- -
- 100%
- +
© Алекс Айорн, 2026
ISBN 978-5-0071-0098-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Август, или 1988
Наручные часы показывают вечер, вливающийся в ночь. Семь сегментов жидкокристаллического дисплея гласили: 21:27. Три минуты до неизбежного.
С большим вздохом, я опускаю руку, делая так, чтобы блики случайно не попали в глаза. Сегодня я на публике с открытыми карими глазами, почти что голый, ибо именно такое ощущение рождается, когда стою на улице или в помещениях без своих солнцезащитных очков. А освещение на сцене не убавить. Оно либо слепяще яркое, чтобы все знали кто на сцене, либо его нет или оно очень, очень тусклое, чтобы никто не знал кто на сцене. Среднего, увы, не дано. Ну и ладно. За столько-то лет мог и привыкнуть.
Я гляжу на свои ноги. В поле зрения попадаются моя непонятного в этом свете цвета рубашка-поло, которую я ношу почти что бессменно уже какой месяц, и рваные джинсы — эдакий творческий подарок от кое-кого. Под рубашкой, на голой груди, висит амулетик, тоже подарок, но только уже от родителей, и ношу я его уже лет так десять не снимая. Сожми его в трудную минуту, говорили мне они, и ты почувствуешь прилив сил. Я так и делал: когда занимался, когда заканчивал школу, когда…
— Не спишь?
Поднимаю взор. На малой дистанции от моего лица предстало лицо моей подруги. Сегодня оно, как всегда, с максимальным количеством макияжа, но не простого, а такого, творческого. Это по её вине обычные джинсы превратились в переносной арт-проект, в который сейчас вдеты мои ноги. По её вине я стал барабанщиком. По её вине моё сердце иногда бьётся неровно при виде её лица.
Она улыбается. При такой её широкой улыбке, её глаза цвета янтаря сияют самоцветами власти. Она выряжена как настоящий панк, а на плечах медалью висит гитара, и не абы какая, а целый чёрный Ибанез серии RG. Для неё он почти как младший брат, которого волей-неволей, а всё равно хочешь иметь, несмотря на то, что его существование привнесёт в твою жизнь. В её руках он почти что орудие казни. При её нраве можно удивиться, как он дожил до сегодняшнего дня. По возрасту ему уже положено ходить и что-то вякать, будь бы он ребёнком.
— Не спи! — говорит она, и смеётся. Не могу не улыбнуться в ответ.
Она отходит. В своих обтягивающих светлых джинсах Cheap Monday и безымянной, воозможно самодельной, мешковатой футболке, одетой поверх длиннорукавки Carhartt WIP — по сути единственного предмета одежды, что был надет по размеру, — она выглядела особо привлекательной. И моё тело дало об этом знать переливом крови в пах. Надеюсь моя глупая полуэрекция не помешает мне.
Я поворачиваюсь обратно вперёд. Передо мной — небольшая барабанная установка. Малый барабан посередине, малый том спереди, большой том сбоку справа. Малые тарелки слева, два крэша, чайна и райд. Одна бас-бочка с карданом. Повидавший всё пластик малого барабана смотрит на меня своими смутными вкраплениями от постоянных римшотов. Мутное отражение меня смотрит с прозрачного пластика тенор-тома. Как-никак мы претендуем на звание первой грайндкор группы нашего уютного тупикового городка. Надо соответствовать образу. И гитаристка ему полностью соответствует, а я — не особо.
Вглядываясь в отражение, вспоминаю с чего начался этот поздний вечер. С их удивления, оттого что я побрился, отрезал себе мои длинные до плеч локоны волос, уложив их в более-менее приличную причёску, и оделся как человек. Они всегда видели меня с этой щетиной не по возрасту, с этими сальными, неухоженными волосами, в этом прикиде, — и в итоге из меня выходил карикатурный панк, какие были только в шестидесятых-семидесятых, и то их раз-два и обчёлся.
Краем взгляда замечаю ещё одну пару глаз, справа. Гляжу в ответ.
Справа стоит басист. По внешнему образу он наравне с гитаристкой, одет в безрукавку и широкие джинсы. К тому же несколько спортивен, что видно по выступающей мускулатуре и этому хищному взгляду, что присущ только тем, кто занимается спортом. В иной группе, он бы сидел за барабанами, а я, со своим худым телом и невзрачным взглядом, что вечно скрывается за тёмным пластиком очков, стоял бы и наяривал толстые струны бас-гитары.
Не знаю, почему он на меня так смотрит. Наверное, он припомнил мне что-то. Или пытается выглядеть как можно мягче, но не выходит. Или хочет что-то сказать. В любом случае, взгляд этот не беспричинный. Он имеет свою цель, свой raison d’etre, однако ни я, ни он, их не знает. Остаётся лишь тупо смотреть в надежде вспомнить их, или отвернуться, дабы не позорить себя дальше. Через пару секунд он именно так и сделал, оставив меня лишь с этим отпечатком сумбура, будто он не смотрел, а укусил меня своими клыками, полностью приняв своё животное начало.
Гляжу на часы вновь. 21:28. Не прошло и минуты, как час невозврата приблизился ещё ближе. В такие моменты я привык ощущать некоторый тремор. Сейчас его нет, и из-за этой пустоты чувств особенно… гнусно, что ли. Не знаю. Не могу сказать, что именно чувствую по этому отсутствию чувств. Вроде бы должно быть гнусно, но если эта гнусность и есть, то такая незначительная, что попытка её заметить бессмысленна.
Поднимаю взор на всё то, что стоит перед сценой. А перед сценой — открытая площадка, любезно нам предоставленная владельцами этого заведения. Все столы и стулья переместились к стене справа, чу-чуть не достигая картин. За окном в стене слева ещё маячат проблески солнца. Когда мы стояли полчаса ранее, горящее небо, с падающим к западу солнцем и темнеющим облакам, было особенно ностальгическим. Этот его оттенок был огнём костра первой вылазки за город, был кожурой новогоднего мандарина, был нелепым свитером на свидании и лампой накаливания за момент до погружения в ночь умами и телами. Даже рыться по задворкам сознания не нужно — просто взгляни наверх, а небо всё вспомнит.
Но я отступился. Итак, открытая площадка заведения. Она, по идее, вмещает в себя около двухсот, двухсот пятидесяти зевак — это взяв в расчёт мошпиты. Однако таких чисел бар не видел издавна, и это заметно. Гомон, стоящий со стороны толпы, проникал в каждый нейрон моего мозга и спускался вибрациями по позвоночнику, отдаваясь в каждом позвонке особым звучанием. Они заинтересованы, не заметно чтобы кто-то втыкал в телефоне. Барная стойка пустеет, и в толпе заметны некоторые с бутылками в руках. Они отстранились от толпы, предпочитая взглянуть на предстоящее как на футбольный матч — в душе болея за нас, втягивать сладость пива и кивать головой в такт.
21:29. Накал предельный. Сердце бьётся сильнее. Мысли отступают, отдавая контроль мышцам и рефлексам. Руки взяли потрёпанные палочки — лишь бы они не сломались посреди концерта… Всё хорошо. Ты справишься. Наступил тот момент, которого мы все так желали. Который нельзя пропустить. Который впишет нас в историю этого города.
Включаются усилители. По залу проносится вой гитары. От воя просыпается толпа, обдавая нас возгласами радости. Гитаристка смотрит на басиста. Затем они смотрят на меня. Мы киваем друг другу. Они готовы. Мы готовы. Я готов.
21:30.
Я делаю глубокий вдох…
…и выдыхаю сигаретный дым. Прошедшие полчаса, отведённые нам для нашего концерта, в который мы уместили около двадцати песен, увязли в поту, возгласах толпы, постоянных ударах, гитарном вое и свете ярких ламп. Одежда ко мне прилипла и, наверное, будет сдираться со слоем страха, выделенного потом.
Буквально минутой ранее мы стояли втроём в одном широком объятии. Гитаристка не могла сдерживать напор эмоций, а басист наконец-то улыбнулся, и оттенок тепла его улыбки делало её особенной, можно сказать — отцовской. Все инструменты за десять минут уложились в старых Ford F-150 басиста на безвременное хранение, и из багажа высматривало обрамляющее кольцо большого тома.
Концерт прошёл замечательно. Все до последнего проданные билеты, по возгласам толпы, были оправданы, а собранная нами небольшая партия мерча, — пятьдесят самопальных дисков и штук пятнадцать футболок, — ушла, почти вся, почти мгновенно, несмотря на кусающийся ценник, оставив лишь несколько футболок и пару дисков. Одну футболку и диск мы, как подарок, отдали владельцу заведения, а оставшееся поделили меж собой и забрали.
А сейчас мы стоим каждый по отдельности. Я курю, гитаристка пьёт охлаждённую соду, а басист просто наслаждается вечером, что ещё ближе стал к ночи. На небе почти что не осталось признаков света, всё заполонил вечный, простирающийся вдаль космос. Он зовёт ко сну, но мы знаем, что сегодня не уснём. Если не запредельная усталость, так отсветы ламп, гул и гомон, будут держать нас в оцепенении, заставляя лишь лишний раз вздыхать.
Я слышу особенно громкий выдох. Это наш басист так спускает давление в теле.
— Ну… — говорит он. — Пойду я.
Гитаристка улыбается и оставляет ему поцелуйчик в щёчку на прощание. Она знает, что завтра утром он будет, точно будет. Я же лишь крепко пожимаю ему руку. Настолько крепко, насколько может моё тело выдать силы. Он понимает это, и прощается не словом, а улыбкой, вновь той самой отцовской улыбкой. Отпустив мою руку, он садится внутрь своего форда, заводит рьяный двигатель и уезжает вдаль. Мы лишь стоим и наблюдаем.
Вскоре от рокота двигателя остаётся лишь воспоминание. Я гляжу на ночное небо. Конец августа. Пора начинаний, порывов, окончилась. Следующие полгода мне предстоит смиренно пройти, приняв факт своих действий. Только так я могу осведомиться, что всё пройдёт нормально. Ради предстоящих нескольких лет, по сути моей «новой игры плюс», мне пришлось чуть ли не разобрать и пересобрать себя как конструктор LEGO. Однако это стоит того.
Конечно же мне не хочется расставаться с этим небом. С этим видом на город, застывший в вечной субурбии. С этими парками. Вылазками на природу. Людьми. Чувствами. Воспоминаниями. Однако тот, кто вечно романтизировал всё это, кто никогда не думал, что что-то поменяется в жизни, что что-то ему поможет, уже давно исчез. И для нового меня, прощание этих всех красот — наименьшее из доступных деяний.
В моменте мысли я замечаю, что сигареты в моём рту нет. Я моргаю пару раз, дабы вернуть себя в реальность, и гляжу на гитаристку. Она так смешно затягивается порой, как будто личинка пытается изо всех сил присосаться к тёплому телу. Мимо нас проходит тепловатый ветер, который хочет согнать нас с улиц домой.
— Эй, — говорю.
— Что? — отвечает, ехидно улыбаясь. — У меня своих не осталось. Жалко, что ли?
— Немного. — Сигарета, которой она упивалась, тоже была моя последняя. Причём не только в смысле количества.
Она делает длинную затяжку и, внезапно, оплёскивает меня дымом. Откашливаясь от этого прелестного яда, я слышу, как она хихикает надо мной.
— Очень смешно… — отвечаю, пытаясь сделать вид, что мне действительно неприятно, но улыбка проступает сама собой.
Наступает тишина. Лишь слышна её очередная затяжка, короткая, с желанием сохранить этот яд на подольше. Я никуда не тороплюсь, и она тоже, и посему мы стоим у дверей закрытого заведения. Я отклеиваю от своего потного тела свою футболку-поло и гляжу на часы: 22:15. Если я и лягу спать, то только ближе к полуночи, и то это не факт, а так, теория.
Она докуривает свою сигарету, отщёлкивает фильтр на пустую вечернюю дорогу и… просто замирает, глядя на него. На это маленькое оранжевое нечто с её ДНК, лежащее на асфальте. Её профиль в данный момент, такой спокойный, освещённый сверху неприятным, почти что враждебным светом уличной лампы, очень пронзителен для моей души.
— Иногда я нахожу себя на мысли, что у нас в городе как будто нет машин.
— Да… — Я вздохнул. — Только начинает вечереть, как вдруг все машины просто испаряются.
— Ну, — поворачивается ко мне с улыбкой, — для меня это лишь ещё один плюс нашего захолустного городишки.
Я улыбаюсь в ответ и киваю. Отвернув взгляды, мы постояли ещё пару секунд в тишине. Просто стояли, глаза наши глядели куда-то в никуда, переходя от точки к точке. Вот так, наверное, и живёт человек — от точки к точке. От чекпоинта к чекпоинту. Однако функции возврата на чекпоинт не предусмотрено.
И только сейчас я вспомнил что хотел занести ключи кое-куда.
Я поворачиваюсь к гитаристке. Её этот спокойный профиль на секунду отвлёк меня, будто мне не стоило бы сейчас её отвлекать от этой ночи. И всё же, несмотря на способность меня нечаянно очаровывать, она легка на улыбку.
— Пройдёмся?
Она поворачивается ко мне, улыбается и кивает.
Из немногочисленных достопримечательностей нашего городка можно отметить действительно выдающимися лишь три вещи: «плачущий» парк, в котором никогда не кончается дождь, неработающая гаубица и пара магазинчиков комиксов, один из которых был подожжён, а второй доживает свои последние дни. То ли дети выросли, то ли просто интерес исчез… Не знаю. Это было лишь поводом считать дни на календаре как до казни — когда же магазинчику станет совсем плохо и он канет в лету, как и всё остальное здесь. Не то чтобы я желал ему смерти, но всё же.
Я каждый угол того магазинчика знаю, ибо уже с пятнадцати я в нём работал за прилавком, и несмотря на возраст, меня приняли туда без лишних вопросов. Обе стороны заинтересованы, что ещё сказать. И пятнадцатилетний я был, по сути, в раю, раю этих глянцевых журналов обо всём что в голову взбредёт. Я и раньше там был, и пока все продолжали читать супергеройские истории, одна хуже другой, я приспосабливал себя к культуре восточной. В те времена манга была неким реликтом прошлой эпохи, а для девятилетнего оказались просто теми же комиксами, просто перевёрнутыми. А стать частью этого заведения, получать зарплату, охранять оплот моего детства, это было сродни привилегии, о которой могли мечтать лишь, не знаю, дети графа Викторианской эры.
И сколько же времени прошло… А от девятилетнего меня осталось почти что ничего. Лишь этот магазинчик, давно уже переставший быть вечной «точкой интереса» на карте в голове любого подростка. Хотя даже сейчас, подходя к магазину, я не могу не заметить трепетание сердца. Каждый день, встав перед его закрытой дверью, я стоял с минуту и бессмысленно пытался угомонить его. Эта реакция была привита мне, и это трепетание я ни разу не испытывал где-либо ещё за столько лет жизни, ни разу не проявил. Этот трепет — настоящий, а не то, что я навязал себе, играя в группе на школьной сцене, перед сотнями тупых голов, которым лучше было бы быть не здесь, а дома, в объятии собственного одиночества.
Но время идёт, и его марш даёт о себе знать. Несмотря на регулярные обновления ассортимента, несмотря на распродажи, льготы, трейд-ин и прочую лабуду, этот магазинчик терял и терял клиентуру, терял и терял. Этот год для него, можно сказать, решающий. В марте они заявили, что ввиду отсутствия интереса, «маленький клуб маленьких любителей маленьких комиксов маленького городка» прекращает своё существование. То, что он и так простоял чуть ли не со дня зачатия этого места, в этом-то городе, уже сродни чудом.
И вот, мы пришли. Гитаристка тоже в трепете, как я вижу по её янтарным глазам. Так, пытаясь угомонить свои сердца, мы стояли, как две статуи, перед магазинчиком. Первым двинулся я, вытаскивая ключ из кармана. Щелчки замка в этой тишине куда громче, чем нужно. Будто не механизм приводится в действие, а кто-то стреляет из винтовки. Мы входим украдкой в темноту, закрываем за собой дверь — всё равно нас никто не увидел. Тут уже в дело вступает память, и я захожу за стойку и включаю свет.
Лампы рассекают тьму за долю секунды, открывая вид на ассортимент, и со светом приходит вся остальная жизнь. Первое, что мы замечаем, так это этот особый запах глянца. Типографские запахи по своей натуре особенные — это долг каждого читателя по приобретении новой книжки открыть её, хрустнув корой книги, и вдохнуть этот запах чернил. Запах журналов почти что не отличить от запаха книги, эта разница въедается со временем в кору мозга. Этот аромат невероятнейших историй за маленькую сумму, хранящихся в детстве уже бог знает сколько лет.
Гитаристка, вставшая как вкопанная, наконец-то очнулась и двинулась вперёд, медленно, считая шаги, — только так можно двигаться по этому заведению. Она оглядывается по сторонам, но как будто знает, куда ей идти, и вскоре она достигает нужного уголка своего детства. Её рука витает над комиксами, и берёт один из них. Мой же комикс, «Watchmen», прочитанный мной взахлёб, лежит неподалёку, я знаю его точное место, однако тянуться до него не особо хочу. Он вышел тогда, когда мой отец ещё учился, не зная, что найдёт женщину, кто станет его женой, а затем и моей матерью, родив несостоявшегося рокера. Столько лет утекло, но я знаю, что он здесь.
На стеклянном прилавке, в заключении которого была всякая периферия по комиксам, лежал «Phantom Lady» — отголосок Золотой эры комиксопечатанья, вышедший из-под ногтей станков давно свет почившей «Farrell Publications». Что странно — из всех тех комиксов, что были здесь, на этой стороне прилавка, только этот я не помнил абсолютно. Но это, как я считаю, некий бонус — помогает ощутить комикс по-новому. Хотя ничего особенного от его прочтения я не испытал — комикс как комикс, супергеройский, идущий рука об руку с архетипом «хорошей девочки».
Часики тикают. Я и гитаристка — единственные посетители. Окна закрыты ставнями. Никто не знает, что мы здесь. Возможностей куча, однако ни одна из них не привлекает меня, что довольно странно, особенно для такого, как я.
— У меня, по-моему, валяется несколько комиксов дома, — говорит вдруг гитаристка.
— Может вернёшь? — спросил я.
Она взглянула на меня с удивлением.
— Ну… давай. Сейчас, десять минут.
Убежала, оставив за собой лишь звон колокольчиков на двери. Я падаю на стул, чья жёсткость отдаётся болью в заднице, и вздыхаю. Как бы кто случайно не набрёл сюда, в мой последний день. Я беру «Phantom Lady» и начинаю вчитываться. Для нас, кто заслужил возможность сидеть на этом стороне прилавка, был дан небольшой ящичек с комиксами, которые мы имели право листать — это были журналы, которые по той или иной причине не могут быть выставлены на продажу. Большинство из них было уже мною прочитано в детстве. Однако надо было просто убить время. Как и сейчас.
Одна вещь, что отличала меня от других продавцов, заходивших на службу в мои выходные, так это моя неспособность запоминать лица. Все они мелькали мимо, — кто просто глядел что в ассортименте, кто почитывал, кто покупал, — они оставались лишь в форме расплывчатых штампов, из которых можно собрать Франкенштейна. Я запоминал приметы: он, например, носит вечные тёмно-красные трико, а она, например, всегда с повязанной головой.
Среди всех них была моя одноклассница, боже храни её душу. Иллюзорная девица моего прошлого, с именем, что погибло вместе с ней. Благодаря южному климату, здесь никогда не бывает прям зимы — иногда приходят холода, однако разница между пятнадцатью и двадцатью пятью градусами по цельсию заметна не особо. И потому я запомнил её такой: светлое летнее платье, которое даже по взгляду лёгкое, длинные чёрные, цвета угля, волосы до лопаток, нежная кожа и мягкие черты лица. Будто она не человек, а кукла.
Она для меня была ходящей звездой, носителем света в любую тьму и непогоду. Последний раз я её видел, мне было как месяц восемнадцать. В своём неизменном платье, с вечным светом в глазах, она подошла к прилавку, протянула комикс, «Vampirella». Никто из нашей группы кассиров такое не читал. Я просканировал бар-код, сказал сумму, она протянула большую банкноту, я открыл аппарата, вложил эту банкноту, затем вытащил другие и положил обратно в её руку. На прощание она лишь улыбнулась.
А затем, буквально через пару дней, приходит мать этой девушки, возвращает комиксы и говорит, что её больше с нами нет. Услышав это, я почти что встал в ступор, как олень, попавший в горящие объективы надвигающегося авто. Это не было бы большим шоком, если бы не тот факт, что она активно следила за мной и за группой. Она была всегда рядом, эта девушка в платье, всегда наблюдала. Говорила, что мне полагается место в истории нашего города. Между нами что-то даже было, такое, мимолётное.
Мать её не уточнила, что именно за смерть была, от своих ли рук или от рук иных. Меня это даже не волновало. Волновал факт её смерти. Она же никогда не казалась слабой. Она всегда находила выход. Она всегда поддерживала. Отчего же мир решил избавиться от неё? Загадка. Вероятно, это мне урок.
Дни после той новости текли особенно медленно. Работа, давно ставшая рутиной, стала мне ещё более ненавистна, и я ни с кем не хотел общаться. Вроде бы я знал её не так уж и сильно, — часто я попросту забывал её имя, — но всё равно было больно. Как будто потерял родную кошечку. Да блин, о чём говорить, — как говорила мне гитаристка, смерть её кошечки породы хауси парой месяцев ранее не было настолько же больным, как смерть той девы в платье. А мы эту кошечку любили, а про девицу даже нормального предложения дабы описать её не составили бы.
Вероятно, истина куда проще — человек может поддержать, а животное нет. Человек может сказать, что нужно и обнять в трудную минуту, закрепив свою речь, а животное максимум мяукнуть или гавкнуть, да к груди прильнуть, что лишь повод для умиления хозяина и иже с ним. Поэтому одна трагедия хуже другой. Да ещё вопрос в личностных отношениях — я же не могу знать, в каких отношениях состояли гитаристка и эта дева в лёгком платье.
Моё состояние продлилось примерно месяц. В этот месяц случился Хэллоуин и потеря девственности с гитаристкой, наверняка связав нас двоих вместе. Это было… странно, для меня и для неё, как будто неуместно, однако мы поняли, что он нам понравился. Плюс я увидел пару кошмаров, что для меня редкость, и они надолго отпечатались в мозгу. Ближе к концу осени это состояние ступора меня наконец-то отпустило.
В последний раз о деве в платье я услышал лишь на следующий год, после каникул. Это не было приятно слышать. Я тогда сидел за своей партой в классе, ждал начала урока, пытался не вслушиваться в разговоры, а думать о своей группе. Однако любопытство меня одолело, и я включился в гомон, моё сознание поспешило поделить его на составные части, на отдельные разговоры.
Они все были об одном и том же — о деве в платье. И они далеко не были лестными. Кто-то говорил о случившемся как о шутке про утопленников. Кто-то сообщал о возможном отсутствии отца в семье той девы. Кто-то о вероятной причине произошедшего в лице провальных отношений. И долгое время после звонка и долгожданного начала урока я не мог понять: это всё, что заслуживает человек после гибели? Эти нелестные разговоры сверстников, не понимающих, как это на самом деле тяжко?
Прерывая мои мысли о прошлом, дверь в магазин вновь открывается. Это гитаристка, запыхаясь, добежала обратно. Как она и говорила, прошло десять минут. Её руки держат комиксы. Она проходит через всё помещение ко мне и кладёт стопку на прилавок. Ещё немного силы, и наверное стекло прилавка не выдержало.
— Всё…! — говорит, жадно вдыхая воздух. — Я каждый уголок обыскала.
— Молодец, — отвечаю.
Я просто беру комиксы и кладу их на полку в подсобке. Пускай они разберутся куда их класть.
— Я пойду покурю… — говорит гитаристка, двигаясь по направлению к выходу.
— Теперь у тебя есть сигареты, да? — спрашиваю.
Она лишь улыбается в ответ и исчезает за дверью.
Я поднимаюсь со стула, выхожу из-за прилавка и оглядываю помещение прощальным взглядом. Пять лет подработок. Деньги, на которые я купил себе старую установку и обновил её. Люди, которые с радостными улыбками приходили, чтобы купить новый комикс. Я даже и не знаю, что лучше. Рука щёлкает выключатель, гаснет свет. Я выхожу на улицу и закрываю за собой дверь, оставив ключ в тайном уголке.
Как она и говорила, гитаристка стоит рядом со входом и дымит как паровоз. Судя по расслабленному профилю, она вошла в состояние кайфа. Я тянусь к сигарете и выхватываю её. Она открывает глаза лишь когда понимает, что в пальцах ничего нет, а губы пытаются соснуть лишь воздуха.
— Эй, — говорит, оглянувшись.
— Что? Жалко, что ли? — повторяю, улыбаясь.
Она стонет недовольно, лезет в карман за ещё одной сигаретой и закуривает. Так мы и стоим, по обе стороны входа в магазин комиксов, курим сигареты. Я делаю всё возможное, чтобы завершить перекур вместе с ней, однако моя сигарета всё же кончается быстрее, и мне приходится отщёлкивать фильтр на проезжую часть.