Лекарь "Приюта ненужных жён"

Глава 11

Долго сидеть нам не дают.

Где-то за стеной раздаётся резкий металлический удар, будто по трубе бьют чем-то тяжёлым. Один раз, потом второй и третий.

Я вздрагиваю от неожиданности.

- Ужин, - коротко говорит Офелия, надевая чепец и поправляя номер на груди. От той женщины, что только что делилась со мной правилами выживания, не остаётся и следа. Лицо снова становится смиренным и спокойным, словно она совсем другой человек.

- Пошли. Если опоздаешь - останешься голодной, здесь никто не церемонится.

Мы выходим из барака вдвоём, смотря как люди принимаются стекаться в сторону длинного каменного здания с широкими дверьми - кухни. Женщины движутся молча, почти строем, словно их уже давно приучили ходить так. Кто-то кутается в накидки, кто-то прячет руки в рукава, но никто не разговаривает, и от этого становится жутко.

Только сейчас замечаю двух мужчин, прогуливающихся неподалёку. Они одеты в тёмную форму, руку держат на мечах, притороченных к бокам. На головах подобие беретов, лица бритые, волосы короткие. Один из них внезапно окликает кого-то и торопится в сторону. Второй остаётся на месте, лениво наблюдая, как женщины проходят мимо. Его взгляд скользит по рядам чёрных платьев, по металлическим номерам на груди, по опущенным лицам.

Машинально тоже смотрю туда, куда ушёл его товарищ.

Невысокая женщина лет пятидесяти не успела отойти от барака и теперь стоит, словно провинившаяся ученица. Стражник хватает её за локоть и резко разворачивает к себе. Какой-то диалог, и он вытягивает хлыст, а меня в спину кто-то толкает, чтобы не зевала, потому приходится отвернуться. Нетрудно догадаться, чем всё закончилось.

Внутри столовой отвратительный запах рыбы, дыма и чего-то кислого.

- Живее, - рявкает надзирательница в проходе, и толпа ускоряется.

Длинные деревянные столы тянутся рядами, лавки стоят так близко, что между ними едва можно пройти. Под потолком горят магические шары, но света всё равно мало, он тусклый и желтоватый, может затем, чтобы нельзя было рассмотреть чего-то лишнего в еде.

Людей здесь много, кажется, около сотни, может полутора. Почти все в чёрных барачных платьях. Лица разные: молодые, старые, уставшие, потухшие. У одной женщины выбит передний зуб, у другой через всю щёку тянется старый шрам, у третьей перевязан глаз.

Мы становимся в колонну, ожидая свою порцию. В конце длинного стола две работницы в сером разливают ужин по металлическим мискам. Рядом стоит надзирательница и внимательно следит, чтобы никто не взял лишнего.

Когда подходит наша очередь, мне в руки суют тяжёлую миску. Можно не смотреть, я знаю, что там рыба. Серые куски плавают в мутной воде, похожей на слабый бульон. Кожа на них местами слезла, а там, где осталась, покрыта белёсыми пятнами. В некоторых кусках торчат тонкие кости.

От миски поднимается резкий запах тины, будто эту рыбу вытащили из болота и забыли на солнце.

Скорее убираюсь, чтобы не стошнило на людей, потому что есть такое выше моих сил. Желудок сводит от голода, но горло сжимается судорогой.

Офелия растворилась в сотне похожих, потому сажусь на свободное место, делая вид, что намерена есть. Она говорила не выделяться, что ж, буду стараться.

Помимо рыбы есть подобие чая и кусок хлеба, будто его нарочно держали на воздухе не накрытым, чтобы он быстрее зачерствел. Женщина рядом ломает хлеб и спокойно опускает его в мутный бульон.

Боги, пусть я проснусь, это выше моих сил.

Ложки быстро летают над тарелками, а несколько женщин в сером ходят и следят за трапезой.

- Так-так-так, - внезапно раздаётся голос над ухом, - кажется, у нас тут новенькая, что ещё не привыкла к чудесному ужину, - голос-издёвка. – ЕШЬ! – командует она, а неугодницы будто не замечают ничего вокруг, смотря лишь в свои тарелки. Нахожу Офелию, кивком головы она подсказывает, что есть всё же придётся.

- ЕШЬ!

- Спасибо, я не… - начинаю, но тут же моё плечо дёргают назад, и рядом сидящие женщины теснят соседей, понимая, чем всё закончится. Они знают наверняка, я – нет.

- Что мы делаем с КОРОЛЕВАМИ? – издевается надсмотрщица, кривя улыбку. – Не вкусно тебе? – на мгновение кажется, будто ей меня жаль, но я тут же понимаю, что для неё это развлечение. – Сейчас узнаешь, что бывает с такими.

Надсмотрщица вырывает миску у меня из рук так резко, что мутная жидкость выплёскивается через край, попадая на мою одежду.

- Не вкусно? - почти ласково повторяет она.

Вокруг всё так же звенят ложки, в радиусе полуметра от меня никого, и никто не смотрит, никто не вмешивается. Сердце проваливается в желудок. Смотрю, как мучительница поднимает тарелку, переворачивая её, и холодная, вонючая жижа обрушивается на волосы, лицо, плечи. Рыбные куски скользят по шее и падают на платье, один застревает за воротом.

Запах тины ударяет в нос так резко, что у меня темнеет в глазах. Бульон стекает по вискам, по щекам, по подбородку, капает на пол.

- Вот и поела, - удовлетворённо говорит надсмотрщица.

Она наклоняется ближе, чтобы я точно услышала:

- Здесь не место для тех, кто морщит нос.

Миска глухо падает на стол, а я больше не могу сдерживаться, и меня выворачивает на чистое серое платье и холёную рожу напротив.

________________________

Хотите узнать, как дела у других попаданок-лекарей - заглядывайте к

Оксане Лаврентьевой в книгуСтроптивая попаданка. Жена окаянного графа

Попала в тело крепостной красавицы? Стану повитухой и выживу! Но у кровавого барина с разбитым сердцем на меня другие планы…

https://litnet.com/shrt/6aql

Глава 12

Первую ночь в приюте я провожу в дисциплинарном корпусе: в вони, холоде и унижении.

Меня уводят сразу после столовой, так и не позволив выпить хотя бы подобие чая. На хлеб тоже рассчитывать не пришлось. Просто взяли под руки и потянули за собой после криков надсмотрщицы, которая пришла в негодование от моего поступка.

Идём в сторону того самого вытянутого каменного здания, которое называют «Дисциплинарным корпусом». Вблизи оно выглядит ещё хуже: тёмный камень, почти чёрный, будто пропитанный влагой и чем-то ещё, узкие окна шириной сантиметров по десять, будто говорят о том, что дневной свет тоже следует заслужить. Тяжёлая дверь с железными полосами, покрытая царапинами снаружи и проклятиями изнутри, я уверена, что всё именно так, потому что нельзя любить это место.

Внутри холодно, слишком холодно для содержания людей. Где-то капает вода, в ноздри бьёт запах сырости и крыс. У бабушки в сарае жили последние, потому я запомнила этот запах. Пол каменный, неровный, то и дело запинаюсь о выступающие камни, пусть и отполированные сотнями женских ботинок, но от этого не сравнявшимися друг с другом по высоте.

Шаги гулко отдаются, и этот звук будто множится, возвращаясь эхом.

- Сюда, - командует работница корпуса, которая точно знает, что следует делать с такими как я, после того как ей объяснили суть. Меня толкают к одной из дверей, которая открывается с тяжёлым скрипом.

Комната, если это можно так назвать, крошечная. Каменный короб без кровати и стула. Пол, на котором тонкий соломенный тюфяк, и ведро в углу, назначение которого понимаешь сразу по характерному «аромату».

Свет лишь от магического шара, что держит в руках провожатая. Узкая щель окна под потолком не способна рассеивать заходящее солнце, и как только меня толкают внутрь, оказываюсь в кромешной тьме, потому что дверь тут же захлопывается, и шаги удаляются.

Стою несколько секунд, не двигаясь, в надежде, что за мной вернутся. Потому что нельзя наказывать человека за слабый желудок, ведь я сделала это не нарочно. Но, кажется, здесь всем плевать на такие мелочи. Не удивлюсь, если персонал в этом месте питается людскими страданиями.

Комната заполняется отвратительным запахом рыбы, ведь ни помыться, ни переодеться мне не дали. Не знаю, что здесь большее испытание: ледяная тюрьма, отсутствие кровати, голод, терзающий внутренности, или же омерзение к тряпкам, что надеты на мне. И ведь снять не могу – замёрзну.

Главное, успокоиться. Хотя бы попытаться и представить, что это всё плохой сон.

Медленно опускаюсь на пол, нащупывая тюфяк. Холод мгновенно пробирается сквозь платье, и я шарю в поисках одеяла или пледа. Хотя бы в этом не отказали неугодницам.

Волосы липнут к лицу, шее и спине. Платье влажное, тяжёлое, холодное. Интересно, какие указания выданы касательно каждой из нас? Мы, как ненужный мусор, с которым здесь вольны поступить, как вздумается? И никакого отчёта, ничего?

Отец. Может, он узнает, что меня отослали сюда, и сжалится? Приедет, заберёт, если я не нужна мужу, может он всё же позаботиться обо мне? Надо узнать, есть ли возможность отослать письмо. Да, так и следует сделать. Я сама напишу ему, расскажу, что со мной случилось. Или же у него самого проблемы, потому что Ваэль мог так просто подлога не оставить?

Вспоминаю лицо сестры и своего жениха. Ненавижу, как же я их ненавижу за то, что они со мной сделали.

Касаюсь волос, пальцы тут же становятся скользкими. Меня снова мутит, но желудок пуст. Сглатываю и отворачиваюсь, только от себя не сбежать.

Прислушиваюсь. Очень тихо, как в склепе, если не считать мерного капанья воды. Воображение тут же рисует мертвецов, нечисть, монстров, и я кутаюсь в слишком тонкое для такого холода одеяло, пытаясь заглушить страх и горечь. Я видела монстров, и у них человеческие лица.

Запах не уходит. Он въедается в кожу, в волосы, в мысли, и в какой-то момент начинаю плакать. Впервые за два года, как я здесь, плачу: от унижения, усталости и бессилия, от того, что меня сломали в первый же день, и от того, что это только начало.

Сплю отвратительно, если это можно назвать сном. То и дело сознание выбрасывает из дрёмы, потому что холод не даёт расслабиться.

Наутро дверь открывается.

- Встать! - звучит голос.

Поднимаюсь не сразу. Ноги затекли, тело будто чужое.

- Живо!

Меня снова хватают за локоть и выводят в коридор.

- Осознала, за что здесь?

- Да.

Отвечаю согласием, хотя совершенно не согласна, но здесь прав тот, кто сильнее. Увы, это не я.

- Да, лана Боза, - поднимает она мой подбородок тонким хлыстом, уча, как следует говорить. – Новенькая? – с интересом всматривается в моё лицо.

- Да, лана Боза.

- Капитан Цапс её уже видел? – теперь вопрос кому-то другому, но отчего-то он мне не нравится.

- Нет, лана, - отзывается седовласая. – С вечера он отбыл в столицу, но пока не возвращался.

- Вот как? – приподнимает она бровь, принюхиваясь. - От неё смердит, отправьте в помывочную, а потом к капитану в спальню, он любит блондинок.

Испуганно распахиваю глаза. Что она сказала? В спальню?

_______________________________________

История набирает обороты, напоминаю, что это лишь первые дни, в которые мы знакомимся с особенностями приюта, так что свет в конце тоннеля обязательно будет. А пока

Хочу представить новинку нашего литмоба

Валентин Денисов - "Подменный генерал для врача-попаданки"

Даже самая страшная правда не может оказаться сильнее настоящих чувств

https://litnet.com/shrt/5dlw

Глава 13

Только что я осознала, что мужчины в приюте не только для охраны. Здесь творятся вещи, от которых волосы на голове поднимаются по стойке смирно.

В спальню к капитану?

- Пошла, - толкает меня в плечо седовласая. Я спотыкаюсь, но иду, разве у меня есть выбор?

Ноги сами делают шаги, хотя внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Сегодня же сбегу отсюда, как только в мою сторону не будут смотреть. Ночью, этой же ночью, и плевать, что будет дальше.

Мы выходим из дисциплинарного корпуса, и утренний воздух кажется слишком свежим после той каменной тьмы. Щурюсь от света, потому что глаза привыкли к полумраку, и почти не слышу, что мне говорят. Только одно стучит в голове: спальня. Конечно, я была с мужчинами, но не в этом мире. Тело невинно, и не для того хранило целомудренность, чтобы какой-то мерзавец опорочил честь эрданы.

Глаза высматривают камень или что-то острое для защиты, внутри кипит ненависть, и даже холод не так страшен. Я не привыкла пользоваться скальпелем, терапевту это ни к чему, и никогда не причиняла вред человеку. Но сейчас обстоятельства диктуют условия, и мне придётся меняться. Пусть только тронет меня, и я…

- Чего застыла? – снова шпыняют в спину.

Меня провожают до помывочной. Редкие женщины торопливо проходят мимо, опустив головы. Вдалеке, у стены, стоят несколько стражников. Они о чём-то переговариваются, один смеётся коротко, грубо. До меня долетают обрывки слов, смысла не улавливаю, но одно понятно: они здесь не только ради охраны.

В помывочной меня оставляют с другой женщиной – коренастой и пышнотелой с приятным лицом, и дают задание отвести после в домик капитана, и та спокойно кивает.

Её тёмные волосы собраны в тугой узел, лицо усталое, но взгляд живой.

- Иди за мной, - не командует, а просит, и я колеблюсь всего на секунду, а потом отправляюсь следом. Оказываемся в узкой комнате с вёдрами и тряпками, старыми тазами и щётками.

Женщина быстро оглядывается, будто проверяет, нет ли кого поблизости, а потом запирает дверь и достаёт из кармана свёрток.

- Только быстрее, - просит меня, откидывая тряпицу и протягивая хлеб и кусок сыра.

СЫР? Я не сплю?

В этом ужасном месте она кажется каким-то чудом, словно априори не может быть здесь чего-то доброго. Что происходит?

- Каждая из нас была на твоём месте, - говорит, вкладывая в ладонь пищу. – Первые дни самые ужасные, и, если рядом не окажется друга, каждый может сломаться. Я видела тебя вчера, знала, что утром приведут сюда, что еды так и не дадут. Я знаю это, как каждая, кто вынуждена здесь жить. У нас отняли всё: любовь, честь, право на свободу выбора и слова, право на материнство. Единственное, что осталось – возможность оставаться человеком, и я не готова отдать ещё и её. Ты ты должна быть сильной, моя девочка, - её голос звучит ласково и по-матерински. - Ешь, - напоминает, что в моей руке еда, и я откусываю мягкий свежеиспечённый хлеб, понимая, что такое не дают простым неугодницам. Что если она меня проверяет?

Замираю с откушенным куском, когда хлопает дверь.

- 956, - зовёт кто-то, и она прикладывает палец к своим губам, призывая мне молчать.

- Иду! - отвечает громче. – Вернусь через две минуты, - шёпотом, и тут же испаряется.

Дверь закрывается, я остаюсь одна с непредвиденным угощением и мыслями: как давно она тут? Если мой номер 100 113, но для удобства убирают первые три цифры, а её 956, получается, что она 99 956. Пытаюсь высчитать, сколько между нами человек, и прихожу в ужас.

157!

156 неугодниц и годы проживания здесь.

Неподалёку звучат голоса, а я быстро жую, стараясь успеть к моменту её возвращения. Ем без манер, которые прививают местным знатным дамам, без пауз, забыв обо всём.

Хлеб мягкий, тёплый, с хрустящей корочкой, будто только из печи. Он буквально тает во рту, и я на секунду закрываю глаза, наслаждаясь коротким мгновением счастья. Думала ли я, что в моей жизни будет что-то подобное? Никогда. Но теперь рада и краюхе.

Сыр солёный, плотный, настоящий. Не та дрянь, что выдают здесь, и я быстро съедаю всё до крошки. Собираю с ладони остатки, чтобы не оставить ни грамма. И только сейчас в голове всплывает мысль: а если еда отравлена?

Замираю, прислушиваясь к себе. Сердце бьётся чуть быстрее обычного, желудок не так сильно ноет, получив порцию пищи, в жар не бросает и не тошнит. Пока всё в норме.

Дверь открывается, и я резко выпрямляюсь. 956 окидывает меня взглядом, убеждаясь, что всё съела, и зовёт:

- Пошли.

На этот раз ведёт меня уже вглубь помывочной, где я была вчера. Плеск воды подсказывает о том, что я тут не одна. Здороваюсь, но на меня косится какая-то неугодница.

- Здесь не принято, - напоминает 956, и мы входим внутрь.

Наверное, женщины работают здесь сменами, потому что вчера были совсем другие.

- У тебя двадцать минут до прихода благонравных.

Поскольку смотрю на неё непонимающе, она продолжает, помогая расстёгивать мне платье.

- Те, кто живут в третьем доме. Они моются отдельно, как раз сегодня. Воду я нагрела, сейчас тебя ототрём и уходи, чтобы не попадаться им на глаза.

956 приносит ведро с тёплой водой, помогая мне хорошенько промыть волосы. На них уходит много воды, но она не скупится, рассказывая мне о самых опасных женщинах приюта среди неугодниц, и я начинаю ей доверять.

- Ничего-ничего, - внимательно высматривает остатки рыбы в моих волосах, - однажды это закончится. Для кого-то уходом в Великий круг, для кого-то крахом приюта, но я уверена, что всё изменится. Одна из нас видела это.

- Видела?

956 в который раз смывает пену с моих волос, а затем протягивает шумку.

- Иногда у неё случаются видения, но она не может их контролировать. Только об этом не стоит рассказывать всем.

- Но вы же мне говорите.

Она горько кивает.

- Нам осталось только надеяться, больше ничего.

__________________________________

Хотите узнать, как дела у других попаданок-лекарей - заглядывайте к

Наталье Шевцовойв книгу

"Лекарка и Статский советник, или Что бы ты делал без бабы Вари""

Вместо пенициллина - мох, вместо наркоза - самогон, вместо истерики - стальные нервы и железная хватка. Попаданка-хирург в теле нежной княжны научит всех мыть руки!

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ

https://litnet.com/shrt/zmba

Визуалы работниц "Дома послушания"

А вот так выглядят надсмотрщицы приюта.

Перед вами Лана Веридия Краст - правая рука начальницы приюта

А это Лана Хермана Уи, нагайна, ведущая учёт в приюте

Совсем скоро в истории появится герой с тайной. Тем, кто любит интригу до конца, советую просто подождать и продолжать читать именно эту книгу. Всё обязательно откроется, но ближе к концу. Тем, кому нравится знать с самого начала, что происходит наверняка, - советую другую свою историю, потому что персонаж придёт именно оттуда с определённой целью.

Так что выбирайте сами, в каком вы лагере)))

Книга скоро завершится. Приятного чтения

Из-за вражды кланов появляется разлом. Мариуса подозревают в смерти брата Анники, отец погибает следом. Анника должна стать женой врага, чтобы родить наследника, который спасёт империю.

Противостояние, ненависть, любовь и очень много тайн...

Но так ли виноват Мариус, как желает всем показать?

https://litnet.com/shrt/Ewhg

Глава 14

- Можешь рассказать про капитана? - тихо спрашиваю 956, чтобы понимать, к чему готовиться.

- Он, - женщина подбирает слова, - не самый худший вариант. Если понравишься - ждут послабления: еда лучше, барак другой, прогулки, вещи. И тут палка о двух концах, потому что парочка Благонравных отгоняют от него любую, кто посмеет прийти больше одного раза в его комнату. Так что решай сама, что для тебя важнее. Только уж сильно придётся стараться, он слишком быстро теряет интерес к женщинам, а если обозлится, то станет придираться за любую мелочь. Любит покорных, тех, кто не спорит. Кто не смотрит в глаза слишком долго, кто не пытается быть смелее, чем есть. Потому лучше не провоцируй, не дерзи, не пытайся ударить или сбежать прямо там.

956 словно озвучивает мои мысли, и в который раз кажется, что в приюте умеют забираться в голову.

- Здесь не побеждают сразу, 113, - добавляет она. - Здесь выживают по кусочкам. И ещё…

Позади раздаётся шум, и 956 подскакивает, спеша встретить пришедших. А я быстро смываю пену и вытираюсь выданным полотенцем. Но только берусь за платье, оставленное для меня, как одна за одной входят женщины.

Первую узнаю сразу по описанию, которое дала 956, потому что на её лице уродливый шрам от уха до уголка губы. Это 943, Тень башни – придворная магичка, обвинённая в покушении на мужа-лорда. Холодная и расчётливая, которая знает много имперских тайн. Ходят слуги, что магия у неё осталась, и надсмотрщицы закрывают на это глаза.

Вторая – крупная, с сильными руками и волевым взглядом, скорее всего, 23 – Кровавая Мирель, бывшая жена генерала, которая однажды убила трёх солдат. Многие в приюте боятся смотреть в её сторону, потому что она умеет отстаивать свои позиции. Чуть ли не единственная, кто не склоняет головы перед Мадроной.

И третья – черноволосая, красивая, почти не заметная, прозванная Змеёй и имеющая номер 34. Была любовницей высокопоставленного чиновника. Её обвинили в отравлении пяти человек, и улыбка, что слишком обезоруживает, подсказывает мне,что так оно и было.

Такое чувство, что все неугодницы - преступницы, только это мужья придумывают им страшные легенды, чтобы закрыть здесь с чистой совестью. Любопытно, что придумал мой муж? Я пыталась его отравить или убила кого-то?

Женщины не просто входят, а занимают собой пространство, с интересом глядя в мою сторону, будто пытаются запомнить каждую родинку на моём теле. Воздух в тесной помывочной становится тяжелее, а я, пытаясь не выдать волнения, натягиваю на себя платье. Стоять под тройкой хищных взглядов такое себе удовольствие.

Тень внимательно оценивает моё лицо, задерживается на глазах, потом ниже на шее, ключицах, словно что-то проверяет. В её взгляде нет ни любопытства, ни злобы, только холодный расчёт.