит Кондратий! – мелькнуло в голове. – А если нет?

Мирон был в растерянности.

Лучшая оборона – нападение, это он знал с детства. И тут ему припомнился гоголевский «Вий»:

– А как я тебя сейчас перекрещу?

– А ты попробуй, – засмеялся Кондратий.

Мирон вновь попытался приподняться из-за стола. Ноги совершенно не слушались, однако голова была достаточно ясной. С большим трудом он все же привстал и изобразил некое подобие креста:

– Сгинь, нечистая сила!

Термометр взъерошился, выгнул спину и зашипел на Мирона. Кондратий вновь засмеялся:

– Ну вот, смотри, как кота напугал. Ты что же, думаешь, что я от твоих пассажей хвост подожму и убегу? Сейчас!

Во-первых, ты, Мирон, некрещеный. Батя-то у тебя, почитай, двадцать лет профсоюзом на стекольном заводе заведовал, активистом, коммунистом был. И ведь как мать с бабкой его ни уговаривали тебя окрестить, онни в какую – запретил под страхом развода. А священнику двустволкой грозил, если он тайком тебя окрестит.

И имя-то тебе батя сам выбирал. Тебя ведь бабка хотела Михаилом назвать в честь архангела, а он все одно: Мироном будет, мол, сокращенно – Мировое Освобождение Народов.

А во-вторых, крест силу имеет только от истинно верующих, а в тебе, Мирон, истинной веры нет. Впрочем, это хорошо и для меня и для тебя.

У Мирона голова пошла кругом.

Откуда Кондратий мог знать про него такие подробности? Мать об этом всю жизнь молчала, только перед смертью ему эту историю поведала. Пятнадцать лет с того момента прошло, он уже и сам вспоминать перестал.

Кондратий снова плеснул в стаканы:

– Ну вот, ты и матушку вспомнил, давай заодно и ее помянем. Кстати, у нас там свидания с родными нормальное явление, как поощрение за хорошую работу.

Мирон уже плохо соображал.

– Нет, что несет пустобрех? Еще и лыбится ехидненько! Так бы и затряхнул эту снечисть да вышвырнул из котельной!

Он досадовал и на себя, на свою временную слабость, но ничего не мог сделать – руки и ноги былибудто свинцом налиты.

Он снова взглянул на Кондратия, и на мгновение их взгляды встретились…

Холодок пробежал по спине у Мирона.

И тут у него вдруг наступило какое-то безразличие к происходящему:

– Да пусть себе брешет, видно, тоже повело родимого. А я, как пацан, всю эту брехню всерьез принимаю.

Мирон опорожнил стакан и произнес благодушным тоном:

– Валяй, рассказывай, какие у вас там условия и прочее, а потом я подумаю.

Кондратий похорошел даже:

– Хорошо, я вкратце.

Понимаешь, когда Землю сотворили, то внутри печечку для подогрева поставили. Ваши-то по недомыслию ее пеклом называют. Там, конечно, никто не работает, все на автоматике, точнее, сделали так, что идет все на самотеке. А тут вдруг проблема с топливом появилась, печечка сдавать начала. Ты про ледниковый период слышал?

Мирон кивнул, он помнил что-то со школьных лет.

– Тогда решили новый вид энергии попробовать – психотропная называется. Она в людях вырабатывается, на эмоциях и всяческих переживаниях замешана. Кстати, экологически абсолютно чистая. Проблема в одном: в людях она намешана, переплетена, и ее разделять надобно.