Мажор. Это фиаско, братан!

«Если я сейчас извинюсь, — подумала я, и кулаки в карманах сжались так, что ногти вонзились в ладони, — я стану одной из них. Я признаю, что их деньги дают им право оскорблять мою мать, а моё извинение — это просто налог на право дышать с ними одним воздухом».

— Настён, — мама сделала шаг ко мне.

— Борис Игоревич помог... Не ломай всё сейчас, прошу тебя... скажи это вслух, громко, чтобы все услышали.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен треску ломающегося льда.

— Что ты сказала? — переспросил Верещагин-старший, прищурившись.

Я подняла голову и посмотрела прямо в глаза отцу Матвея, который стоял с непроницаемым лицом, а затем перевела взгляд на родителей этих «золотых» деток.

— Я сказала — нет. Я не буду извиняться. За что? За то, что у меня хватило смелости не дать вашему сыну вытереть об меня ноги? Или за то, что я не стала молчать, когда ваша дочь нагло врала, глядя всем в глаза?

— Настя, — Борис повернулся ко мне. В его глазах уже не было тепла — только холодный расчет игрока, который буквально только что выиграл партию. — Извинись за то, что перешла черту. Один шаг навстречу — и мы забываем об этом цирке.

— Знаете что? — выкрикнула я, и мой голос сорвался на хрип. — Можете засунуть свои извинения куда-нибудь поглубже, например в задний проходной корпус!

Я увидела, как округлились глаза ректора, как побледнела мама, а Борис Игоревич покраснел.

— Пошли вы все на три советских буквы! — бросила я, чувствуя, как слезы ярости, которые я так долго сдерживала, всё же обжигают глаза. — Все вы!

Я развернулась, толкнула тяжелую дверь так, что она с грохотом ударилась о стену, и выбежала в коридор. Ступени, лестничные пролеты, золоченые перила — всё слилось в одну смазанную линию. Я бежала мимо ошеломленных студентов, мимо охраны, мимо всей этой роскоши, которая вдруг стала мне противна до тошноты.