- -
- 100%
- +
Но наступила тишина. И мы все его услышали. И этот звон — последнее, что остаётся от нашей группы, которая скоро канет в лету.
Вглядываясь в небо, я вспоминаю с чего началась репетиция. С их удивления, оттого что я побрился и отрезал свои длинные до плеч локоны волос, уложив их в более-менее приличную причёску. Они всегда видели меня с этой взрослой щетиной, с этими сальными, неухоженными волосами, в этом прикиде, — и в итоге из меня выходил карикатурный панк, только чуть постарше чем нужно.
Конечно, мне самому не хотелось расставаться с этим видом. Однако осознание того, что меня, этого балбеса без признака осознания ближайшего будущего, приняли в этот слегка захудалый колледж, заставило меня в следующие дни осознать, как сильно я поменялся, как сильно я отдалился от того пятнадцатилетнего «я», который до последнего верил, что ему ничего не поможет.
Вот такие моменты осознания чего-то, что очень скоро войдёт и переломает твою жизнь, они чудодейственные. Мозг не знает, что делать с этой информацией, с этим приближающимся событием, и начинает рыться до корней. Люди буквально превращаются на глазах в тех, в кого они не верили, что превратятся хоть когда-нибудь. Многие привычки, многие хобби, даже некоторые основополагающие для их персоны действия просто бросаются, уходят и ломаются под тяжким давлением будущего. В конце концов, сам этот человек смотрит на себя в зеркало и удивляется не тому, что он так поменялся, а тому, что от прежнего него за пару недель просто ничего не осталось.
Так и со мной. В начале августа я получил известие оттуда, откуда я не ждал — меня, с моими баллами, моей внешностью и характером, приняли в колледж. Я перечитал эту новость раз пять. Я не мог понять, кто надо мной решил так подшутить? С каждым перечитыванием мысль о шутке надо мной исчезала, однако лучше от этого не становилось. То есть… моя нынешняя жизнь всё?
Последующие две недели я провёл как будто в бреду. Не то чтобы я начал себя прям усовершенствовать как киборга, нет — ничего из того, что мне стоило бы сделать ряди улучшения себя, за те две недели не сделать. Те мероприятия нужно было начинать ещё ого-го сколько времени назад. Я занимался лишь одной доступной вещью, — приведением себя в порядок, как внутри, так и снаружи, — и как итог я выглядел чуть более чем уважаемо. Комнату я оставил как есть, ибо желал сохранить её как монумент себе прошлому.
Мои родители не могли не заметить и прокомментировали мои изменения во внешности и характере. Это произошло уже под конец этой неожиданной волны изменений. Я сначала их не понял и глянул на себя в зеркало — и тогда-то повязку с моих глаз сняли. Я увидел не себя в отражении, а кого-то другого. В крайнем случае, я увидел себя того, кто не связался с гитаристкой и басистом, и другими «со-вредителями» (как любили называть нас наши родители). Это был не я. Не тот я, который застрял в подростковом бунте, научившись хотя бы направлять его в нужное русло. Это был… перспективный молодой человек.
Как наркоман, увидевший всю подноготную своего «сгущенного блаженства» в лице помершей подруги, и сумевший преодолеть адские ступени наверх, из-под полы аддикции. Вот как выглядел тот человек, которого я увидел в зеркале. Тот человек, которым стал я.
Последнее что осталось от прошлого меня — способность умалчивать о всяком. Сколько себя помню, я умалчивал обо всём. О том, что у меня украли мою игрушку. О том, что мою тетрадь порвали. О том, что поссорился с родителями. И до нынешних пор — о том, что я скоро покину этот городок чтобы стать человеком.
Я пару раз моргнул, чтобы вернуть себя в реальность. Мои глаза немного колет от того, как долго я смотрел на яркое небо, а руки ноют от усталости, но я приказываю себя держать гитаристку столько, сколько это потребуется. Я даже не услышал её плача. Я уверен, она улыбалась.
Солнце проникало хитрым вором в комнату, пригревая волосы на голове. Это неприятное тепло удочкой выудило меня из мира сновидений, неприятно вернув в реальность. Одной рукой потирая глаза, поднимаю другую, дабы взглянуть на время. На часах: 6:02. Внутренний будильник сработал как надо.
С приходом сознания приходит и физическая лёгкость, но не в плане внутрителесной свободы, а отсутствия груза, лежавшего на мне часами ранее. Я опускаю взор до ног. Её нет. Гитаристка испарилась в ночи после нашего акта любви и глупости, оставив лишь смутное ощущение недосказанности, от которого горчит в горле.
Я отбрасываю от себя одеяло и поднимаю тело над уровнем кровати. Голые стопы опускаются на ковёр, утопая в нём. В комнате свежо и… чисто. Стол очищен от бумаг, одежда сложена в контейнер для стирки, а воздух пахнет ободряюще. Исчезнув, она забрала за собой ещё и бардак, который я хотел сохранить как дань памяти прошлому себе. На секунду может даже показаться, что как будто её и не было той ночью, а это я скрестил воспоминания в своей уставшей голове.
Я поднимаюсь, нахожу свои рваные джинсы и рубашку поло, услужливо оставленные на стуле, и выхожу с ними из комнаты. Спустившись вниз, встречаю родителей, вместе завтракающих за столом, ожидая лишь меня. В любой иной день, первым бы пошёл отец, а мать задержалась — иные часы работы, что сказать. Я прохожу мимо, в ванную, где принимаю быстрый душ, чтобы смыть с себя след прошлой ночи. Мною двигало не желание забыть, а наоборот — желание запомнить это как можно сильнее, чтобы душ смыл лишь пот, а не воспоминания.
Свежий, опрятный и чистый, я выхожу из душа и присоединяюсь к завтраку, сварганив себе пару бутербродов и кружку слишком уж сладкого кофе. Родители сохраняют молчание, как и я, просто поедая свой завтрак. Всякие слова, что можно было сказать, уже были давным-давно сказаны, и сейчас были попросту неуместны. Каждый из нас знает, что у нас на умах, и нет причины произносить это вслух.
После завтрака, мы все идём к парадной двери. Они наблюдают, как их единственный сын надевает кроссовки и берёт чемодан. По очереди, сначала мать, а потом отец, они обнимают меня, пытаясь оставить свои объятья в моей памяти. Но по итогу я запомню лишь их усталые, но вечно любящие улыбки, желающие мне лишь удачи. Прощаясь с ними как минимум на полгода, я открываю дверь и выхожу из дома.
По пути к станции, я думаю о прошлом. О восемнадцати лет моей жизни. О десяти лет, проведённых с гитаристкой и басистом. О пяти лет за стеклянным прилавком магазина комиксов. Об одном единственном годе существования нашей группы. О той девушке в лёгком платье. О «плачущем» парке. О моих недавних изменениях. О моей ночи с гитаристкой.
Даже как-то глупо получается, оставлять этот город позади, но что поделать? Рука была протянута, и щупалец Столицы взял её, подав вместе с ней возможность заявить о себе. Всё было сделано в пользу этого решения, и попытаться отказаться от него сейчас просто невозможно, а если и возможно, то уж точно бессмысленно. Отвернуться сейчас для меня значит остаться в прошлом, что не вернуть из картинки, потрёпанного негатива, улыбающегося вслед.
Вскоре, я добрёл до станции, и стоя в ожидании автобуса, я продолжаю вспоминать, в особенности вспоминать вчерашний день. Сейчас для меня он стал некоторым прологом для нового этапа моей жизни, для моей «новой игры+». И это радует. Меня радует что я смог обернуть себя вспять и поменяться ради лучшего, превратить прошлое не в клетку стагнации, а в ступень, на которой я стою и от которой вскоре оттолкнусь, чтобы двигаться дальше ввысь.
Когда на горизонте я видел приближающийся междугородник, а воспоминания в голове закончились, я вдруг услышал знакомый топот кроссовок. Я повернулся и… увидел гитаристку. Она бежала ко мне на всех порах. Остановившись в шаге от меня, она выдохнула с хрипом.
— Успела… — пробормотала она.
Я лишь улыбнулся.
— А где наш басист? — спрашиваю.
— Он сказал… что не может… и просит… прощения.
— Ну, прощаю, раз уж так.
Она поднимает на меня свои янтари и улыбается как можно шире. И ни мысли в них о том, что произошло той ночью. Видимо, мы оба понимали, что это зиждилось в нас, что мы оба этого хотели, и всё, что мы могли сказать сейчас, уже было сказано тогда. По крайней мере, именно в это я верю. Что-что, а ночь с тем, кто нашёл в моей памяти для себя место, кому было страшно остаться иллюзией красивого, беззаботного прошлого, было неожиданно.
Она протягивает что-то в своих руках. Кассета. Я беру её.
— Тебе не стоило… — говорю.
Она не ответила. Она даже не дала мне договорить. Улыбаясь, она подошла ближе и, покуда я был беззащитен, заставила мой мозг запомнить её раз и навсегда, своими губами прижавшись к моим. Вкус её поцелуя был так нежен, как розочка под покровом стекла в космической ночи. Затем, она отходит, улыбается и, ничего не говоря, уходит. Мне же больше ничего не оставалось, кроме как грузиться в автобус.
Уже в автобусе, примерно на полпути, я вытащил коробочку с кассетой и оглядел её. Явный самопал, но очень качественный, сделанный с душой, видно по яркому оформлению. Внутри коробочки лежит какой-то бумажный вкладыш. Я вытаскиваю кассету, нахожу свой плеер, вставляю его и включаю музыку, а затем беру эту записку читаю.
«Un jour je serai de retour près de toi»1
В ушах играет знакомые ритмы, а через пару секунд раздаётся голос. Её голос.
Я улыбаюсь, отворачивая взгляд к яркому небу.
Грайндкор
Тёмная, грязная, вонючая подсобка за сценой. В любой иной день она пустует, однако сегодня проводится концерт. Толстая стена не пропускает никакого возгласа со стороны бухнущей, как почка на ветке, толпы. Они уклеены постерами и исписаны маркером, въевшимся в текстуру — эдакий вызов из прошлого. Некоторые постеры и маркерные заметки остались от «знаменитостей».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
перевод — Однажды, я вернусь к тебе.