Созерцательница

Два ангела и ключ от всех дверей

— Лиза… Лиза! — оттолкнув горничную ворвался в номер отец. Он выглядел так, будто только что подавился. – Ты с ума сошла!..

Замер на пороге спальни. Прикрыл глаза — то ли от наготы дочери, то ли от утреннего света. Сделал вид, что от света.

— Оденься, пожалуйста, — отвернулся. — Лиза, я понимаю, то, что на тебя свалилось, – это всё ужасно. Но как ты могла? Мы с Галей всю полицию на уши поставили! А ты в соседнем номере черт знает с кем…

— Трахаюсь? — подсказала дочь.

— Да! — крикнул он, тут же взяв себя в руки. — То есть ты взрослая и сама решаешь. Но можно было хотя бы предупредить!

— Прости, — безжизненно отозвалась она, трогая шею. — А где Барри… То есть Борис?

— Кто?! — отец аж осип.

В комнату заглянула горничная – глазки бегают в предвкушении повода для новых сплетен с товарками.

- Постоялец этого номера съехал рано утром, еще до рассвета. Номер оплачен, в том числе мини-бар.

- Очень по-джентельменски с его стороны, - съязвил отец.

- Съехал, - беззвучно повторила Лиза и поплелась вслед за родителем.

Если мужчина исчезает до того, как ты проснулась, — это не его побег. Это диагноз тебе как женщине. Внеочередной диагноз.

Четверть часа спустя она стояла перед зеркалом в ванной и боялась взглянуть на шею. Чтобы отсрочить момент, разделась полностью, предстала в отражении вся как есть. Не слишком высокая, не слишком «нормальная», скорее, худая – вон и ребра торчат. Зато руки хороши тоненькие – ими красиво страдать, заламывая у груди. Грудь могла бы быть и больше, но ведь могла оказаться меньше. Ноги прямые, как у той девушки, о которой в универе все говорят «она могла стать моделью, но ей лень». Лиза трогала себя, водила пальцами по коже, вспоминая минувшую ночь, прикосновения Б...

Неверная память истончалась, как утренний туман, и таяла, таяла, таяла… В голове всё смешалось, словно приключившееся с ней было не на самом деле, словно сон. Ночь забрала тайны с собой. Лизе вдруг показалось — ничего этакого с ней не произошло. Поболтали с Борисом, потом, захмелевшие, перелезли к нему на балкон, посмеялись, допили остатки из мини-бара, а дальше всё как-то само собой пошло, когда он стянул с нее блузку потной ладонью.

Нет, неправда. Совсем не так всё было. Испугавшись потерять остатки чудесного приключения, испугавшись, что сходит с ума, Лиза решительно повернула шею к зеркалу. Засос. Не очень видный синяк, достаточно далеко от синей венки. Больше ничего. Голая глупая героиня собственных фантазий в зеркале, которую мимоходом трахнули. Бледная, как моль, если исключить яркое пятно рыжих волос. А в молях, как известно, физика измеряет что-то очень малое, почти ничтожное количество вещества, и это совершенно точно про нее.

Моль с засосом.

Слизнув остатки ночной магии, на Лизу нашло какое-то странное отупение. Ничего не было, никаких таинств, питерских крыш, именований. И богиня, разумеется, на нее не глядела глазами звезд. Включила душ, потом долго сидела на кафеле, пока горячие капли бежали сверху вниз, не в силах вернуть душе хотя бы капельку тепла.

Пару часов спустя вернулись в медицинский центр. Отец подобрался, выглядел деловым и «сфокусированным» — его любимое слово. Лиза следовала за ним тенью из кабинета в кабинет. Оторванная от реальности, почти утратившая способность её воспринимать, она выпала из нее ещё на пороге гостиничного номера, когда, провожая их, Галя шепнула:

— Подруга, ну ты вчера отожгла! Прям как я в молодости. Уважаю!

Иногда поддержка звучит как пощечина. Иногда ты больше всех достойна пощечин.

«Шлёп-шлёп» - шлепнули по вене, а потом проткнули иглой, навесив какую-то пластиковую сосиску и принялись качать кровь. Кровь покорно перетекала из Лизы в прозрачные пробирки, а те выстраивались в плотный ряд на столе, как шоты в баре. Ей подумалось — в каждой набралось крови ровно на глоток. Лучше бы она отдала её Барри, хоть кто-то порадовался бы. Десять глотков Лизы остались в лаборатории, оставив ей боль, онемение в руке да тугой бинт поверх. Барри оставил бы гораздо больше. Почему он ее не укусил? Неужели и для него она оказалась недостаточно хороша? Или его отвратило порченное болезнью Лизино нутро?

Или не было Барри. Не было?

А вокруг только и разговоров, что о ее недуге. Все с привкусом жалости, аж скулы сводит от брошенных украдкой взглядов. Неужели медики не понимают — нет ничего хуже этих их взглядов. Уж лучше бы говорили прямо и в лицо — так честнее. «Девочка, мне жаль — ты умираешь», а не эта извиняющаяся грусть, которая аж кричит: «Ты умрешь, а я останусь. Прости, но круто, что не я на твоём месте».

— Простите, Вячеслав Андреевич отбыл на симпозиум в Милан, — сообщила девушка на ресепшене.

— Но это наш лечащий врач! — нахмурился отец. — Мы специально прилетели к нему из Москвы. Мне говорили, он лучший. Мне говорили, ваш центр — лучший, но выходит это совсем не так. Что за безалаберное отношение?

— Не переживайте, пожалуйста, — не отрываясь от монитора, проговорила девушка. — Вас примет Федор Сергеевич — он лучший, а его специализация как раз «высокодифф…»

Опять это слово-заклинание, впрочем, в голосе девушки нет следа силы, как, вероятно, нет и хвоста, поэтому заклинание не работало.

— А когда и этот ваш Федор куда-нибудь «убудет», вы предложите нам ещё одного «лучшего» врача? — закипал отец. — Полагаю, у вас все без исключения «лучшие»?

— Так и есть, - игнорируя иронию, отозвалась равнодушно девушка-ресепшен. – Ваш кабинет номер сто три.

— Уму непостижимо! — вскинул руки отец.

— Уму непостижимо! — вскинул брови Федор Сергеевич, когда закончил изучать изрядно распухшую историю болезни Лизы. — Редчайший случай. По нему можно диссертацию писать. В столь юном возрасте, и сразу третья стадия. — Он осекся, поняв, что болтает лишнее. — Хм, про диссертацию я чисто гипотетически.

«Сразу видно - лучший».

Доктор воплощал собой все стереотипы, способные прийти на ум, когда представляешь мудрого профессора медицины. Щуплый, старый, с седой бородкой и круглыми очками Гарри Поттера.

— Вы похожи на Троцкого, — улыбнулся отец, когда знакомились.

— У меня и фамилия Бронштейн.

Лиза не понимала, о ком они. Что-то на стариковском. Наверное, какой-то гинеколог, потому что доктор по одной из специализаций оказался именно им. Лиза чувствовала себя кошкой, которую принесли на стерилизацию. Отца не выдворили из кабинета, когда предложили ей раздеться, а потом занять место на худшем из всех кресел в мире — том, что с подлокотниками для ног. Какой бред! Хоть бы ширмой отгородили! Её отгородили. Вскоре Лиза поняла, насколько угадала с параллелью. К ней относились как к питомцу — бережно, но с постоянной оглядкой на владельца, который за питомца платит.

Когда пластиковый расширитель коснулся кожи там — всё сделалось настолько плохо, что, не в силах больше этого выносить, она отгородилась от мира ещё сильнее, запрятав разум и душу глубоко-глубоко внутри.

Спустя две вечности подряд, когда инструменты холодно лязгнули о металлическую чашу, когда экзекуция кончилась, когда еле живая слезла на пол, еле смогла проговорить:

— Папа, я — всё. Больше не могу.

Вышла из кабинета.

Медицинский центр оказался очень большим, в нём наблюдались многие похожие на нее. Брели тенями вдоль стеночки — умирали или поправлялись, сходу не скажешь. Лиза сидела, ничего не видя, но спустя полчаса увидела ангелов. Сразу двух. Мальчика и девочку. Смешные — лысые, лет шести. У девочки на лейкопластырь приклеен розовый бантик на затылок — в остальном идентичные. Они пробежали мимо в больничных распашонках к автомату с газировкой. Посмеялись, как умеют только ангелы, будто бы обещая светлое «завтра». Чего-то там пошушукались, подошли.

***

— Привет! — сказал мальчишка. — Я Карик, а это Валя — моя сестрица.

— Ага, — подтвердила Валя. — Ты, кстати, похожа на волшебницу. Как тебя зовут? А то нам запрещено разговаривать с незнакомцами, поэтому отвечай да поживей, чтобы стать нашим знакомцем!

Что-то встрепенулось под сердцем, оживая ягодкой в кубике льда.

— Я?.. Я Эльза. Приятно познакомиться. Мама мне читала про вас книжку. В далеком детстве.

— Про нас?! — Валя округлила глаза, а у самой край крыла выглядывает из-за спины — с белым пушком.

— Ты придумываешь! Что за книжка? — не поверил Карик, пряча свои с пушком рыжим.

Они и сами были бы рыжими — вон веснушки на обоих носах-пуговках. Да вот беда: волос нет.

Дожидаясь ответа, Карик притопывал ногой, но терпение ангелов не безгранично. Пожал плечами:

— Мы подумали: раз ты похожа на волшебницу, значит, у тебя должна быть заговорённая карта. Или не карта, а монетка — но тоже непременно заговорённая, которая откроет сундук с сокровищами!

Я вдруг осознала: сама не знаю, что у меня есть, а чего нет. Эти сумочки — будь они неладны — вечно в них всякая дребедень, а полезного не сыскать. Покопалась в своей «волшебной». Вытряхнула хлама больше, чем могло бы поместиться — говорю же, магия, что ещё? Действительно отыскала колоду карт.

— Боюсь, этим сундук с сокровищами не отопрешь, - вздохнул помрачневший Карик, и под глазами проявились синюшные тени.

— Пойдемте, что-нибудь придумаем!

Сундук с прозрачной стенкой хвастал детскими драгоценностями на любой вкус. Там хранился нектар смешного дерева — откроешь, а он как зашипит, защекочет нос. Леденцы хорошего настроения на палочках. Сладкие яйца с внезапными сокровищами вместо желтка. И тортики в разноцветной обёртке — эти волшебные сами по себе, от природы.

Я вспомнила: в потайном кармашке у меня хранится карта от всех дверей. Её однажды подарил отец — пластиковая по сути, но платиновая по факту. С нарисованным аленьким цветочком с одной стороны и длинным цифровым кодом от вечной тайны — с другой. Карта сияла скрытым волшебством. Никаких заклинаний не требовалось: стоило загадать желание, поднести — и вуаля. Чудо. Карта без труда открывала сундук снова и снова, каждый раз извлекая всё новые сокровища.

Ангелочки ликовали. Танцевали вокруг, смеялись перезвоном — к ужасу больничных стен, привыкших исключительно к проливным ливням слёз. Когда же подол Валиной распашонки уже не мог вместить всё добытое, брат с сестрой схватили меня за рукава и потащили по лабиринту немало шокированных коридоров. Продолжая галдеть и смеяться.

Карик и Валя привели нас в тайную комнату. Туда, где от ужасов мира спряталось детство. Тут всё было под стать доброй сказке: розовые пони, принцессы, гномы на стенах, замок — правда, очень-очень маленький. Но я-то хорошо помнила историю про Карика и Валю. Знала их секрет. При желании эти двое способны уменьшаться до размера спичечной головки. Но «тс-с-с» — это тоже тайна.

Налопавшись вдоволь всякой чудесной снеди, мы сначала думали посмотреть мультфильмы. Но резонно решили: веселее во что-нибудь сыграть. Я достала колоду.

— Фу, карты — это не интересно, — протянула Валя.

— Ты просто не можешь их все запомнить! — засмеялся Карик. — А я умею играть в «дурака».

— Ты у нас здесь один — мальчик, — заметила мудрая Валя. — Можно не играть, и так понятно, кто дурак.

— Уважаемые ангелы, — провозгласила я. — Давайте не будем в «дурака». А сами придумаем свою собственную игру и сыграем в неё. Разве может быть что-то веселее?

Карик скептически скривился. Зато Валя — уже не пряча от меня — расправила крылышки за спиной. Они дрожали в нетерпеливом предвкушении.

— Давай!

— А ты странная, — Карик подсел ближе, сложив ноги по-турецки. — Смотришь на нас, словно видишь то, чего нет.

— Ты разве не понял, дурында?! – воскликнула его сестра. – Она же Созерцательница! Ей положено видеть суть истины, а не глупые оболочки.

— Ого, живая Созерцательница? — уставился он на меня с неподдельным уважением, какое так трудно заслужить взрослому в детских глазах. — Никогда прежде не встречал! Ну, рассказывай, как играть.

Вот и снова меня именовали. Хоть бы узнать, что это значит — титул, статус? Барри говорил про «племя» — неужели национальность? Позднее обязательно обдумаю. Я отбросила лишние мысли и с головой погрузилась в кураж.

О! У нас вышла замечательная игра. Самой младшей картой в колоде оказался туз, на том простом основании, что на нём нарисован всего один символ. Самая сильная карта – дама, ведь девочек бить нельзя! Кто же её побьёт? От королей в игре было принято избавляться в первую очередь – ну, ей-богу, кому нравятся старые пердуны, которые знай себе только ворчат? Вальты получили титул глупышей. Шестерки – шестерок, без комментариев. Зато десятки ценились пуще всего. Близнецы знали, что десять раз по десять - это сто, но уверенно считать до ста пока не научились, поэтому уважали карту авансом.

— Быть может повторим набег на сундук с сокровищами? – предложила я, когда время пронеслось мимо птицей счастья, а за окнами начали сгущаться тени.

У ангелов глаза заблестели.

— Давай!

— Давай!

***

— Лиза, вот ты где?! Смотрю, сбегать от меня сделалось твоей привычкой…

Отец.

Лиза вздрогнула всем телом, как от болючего укола. Должно быть, в глаз что-то попало, а когда проморгалась, из мира точно вытянули все краски. Поднялась растерянная. Испуганные близнецы остались сидеть на полу, стыдливо пряча фантики за спиной, словно опасаясь наказания. За их плечами переносные стойки с капельницами. У Вали белая. У Карика рыжая.

— Ребята, простите, мне пора.

Уже в дверях Лиза обернулась, ей померещилось, что брат с сестрой сделались как будто бы меньше.

— Приходи ещё! – едва слышно сказал мальчик.

А девочка вдруг побледнела, и её стошнило.

Компаньонка

Отец говорил о болезни в такси, в лифте, в холле гостиницы, а потом повторил всё заново для Гали. Лиза не особенно вслушивалась. Все его многочисленные слова так или иначе сводились к простому знаменателю: ей хана. Но можно побороться. Но шанс всегда есть. Но терапия. Но молодой организм. Короче, ей хана, но не сразу.

«Отец даже не понимает, что звучит как радио «Маяк» - его никогда не слушают, но включают фоном, чтобы не оставаться с самим собой наедине».

Поздно вечером засобирались на ужин. Отцу позвонили, он выскочил из номера. Вернулся и сообщил к негодованию разодетой Гали, что ужинать будем не в ресторане, а прямо здесь.

— У меня новость, — сообщил он перед десертом. — Срочное дело в Москве. Собрание акционеров — пропускать нельзя. Утром я улетаю. А ты, дочь, переезжаешь в клинику. Не переживай, будешь жить в гостинице при больнице, а не в палате. Однако…

Лиза насторожилась. Впервые за день почти полностью вернулась в собственное тело. «Однако» не сулило ничего хорошего. Даже жизнь в лечебнице — а как её ни назови, это лечебница — пугала меньше.

— Твоё деструктивное поведение внушает серьёзные опасения, — одной рукой он сжал нож, а другой принялся стряхивать с рукава крошки, которых там не было. — Я не могу оставить тебя одну. Если ты опять испаришься, кто станет тебя искать? Срываться в ночь по любому поводу — у меня не выйдет. Одна в чужом городе… Лучше, чтобы с тобой осталась Галя.

— Нет! — ахнула я.

— Ну, уж не-е-ет, — отложила ложечку Галя, собираясь с силами перед истерикой. — Олежка…

— Стоп! — скомандовал отец. Сделал характерный жест в сторону жены, будто указал ей место, как собаке. Он умеет быть жестким. — В общем, я так и думал, что вы обе останетесь не в восторге. Поэтому, Лиза, хочу тебя кое-с-кем познакомить.

Отец встал и прошёл к двери. Отворил. На пороге оказалась самая необыкновенная женщина из всех, кого Лиза когда-либо встречала. Для полного впечатления не хватало только грома с молнией, чтобы как в кино. Постойте, она что, стояла там всё это время, пока они ужинали? Ждала?

Кто-то назвал бы женщину обладательницей «широкой кости» — кто-то от рождения деликатный. Потому что была она отъявленной толстушкой. Низенькой, почти квадратной. Мадам носила гардероб середины двадцатого века с отчаянием стиляги, ждущей, когда мода наконец завершит цикл и всё, что на ней сейчас надето, вновь обретет актуальность. Тёмная блузка, расшитая чёрной бахромой. Тёмно-зелёная плиссированная юбка — такое ещё шьют? Ужасная аутентичная шляпка, из-под которой во все стороны торчали густые волосы-пружинки. И это могла бы быть химическая завивка советских времён, если бы не одно но. Волосы точно были натуральными. Так же точно, как и то, что их хозяйка являлась стопроцентной, натуральной негритянкой.

— Пи***ц, — плюхнулась на стул Галя, прикрывая рот.

Лиза внутренне извинилась перед гостьей. Не за «пи***ц» — тут как раз всё верно. А за «негритянку», поспешно исправившись на афроамериканку.

— Здрасьте! — по-простому приветствовала немолодая афроамериканка, бросив на полку увесистый саквояж. — Меня зовут Мэри, но можно Маша. А вы тут хорошо устроились, как погляжу. Живенько так. О, и торт для меня оставили? Спасибо, это я всегда не прочь…

Никакого акцента. Только лёгкий налёт говора, отсылающий удивительным образом прямиком в Пермь. Кто же она? Афророссиянка?

— Это Мэри, — опомнился наконец отец. — Она сиделка, и патронажная сестра, и…

— Олег, зачем пугаешь регалиями? — отмахнулась толстушка. — У меня даже зубы заныли — звучит паршиво. Мы же договорились. Я — компаньонка, как тамагоча. Ха! — она залилась громким грудным смехом. — Хотя, по правде говоря, наоборот. Какахи за мной убирать не надо, а я сама в случае чего могу.

По пути к столу поставила в угол зонт. Кто вообще сегодня пользуется зонтами? Все давно поменяли их на каршеринг.

«Пипец», — внутренне согласилась Лиза с мачехой. Она ещё вполне жива, почти здорова, а отец приволок в дом няньку, у которой, судя по звукам из саквояжа, больничная утка уже с собой, наготове.

«Очень изобретательный способ сказать «ты скоро умрешь». Спасибо, папа».

— Вам должно быть интересно, откуда я? — толстушка без приглашения заняла место за столом, собирая на чайное блюдце остатки угощений. Делать нечего, оторопевшая семья вернулась на свои места поодаль. — Из Сенегала, должно быть подумали вы? Почему-то все уверены, будто я из Сенегала. Ха! Когда училась в РУДН, у нас даже команда КВН называлась «Галки-Синегалки» — потому что мы чёрные как галки. Галки же чёрные, да? Потому что мы якобы из Сенегала, хотя на самом деле потому, что вечно были синими — не просыхали, ну вы понимаете. Ха-ха-ха!