Лекарь "Приюта ненужных жён"

Глава 20

Мы выходим из столовой вместе с потоком, который распадается на неравные массы, перетекая в разные корпуса. Нас закрепляют за черноволосой высокой девушкой, которая служит проводником. Дорога знакома лишь отчасти, но вскоре становится ясно, куда нас ведут.

Прачечная.

Здание ниже остальных, вытянутое, с узкими окнами, из которых валит пар. Уже у входа слышен шум воды, глухие удары, шорох ткани и чей-то приглушённый кашель.

Дверь распахивается, и в лицо ударяет влажный жар. Внутри совсем другой мир: тяжёлый, мокрый, душный.

Ряды деревянных корыт, наполненных мутной водой. Женщины стоят по локоть в пене, склонившись над тканями, трут, полощут, выжимают. Руки красные, распухшие, у некоторых кожа уже треснула до крови, хотя удивительно, что здесь не используют бытовые артефакты, словно неугодницы настолько наказаны, что их участь нельзя облегчать.

В углу - котлы с кипятком, откуда поднимается густой пар. Запах мыла, грязи и пота смешивается в один сплошной ком, который, кажется, закатывает в себя и тебя саму.

- Новенькие? – интересуется женщина в сером, и, не дожидаясь ответа, продолжает. - Работать будете здесь до вечера.

Офелия кивает, я тоже. Нас подводят к свободному корыту.

- Быстро учитесь, - добавляет она и уходит, а я удивлена, что нас даже не спросили о том, в чём мы можем быть более полезными.

- Все начинают с прачечной, - успевает шепнуть Офелия. Ну теперь хотя бы ясно.

- А почему здесь не используют артефакты? – успеваю спросить.

- Это дорого, и к тому же, неугодницы должны понимать, как тяжело доставался хлеб, которым их кормили мужья.

- Разговоры! – прикрикивают на нас, и Офелия замолкает до самого вечера.

Руки быстро привыкают к однообразным движениям, но кожа - нет. К концу дня пальцы саднят, будто их ободрали до мяса, плечи ноют, спина гудит от постоянного наклона. Пар въедается в волосы, в кожу, в мысли. И когда нас наконец выпускают, кажется, что я сама стала частью этой грязной воды.

Ночь проходит быстрее, чем первая. Я засыпаю почти сразу, едва касаясь жёсткого матраса, и мне совершенно ничего не снится.

На следующий день нас распределяют иначе.

- Вы двое, - кивает надсмотрщица в нашу сторону, - на кухню.

Кухня оказывается не лучше прачечной, просто иная. Там жар не влажный, а сухой, тяжёлый. Огромные котлы, запах варева, гарь, жир, крики. Здесь не стирают - здесь рубят, чистят, носят.

Мне вручают нож и мешок с корнеплодами.

- Чистить. Быстро.

Сажусь на низкую скамью, беру первый овощ. Нож тупой, кожа плотная. Руки после вчерашнего плохо слушаются, но выбора нет. Рядом молча и сосредоточенно работает Офелия. Время от времени бросает на меня короткие взгляды, будто ей что-то не нравится.

- Не режь глубоко, - тихо говорит, не поднимая головы. - Снимай только кожуру, иначе заставят есть отходы.

Прислушиваюсь к совету, принимаясь делать, как следует.

День тянется медленно. Я привыкаю к ритму: чистить, складывать, снова чистить. Иногда приходится таскать вёдра, иногда - мешать в котлах длинными деревянными лопатами. К ужину руки уже не чувствуют боли, только тяжесть. И ночью снова сплю без задних ног.

Наутро привозят новую девушку. Отчётливо помню, как несколько дней назад я скользила взглядом по постройкам, не зная, что меня ждёт впереди. Я здесь всего четвёртый день, а такое чувство, что год прошёл, и я поняла порядки ужасного места.

Девушка заплакана. То ли переживает, что муж её предал, то ли оплакивает свою судьбу. Как бы то ни было, помочь я ей могу лишь советом, и, если будет такая возможность, помогу.

У барака меня вылавливает страж, и я с грустью смотрю, как остальные идут в столовую. Конечно, еда там отвратительная, но лучше такая, чем никакой.

- Я ничего не сделала, - возмущаюсь, и он смотрит на меня так грозно, что становится не по себе. В конечном итоге приводит меня к домику капитана. Неужели, нельзя сразу сказать, что от меня требуется? Язык бы отсох что ли?

Прислушиваюсь к себе: нет паники, испуга или отвращения, только настороженность и любопытство.

Страж тут же уходит, не дожидаясь, когда войду внутрь. Хотя куда мне бежать? Всё равно разыщут и накажут за непослушание.

- Входи, - доносится бархатный голос, когда стучусь в дверь.

Перепад температуры на улице и в доме заметен, и, как только переступаю порог, меня накрывает теплом, а в нос ударяют одуряющие пряные запахи, отчего неволь сглатываю слюну.

Замечаю на столе тарелку, на которой лежит мясо, хлеб и что-то вроде тушёных овощей, но стараюсь не пялиться.

- Вы звали, - оповещаю Цапса

- Да, войди и закрой дверь на засов!

Подчиняюсь отмечая, что запор не так-то просто открыть, а если сбегать, то и вовсе не выйдет сделать это быстро.

- Голодна?

- Да, - пожимаю плечами, стараясь не закричать: чертовски голодна.

- Ешь, - приглашает к столу, сам отправляясь на кровать, и я не знаю, как реагировать.

- Ешь, - повторяет он. - Это не приказ, - добавляет он. – Но если ты так и будешь стоять истуканом, то я стану приказывать.

Подхожу медленно, сажусь на край стула. Ноздри подрагивают от ароматного мясного духа. Желудок предательски сжимается. Я беру хлеб, откусываю. Вкус совсем другой, не как дают неугодницам.

Капитан наблюдает, молчит и не вмешивается, и под его взглядом давлюсь и принимаюсь кашлять.

- Запей из кружки, - советует, и я тут же делаю несколько больших глотков, слишком поздно понимая, что напиток крепкий.

Снова закашливаюсь, но теперь уже совершенно по другому поводу, а Цапс смеётся. Хватаюсь за горло, потому что кажется, что начинаю задыхаться.

Кажется, меня намерены отравить.

Глава 21

- Ты никогда не пробовала драконий янтарь? – улыбается Цапс, откидываясь на кровати. – Дыши спокойнее, сейчас пройдёт. У многих с непривычки перехватывает горло.

Действительно, становится лучше, и я кошусь на кружку. Гадость несусветная, предупреждать надо.

- Зачем я здесь? - всё же спрашиваю, смотря на капитана прямо.

- Так нужно, - спокойно отвечает он. – Лишь помни, - добавляет тише, - обсуждать нас с другими не следует. С этого момента ты станешь приходить сюда раз в два дня. Я буду кормить тебя, можешь спать в кровати, но не более часа. Затем уходишь, а если спросят, - скажешь, что ты была в моей постели, понятно? Не просто была…

Если честно, мне совершенно непонятно, но он не торопится объяснять.

Через десять минут чувствую приятную сытость, ещё через пять голова становится немного тяжёлой. Кажется, янтарь добрался до цели.

- Ляг, если хочешь, - приглашает к себе капитан, но я не двигаюсь с места.

Неужели, это всё нарочно, и он желал показаться добрым, чтобы всё равно получить своё? Да, я своенравна, он убедился в этом, и мне становится неприятно от его вероломства.

- Благодарю, здесь отлично.

- Твои родные знают, где ты?

Усмехаюсь горько. Родные стали чужими людьми в день, когда меня предали все трое.

- Даже если так, им всё равно, - отвечаю.

- Сирота?

- Отчего же, есть отец, который выдал меня насильно замуж вместо сестры, а та сбежала с моим женихом куда-то. Потом муж отнял магию, и вот я здесь. Чудесная история?

- Какая магия у тебя была?

- Я умела лечить, - теперь уже в моём голосе только обида. Смотрю на свои руки, которые когда-то были в силах снимать боль и затягивать небольшие раны. До великих целителей мне было далеко, но и этого хватало, чтобы помогать тем, кто действительно нуждался.

- Мне жаль.

Поднимаю голову, думая, что послышалось.

- Капитану стражи приюта жаль? Значит, всё, что говорят о вас здесь, - ложь? – подкидываю брови, а он хмурится, поднимаясь с места. Садится ко мне спиной и, опустив голову, смотрит куда-то в стену. – Простите, - тут же решаю сбавить обороты.

Нас прерывает стук в дверь, и на этот раз я благодарна тому, кто прервал. На пороге лейтенант, который явно не рад меня видеть.

- Юккас, можно тебя на пару слов? – приглашает его в соседнюю комнату, и оба скрываются там. Две секунды сижу, а потом бросаюсь к двери, прикладывая ухо, чтобы услышать. – Почему она снова здесь? – требует ответа Ардоз у капитана.

- Я позвал.

- Перефразирую вопрос, почему она не голая в твоей постели? Ты понимаешь, что ставишь под угрозу наши жизни?!

- Из-за того, что не тащу и без того испуганную девчонку в койку?

- Завтра, а может даже сегодня, её проверят камнем правды, и она всё расскажет. Как думаешь, о чём подумает Мадрона? Боги, Цапс, ты убиваешь меня.

- Сто тринадцатая знает, что ответить.

- Ты так наивен, мой друг. Камень нельзя обмануть, и, если ты намерен и дальше её приглашать…. Нет, не так. Уже поздно идти назад. У тебя есть сорок минут на всё. Потом мы должны явиться к начальнице приюта, у неё какое-то поручение.

- Ты хочешь, чтобы я взял её силой?

- Прикажи ей. Она подчинится. Любая подчиниться твоей воле!

- Нет.

- Вот что за упёртый баран мне достался? Это просто женщина, Цапс, жен-щи-на. Они привыкли к тому, чтобы ублажать мужчину в постели. Они рождены для этого!

Молчание, Юккас не отвечает.

- Тогда включи обаяние, - снова голос лейтенанта, - околдуй её, не знаю, опои, да я сам могу связать её для тебя или … Постой…

Доносятся шаги, и я испуганно отскакиваю вбок. Что будет, если они узнают, что я подслушивала? Ответ очевиден, здесь за каждую провинность слишком суровое наказание.

Первое, что попадается на глаза, - кровать. Как насмешка судьбы, но делать нечего, и я прыгаю сюда, надеясь притвориться спящей, потому что убежать к столу не успею – услышат и сразу поймут, что к чему. А так авось они сейчас же не начнут претворять свои желания в действия.

Боги, помогите.

Глава 22

Не вижу теперь, как открывается дверь, лишь слышу, и шаги приближаются, а я делаю вид, что уснула, хотя сердце вот-во выпрыгнет из груди. Мне так и видится со стороны, как дергается моё тело на кровати из-за бешеного ритма.

Лейтенант возвращается обратно, а я пытаюсь усмирить дыхание. Суть ясна.

Капитан сказал, что я могу уйти в любой момент. Почему бы не воспользоваться им прямо сейчас? Я не из тех женщин, что прыгают до потолка, когда мужчина положил на них глаз. С одной стороны, можно заручиться поддержкой капитана, с другой, меня от него воротит. Да, он совершенно не в моём вкусе, бр-р-р-р.

Есть лишь пара мгновений, чтобы решить, потому что они скоро выйдут, и я предпочитаю побег.

Быстро оказываюсь у выхода, дёргаю щеколду, а за ней дверь, и почти врезаюсь в стража, который был намерен постучать.

- Мне нужен капитан, - оповещает меня.

- Он у себя, - говорю, слетая со ступеней, но убежать далеко не удаётся. Едва успеваю спуститься, как дорогу преграждают две фигуры: Змея и Кровавая Мирель.

Они словно вырастают из-под земли, и я отшатываюсь, но поздно. Рука Змеи мгновенно оказывается у меня на запястье, пальцы впиваются так, что хочется вскрикнуть, ладонь Мирель ложится на рот грубо, без лишних церемоний.

- Тихо, - шипит она прямо в ухо.

- Я же тебя предупреждала, - продолжает Змея, и в её голосе нет ни капли злости, только холод. - Но ты решила, что умнее, и тебе закон не писан.

Пытаюсь вырваться, но у Мирель железная хватка. Меня тянут в сторону, прочь от дорожки, туда, где кусты густо разрослись у стены. Здесь меньше людей, почти никто не ходит.

Сердце бьётся где-то в горле. Я дёргаюсь сильнее, но это только злит их. Меня толкают вперёд, ветки цепляются за платье, царапают кожу. Наконец, мы все останавливаемся в небольшой яме, скрытой от посторонних глаз. Её я вижу впервые.

- Может, не стоит? - вдруг говорит Мирель, нахмурившись. – Ничего ужасного она не сделала, сама разбирайся со своим капитаном.

- Разве я спрашивала, когда тебе легла поперёк горла та девка? Нет, спокойно сделала то, что просили.

Пауза. И затем, чуть тише, но отчётливо:

- И потом, твоя лежит под холмом, а эта просто в лазарет отправится на ближайший месяц, а там её капитан и забудет.

У меня внутри всё холодеет, когда различаю, как Змея добывает что-то из притороченного к поясу кожаного мешка. Не вижу, что именно, вновь пытаюсь вырваться, слышу, как открылась дверь в домике Цапса, как ему докладывают, что Мадрона ожидает у себя. И вот теперь жалею, что не осталась, потому что сейчас впереди неизвестность.

Резкий укол в шею, кажется, это какая-то игла, и жжение, которое начинает усиливаться. Вздрагиваю, кручу головой, но дело уже сделано.

- Вот и всё, - почти шёпотом говорит Змея.

- Ты уверена, что она выживет? – Мирэль.

- Если даже нет, приют немного потеряет. Она слишком своевольна, скорее решится на побег, чем станет одной из нас. Веридия нам спасибо скажет.

Мир начинает подрагивать, звуки глохнут, лица расплываются, и только в этот момент меня отпускают, а я ощущаю, как по венам расползается что-то горячее. Имей я понятие, что это, могла бы предположить исход, но не теперь.

Тело падает на землю, как чужое. Мышцы мне перестали подчиняться полностью, но голова продолжает соображать.

Последнее, что вижу: как Змея выпрямляется, стряхивает с рук невидимую пыль и отворачивается, будто ничего не произошло. Они выбираются из ямы, а я касаюсь шеи, где пульсирует и набухает место.

Перед глазами пелена, хотя веки не опущены, и только что был день.

Накрывает паника, но кричать не в силах, словно горло перехватили жгутом. Потом отключается и слух, а следом за ним сознание.

Оно будто рассыпается на осколки, и каждый из них цепляется за что-то своё.

Я стою у окна в доме отца. Лёгкий ветер колышет занавески, и в комнате пахнет свежими, только что срезанными цветами. Пальцы скользят по лепесткам, и я улыбаюсь, сама не замечая этого.

- Ты опять с ними возишься? - раздаётся за спиной голос Люмуса.

Он стоит в дверях, прислонившись плечом к косяку. Всё тот же взгляд: внимательный, тёплый, будто видит меня насквозь и принимает.

- Они скоро завянут, если не позаботиться, - отвечаю, осторожно перебирая цветы.

- Ты лечишь даже растения, - усмехается он, подходя ближе. - Тогда что будет со мной, если я заболею?

- С тобой сложнее, - поднимаю на него взгляд. - Ты упрямый.

- Зато твой, - отвечает он тихо.

Картинка гаснет, следом приходит другая.

Сад. Уже вечер. Каменные дорожки ещё хранят тепло дня, а в воздухе звенят насекомые. Мы идём рядом, не касаясь друг друга, но между нами будто натянута невидимая нить.

- Я говорил с твоим отцом, - вдруг произносит Люмус.

Я замираю.

- И?

Он останавливается тоже, поворачивается ко мне. Взгляд серьёзный, но в глубине что-то светлое, почти мальчишеское.

- Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Слова падают между нами, и мир на мгновение замирает.

- Ты серьёзно? - шепчу, не веря.

- Более чем, - делает шаг ближе. - Я не хочу больше ждать ни дня.

Смеюсь тихо, глупо, счастливо, прикрывая рот ладонью.

- Я согласна, - отвечаю, и голос предательски дрожит, а мой жених забирает авансом поцелуй.

Новый вихрь.

Комната. Сестра сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит на меня так, будто знает что-то, чего не знаю я.

- Ты уверена? - спрашивает она.

- В чём?

- В нём.

Я хмурюсь, садясь рядом.

- Он хороший.

- Хорошие не всегда… - она запинается, подбирая слова. - Не всегда остаются такими.

- Ты его просто не знаешь, - качаю головой. - Он другой.

Сестра смотрит пристально, слишком внимательно.

- Надеюсь, - тихо говорит она. - Потому что ты слишком веришь людям.

- А ты - нет?

Она усмехается, отворачиваясь.

- Я верю, но не всем.

- Я буду счастлива, - упрямо произношу.

- Тогда это главное, - отвечает она, но в её голосе нет лёгкости.

Я тянусь к ней, обнимаю.

- Всё будет хорошо.

- Конечно, - шепчет она мне в волосы.

Но теперь я понимаю: тогда она уже знала.

Голоса тонут в густой, вязкой тьме. И в последний момент, прежде чем всё окончательно растворяется, сквозь пустоту проступает другое: тонкие линии. Сначала едва заметные, потом делающиеся ярче.

Они тянутся сквозь темноту, переплетаются, дрожат, словно живые, и когда одна из них касается меня, резко открываю глаза.

Надо мной серый потолок, а слева какие-то голоса. Чуть поворачиваю голову вбок, различая несколько кроватей. Осознаю, что это лазарет, только не сразу понимаю, почему женщина рядом опутана какими-то нитями. А когда она вслед за мной поворачивает голову, меня окатывает страхом. На меня смотрит Селестра – моя сбежавшая сестра.

Глава 23

Женщина смотрит на меня слишком внимательно и знакомо.

Я замираю, не в силах отвести взгляд. Сердце вдруг начинает биться чаще, глуше, тревожнее, будто что-то не так, но я ещё не понимаю, что именно.

Селестра?

Губы приоткрываются, но звук не выходит, женщина напротив тоже приоткрывает губы, повторяя каждое моё движение слишком точно и синхронно.

Медленно, с каким-то липким, нарастающим ужасом, я поднимаю руку, она - тоже. Пальцы дрожат, и у неё дрожат.

Это не она, это моё отражение в старом зеркале с потемневшей от времени рамой, но достаточно ясном, чтобы отразить правду. А мои глаза только сейчас различают это.

Смотрю на себя и не узнаю: лицо бледное, осунувшееся, глаза будто глубже, чем были, с тенью, которой раньше не существовало. Волосы спутаны, тусклые, но не это пугает.

Нити. Они повсюду. Сначала я думаю, что это бред, остатки сна, но моргаю, и они не исчезают, наоборот, становятся чётче.

Я вижу их так ясно, будто они - часть мира, которую я просто раньше не замечала: тонкие, светящиеся, переплетающиеся. Они проходят сквозь моё тело не по поверхности – внутри, как жилы или вены. Нет. Как провода!

Зелёные - мягкие, тёплые, словно живые. Они пульсируют едва заметно, тянутся от груди к рукам, к пальцам, к шее, опутывают голову.

Красные - резкие, яркие, будто раскалённые. Их меньше, но они плотнее, тяжелее. Они словно бьются, как сердце, но не в такт с моим.

Серые, их больше всего. Они тусклые, спутанные, будто мёртвые или пустые. Они обвивают остальные, стягивают, давят, словно душат меня изнутри. И золотые, их не сразу удаётся разглядеть, но они есть, разбегаются маленькой тонкой паутинкой в области сердца. Касаюсь грубой ткани на груди, ничего особенного, просто материал.

Зажмуриваюсь крепко, надеясь стряхнуть этот кошмар, а когда вновь открываю глаза, испуганно вздрагиваю. Надо мной стоит женщина.

Я не слышала, как она подошла. Просто в какой-то момент она уже здесь - слишком близко, почти нависает, заслоняя собой зеркало.

Худая до прозрачности, кожа натянута на скулы, будто вот-вот порвётся. Волосы - редкие, сбившиеся в серые пряди, свисают как попало. Глаза слишком большие для этого лица и слишком живые. И нити, опутывающие её нити.

Она смотрит прямо на меня и улыбается безумной улыбкой. Тянет руку: тонкую, с длинными, искривлёнными пальцами, касаясь моей щеки.

- 789, - окликают её, и женщина оглядывается. – Там твоя птица прилетела, иди кормить.

Женщина протягивает руки, в них опускается кусок хлеба, и как только она уходит, вижу другую женщину, противоположность той первой. Единственное, что их роднит – красные и серые нити.

Работница с круглым лицом, уложенными в улитку седыми волосами и небольшими добрыми глазами. Она смотрит на меня внимательно, но без той холодной отстранённости, к которой я уже успела привыкнуть.

- Она просто любит новеньких, - объясняет мне работница. – Ты скоро привыкнешь.

Её голос мягкий и нежный, не такой, как у остальных из приюта. И я бы решила, что уже покинула его стены, если бы не обращение по номеру и металлическая табличка синего цвета на её груди, на которой значится ЛС -17. Но что это значит – ума не приложу.

- Значит, очнулась, - подводит она итог. – Выспалась-то за пять дней?

- Пять дней? – округляю глаза. Неужели могло пройти столько времени?

Глава 24

Слова глухо отдаются в голове. Тело словно подтверждает это: слабость накатывает волной, мышцы ноют, будто меня били всё это время. Голова тяжёлая, но ясная, и ко всему прочему просыпаются мочевой пузырь и желудок.

- Мне нужно в туалет, - пытаюсь подняться, а она укладывает обратно и добывает из-под кровати металлический предмет, похожий на утку.

- Как слабость пройдёт – будешь сама ходить, а пока так.

Она помогает мне, её руки ласковые, а слова добрые, и я в который раз удивляюсь этой странной женщине.

- Что на мне? – спрашиваю, когда она намеревается уйти.

- Рубаха, - спокойно отвечает работница.

- Нет, - качаю головой и поднимаю руку, тыкая в грудь. - Это.

Палец касается кожи, но не добирается до нитей, только я продолжаю их видеть. На себе, на ней, на других женщинах, что находятся здесь. У кого-то зелёные, у кого-то серые, чёрные, красные. И от этого становится не по себе. Что они с нами сделали?

Женщина замирает и подходит ближе. Кладёт ладонь мне на лоб.

- Жара нет, - бормочет себе под нос задумчиво.

- Что это за нити? – спрашиваю прямо, напрягая глаза, и чувствую, как по губам течёт что-то тёплое. Провожу пальцами по лицу, отстраняя ладонь. Это тёмная густая кровь.