- -
- 100%
- +
Грегор вернулся с обхода как раз к тому моменту, когда трактирщик принёс ужин: тушёное мясо с овощами, свежий хлеб и по кружке горячего эля. Хаген проснулся, покряхтел, поправил очки и присоединился к трапезе, не преминув заметить, что мясо «пересолено, как бюджет военного департамента». Но ел с аппетитом.
Ночь прошла спокойно. Мы сняли две комнаты — одну для нас с Лизой, другую для Хагена, — а Грегор, по своему обыкновению, остался спать в общем зале, поближе к входу. Я лежал на узкой кровати трактира и слушал, как Лиза дышит рядом. Она заснула быстро, утомлённая дорогой и впечатлениями, а я ещё долго смотрел в потолок, прокручивая в голове всё, что нам предстояло.
— Спи, парень, — раздался в голове голос Кси. — Завтра будет длинный день.
— Ты не показывался весь день, — заметил я мысленно.
— Я слушал старика. Он занятный. Особенно когда рассказывает о законах, которые сам же когда-то нарушал.
— Он не нарушал.
— Все судьи нарушают законы, парень. Вопрос только в том, в чью пользу. — Кси хмыкнул. — Но твоя девочка... она молодец. Слушает, запоминает, задаёт правильные вопросы. Из неё выйдет толк, если вы, конечно, не погибнете по дороге.
— Спасибо за оптимизм.
— Всегда пожалуйста. А теперь спи. Я посторожу твои сны.
Я закрыл глаза и провалился в темноту без сновидений — впервые за долгое время спокойно, без тревоги и без привычного уже кошмара с бесконечными ведомостями.
Тем временем в столице, в Штаб-квартире Тайной канцелярии:
Кабинет фон Бока, главы Тайной канцелярии, был обставлен с аскетизмом, граничащим с монашеским: пустые стены, массивный дубовый стол, заваленный бумагами, и огромная карта Империи, занимавшая целую стену. На карте мерцали крошечные магические маячки — одни ярко-синие (объекты наблюдения), другие тускло-красные (зоны повышенной активности), третьи, редкие, золотые (союзники и активы).
Фон Бок стоял у карты, заложив руки за спину, когда дверь открылась.
— Разрешите доложить, ваше благородие?
Фриц вошёл без стука — ему это позволялось в силу особого статуса и, как подозревали некоторые, особого расположения начальства. Он был в своей обычной форме сегодня: чуть выше среднего роста, подтянутый, в тёмно-серой форме агента. Но на скуле красовался свежий шрам, а под глазами залегли тени — следы последнего задания.
— Докладывай, — бросил фон Бок, не оборачиваясь.
— Задание выполнено. Остатки ячейки культа в Порт-Маре ликвидированы. Четверо задержаны и уже дают показания в подвалах, — Фриц говорил быстро, но без обычного своего ерничества: было видно, что он действительно устал. — Двое попытались устроить призыв прямо в портовом складе. Ликвидированы на месте. Документы изъяты, сейчас их разбирают в аналитическом отделе.
— Потери?
— Со стороны Канцелярии — двое легкораненых. Со стороны культа — все, кто сопротивлялся. — Фриц помолчал, потом добавил: — Они пытались призвать что-то крупное. Если бы не успели вовремя...
— Но не успели, — фон Бок повернулся и посмотрел на агента долгим, оценивающим взглядом. — Ты поразительно быстро закрываешь свой долг, Фриц. Ещё одно такое дело — и я начну подозревать, что ты работаешь за идею, а не за контракт.
Агент улыбнулся — кривовато, но искренне.
— Так стараюсь, ваше благородие, — начал он, и в его голосе прорезалась привычная шутовская интонация. — Сами знаете: должником быть не люблю, а проценты нынче...
Он не закончил. Дверь в кабинет снова открылась, и вошёл секретарь — молодой человек в серой форме с серебряным значком отдела корреспонденции. В руках он держал конверт с магической печатью, которая слабо пульсировала синим — признак срочного донесения.
— Прошу прощения, господин, — секретарь поклонился. — Источник в поместье Канцлеров передал срочные сведения. Я счёл необходимым доложить немедленно.
Фон Бок молча взял конверт, сломал печать и пробежал глазами послание. Его лицо осталось бесстрастным — как всегда, — но Фриц, хорошо знавший начальника, заметил, как на секунду дрогнул уголок его губ.
— Что там, ваше благородие? — не удержался Фриц.
Фон Бок отложил донесение и откинулся в кресле — редкий жест, означавший, что новость его если не развеселила, то как минимум позабавила.
— Наш общий знакомый, Эмиль фон Канцлер, на семейном ужине официально объявил о помолвке с простолюдинкой. — Он сделал паузу. — И о намерении основать новый род.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов.
Фриц, который как раз взял со стола стакан воды и успел сделать глоток, поперхнулся. Вода брызнула на его форму, но он этого даже не заметил — он смотрел на начальника с выражением крайнего, почти детского изумления.
— Что... — он закашлялся, утёр рот рукавом и выдал уже громко, с неподдельным восторгом: — Наш счетовод решил жениться?! Он что, реально собирается переиграть аристократию?!
Фриц захохотал — но в этом смехе не было ни капли издевки. Только изумление, восхищение и то особое, азартное предвкушение, с каким игрок смотрит на партнёра, поставившего всё на кон.
— Во дела-а-а... — протянул он, отсмеявшись. — Я думал, он тихоня, а он... Нет, вы слышали, ваше благородие? Основать новый род! Это ж надо! Счетовод против системы! Я бы на это билеты продавал!
— Уймись, Фриц, — произнёс фон Бок, но голос его прозвучал мягче обычного.
Он поднялся из-за стола и снова подошёл к карте. Долго смотрел на неё, на мигающие маячки, на линии границ, на тёмное пятно Торнвальда, которое погасло пару месяцев назад и до сих пор не зажглось вновь.
— Это интересно, — произнёс он наконец, и в его голосе послышался холодный, расчётливый интерес. — Человек, которому есть что терять, — более полезный актив. И более предсказуемый. Он теперь будет работать не только за деньги, и не только из страха. У него появилась мечта. А за мечту люди сражаются вдвое отчаяннее.
— Так это же хорошо, разве нет? — Фриц всё ещё улыбался. — Мне он понравился ещё там, на складе. Чутьё у парня — как у гончей. А теперь, глядишь, ещё и зубы вырастут.
— Зубы у него уже есть, — заметил фон Бок. — Вопрос в том, успеет ли он отрастить шкуру, прежде чем его сожрут. — Он повернулся к секретарю. — Подготовь досье на род Фенрихов.
Секретарь кивнул и исчез за дверью. Фриц нахмурился:
— Фенрихи? Это которые староземельные бароны с восточного предела? А они тут при чём?
— Если я правильно понимаю логику аристократии, — медленно произнёс фон Бок, — и Эмиля в частности, именно они станут его первыми конкурентами. Восточный предел даёт доступ к кристаллам. Кристаллы — это влияние. Влияние — это власть. А власть — это то, чего Эмилю теперь будет отчаянно не хватать.
— И что, мы будем вмешиваться?
— Пока — нет. — Фон Бок поднял руку, останавливая готового возразить Фрица. — Я запрещаю вмешиваться. Пусть мальчик проявит себя. Если он справится — значит, он действительно стоит контракта. Если нет... что ж, значит, я ошибся в его оценке.
Фриц насупился, но спорить не стал. Он знал, что спорить с фон Боком — всё равно что спорить с горным обвалом: можно кричать до хрипоты, но камни всё равно упадут туда, куда должны.
— Однако, — добавил фон Бок, и в его глазах блеснул тот самый опасный огонёк, который означал, что у него созрел план, — можно чуть-чуть приподнять грязь с этого застоявшегося рода. Так, чтобы она всплыла сама собой. Независимо от нас.
— И как мы это сделаем?
— Поговори с Кляйном. Скажи, что у «Столичных ведомостей» может появиться интересный материал о коррупции в восточных баронствах. Никакой прямой связи с Канцлерами — просто хорошая, честная журналистика.
Фриц ухмыльнулся. Он понял. Старый лис Бок, как всегда, играл в долгую — не вмешиваясь напрямую, но создавая условия, в которых его протеже будет проще дышать.
— Будет сделано, ваше благородие.
— И ещё, Фриц, — остановил его фон Бок, когда агент уже взялся за ручку двери. — Когда Эмиль объявится в столице, дай ему знать, что я его жду. Не официально — не через курьера. Просто... случайная встреча.
— Как в...?
— Именно.
Фриц кивнул и вышел, оставив фон Бока одного. Глава Тайной канцелярии ещё долго стоял у карты, глядя на крошечную золотую точку где-то в районе родового поместья Канцлеров, и на его губах играла та самая едва заметная улыбка, которую видели только те, кто служил с ним больше десяти лет.
— Новый род, — произнёс он в пустоту. — Надо же... А мальчишка-то действительно хочет переписать правила. Ну-ну. Посмотрим, хватит ли у тебя на это способностей.
Спустя два дня.
На третий день пути дорога пошла под уклон, и за окнами экипажа замелькали предместья. Сначала редко — одинокие фермы, поля под паром, ветряные мельницы с неподвижными крыльями. Потом чаще — постоялые дворы, лавки, небольшие мануфактуры, дымящие трубами. А потом начался сам город.
Лиза прильнула к окну и больше не отрывалась.
Столица надвигалась на нас постепенно, как надвигается гроза: сначала гул, потом отдельные вспышки, а потом — лавина звуков, запахов, красок. Магические фонари уже зажглись, несмотря на то, что до вечера оставалось ещё пара часов, и их холодный синеватый свет смешивался с тёплым золотом масляных ламп, создавая причудливую игру теней на мокрой брусчатке.
— Смотри, — я указал в окно, — видишь ту башню? Это Академия. А то здание с колоннами, левее, — Арбитраж.
— Красиво... — прошептала она, но я слышал в её голосе не только восхищение. Там было что-то ещё — то самое чувство, которое испытывает человек, впервые оказавшийся перед чем-то огромным, незнакомым и, возможно, враждебным.
Я взял её за руку.
— Мы справимся.
Она сжала мои пальцы в ответ.
Экипаж свернул на тихую улочку, обсаженную старыми липами — теми самыми, о которых я рассказывал. В конце её показался высокий каменный забор и кованые ворота, над которыми красовалась вывеска: «Шумахер и Ко. Мануфактуры. Поставки. Контракты».
— Приехали, — объявил Грегор, спрыгивая с козел.
Он распахнул ворота, и экипаж медленно вкатился во внутренний двор особняка — того самого, который несколько месяцев назад стал моим временным убежищем, а теперь готовился стать нашим домом. Двухэтажное здание из серого камня, с большими окнами и ухоженным садом, встретило нас тишиной и запахом влажной листвы.
Я вышел первым и подал руку Лизе.
— Ну, вот мы и на месте, — произнёс я, когда она ступила на землю. — Добро пожаловать в столицу.
Глава 4: Анатомия договора
Особняк Шумахера встретил нас не размеренной тишиной родового поместья, а звуками жизни: где-то в глубине дома перекрикивались слуги, на заднем дворе, кажется, разгружали телегу, а из кухни тянуло запахом свежей выпечки, отчего мой желудок немедленно напомнил, что с утра мы перебились лишь скудным завтраком в придорожном трактире.
Грегор, спрыгнувший с козел, уже сноровисто разгружал наши чемоданы. Я обернулся к Лизе, но она не нуждалась в помощи — выпорхнула сама, оглядываясь по сторонам с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, впервые попавших в чужой, ещё не обжитый дом. Адриан, напротив, вылезал тяжело, опираясь на трость и ворча что-то про «старые кости, которым нужно не трястись в экипажах, а греться у камина за стаканом доброго портвейна».
— И не стыдно вам с порога выпрашивать портвейн? — раздался с крыльца густой, раскатистый голос.
Парадная дверь распахнулась, и на пороге показался хозяин дома. Шумахер был в домашнем сюртуке из тёмно-зелёного сукна, расстёгнутом нараспашку, и с неизменной трубкой в зубах — той самой, которую я помнил ещё с прошлого приезда, резной, гномьей работы, с чубуком из потемневшего вереска. Дым от трубки вился сизой лентой, причудливо смешиваясь с осенней моросью, и в этом дыме, в этом запахе дорогого табака и домашнего уюта я вдруг ощутил странное, непривычное чувство: возвращение домой. Не приезда в гости, а именно ДОМОЙ.
— Господин фон Хаген! — Шумахер прищурился, и в его глазах блеснул хитрый купеческий огонёк. — Рад видеть вас в добром здравии! Портвейн у меня есть — настоящий, гномий, выдержанный, не то пойло, что подают в трактирах у заставы.
— Уже люблю вас больше прежнего, — проворчал Хаген и заковылял к крыльцу.
Я взял руку Лизы, и мы поднялись следом. Шумахер, пожимая мою ладонь, задержал взгляд на моей спутнице. В его лице не промелькнуло ни тени удивления: моё письмо с предупреждением о том, что я приеду не один, он получил и, судя по всему, подготовился.
— Госпожа Лиза, — произнёс он и, к моему некоторому изумлению, склонился к её руке с той церемонной, чуть старомодной учтивостью, которую я привык видеть скорее у аристократов, чем у купцов, пусть и столь богатых, как Шумахер. — Добро пожаловать в мой дом. Рад знакомству.
Лиза, впрочем, не стушевалась. Уроки, которые она брала у меня и, кажется, у самой жизни в последние месяцы, не прошли даром. Она присела в лёгком, почти безупречном книксене и ответила ровно, с достоинством:
— Благодарю вас, господин Шумахер. Это честь для меня.
— Честь? — Шумахер хмыкнул, выпуская очередной клуб дыма. — Честь — это когда гости не разоряют тебя в первый же вечер, выпивая весь винный погреб. Но чутьё мне подсказывает, что вы, сударыня, не из таких. А теперь, — он обернулся к дверям, — прошу вас, проходите. Герта уже заждалась. Она твердо решила взять над вами шефство, госпожа Лиза, так что уж не обессудьте. Женщина она добрая, но настойчивая — как хорошая гончая, учуявшая след.
Из глубины холла, словно по сигналу, появилась и сама Герта. Жена Шумахера оказалась именно такой, какой я её запомнил: полная, румяная, в тёмно-синем платье, поверх которого был повязан белоснежный передник — скорее по привычке, чем по необходимости — и с глазами, которые смотрели на мир с цепким, оценивающим вниманием опытной хозяйки. Она сразу, без лишних церемоний, взяла Лизу под локоть.
— Ах, девочка моя, — заворковала она, увлекая мою растерявшуюся спутницу в сторону гостиной, — ну до чего же хороша! И платье — я сразу приметила, дорожное, а сидит как влитое. Пойдём-пойдём, я покажу тебе комнаты. Отдохнёшь с дороги, а потом…
Голос её затих в коридоре, и я только успел поймать быстрый, чуть испуганный взгляд Лизы, брошенный на меня через плечо, прежде чем они обе скрылись за поворотом.
— Ну вот, — Шумахер снова затянулся трубкой, — теперь можно и о делах поговорить. Пойдёмте, Эмиль. Разговор предстоит долгий.
Кабинет Шумахера, в который я вошёл следом за хозяином, был полной противоположностью моему рабочему столу в поместье. Если у меня царил организованный, выверенный до последнего листа порядок, то здесь порядок был иным — купеческим, что чувствовалось в каждой его детали. Вдоль стен, от пола до потолка, высились стеллажи с гроссбухами; каждый том был пронумерован, но корешки их были изрядно потёрты от частого использования. На огромном дубовом столе, занимавшем центр комнаты, громоздились стопки бумаг, карты с пометками и маленькие, но очень точные весы для монет. В углу, на отдельной полке, стояли деревянные модели кораблей — не игрушечные, а явно выполненные по реальным чертежам.
Пахло здесь трубкой, сургучом, старыми книгами и тем особым, чуть острым ароматом металла, какой бывает там, где часто считают золотые монеты.
— Располагайся, — Шумахер кивнул на стул напротив своего кресла. — Итак. Ты вернулся в столицу, чтобы основать новый род. Это я понял из твоего письма — между строк, конечно, но понял. И это значит, что у нас, как ты любишь выражаться, открывается новая ведомость.
Он не стал ходить вокруг да около. Положил трубку на край массивной бронзовой пепельницы и вытащил из стопки на столе три тонкие папки.
— Тут твои мануфактуры. Стекольная, текстильная, кожевенная. Все три работают, и работают хорошо, прошу заметить. Но ты не можешь развивать всё сразу — это аксиома. У тебя нет ни опыта, ни резервов, ни времени, чтобы распыляться. Деньги любят счёт, но ещё больше они любят фокус. Выбери ту, что даст тебе больше всего средств и влияния в кратчайший срок.
Он разложил папки веером.
— Текстильная. Стабильный доход, спрос постоянный — ткани нужны всем и всегда. Но конкуренция тут огромная. В столице и окрестностях я насчитал одиннадцать крупных мануфактур, и это не считая мелких мастерских. Без связей в текстильных гильдиях, без собственных агентов по закупке сырья мы будем просто ещё одной пешкой на доске. Чтобы выбиться в лидеры, нужны годы.
Он подвинул вторую папку.
— Кожевенная. Хорошие мастера, налаженные поставки шкур. Но маржа низкая, производство сезонное — зависит от забоя скота и плодовитости стад. Если случится падёж, мы останемся без сырья на полгода. Плюс — вонь. Ты можешь сколько угодно вкладываться в очистные амулеты, но репутация «кожевенного барона» — не та репутация, с которой основывают новый род, Эмиль.
И, наконец, он взял в руки третью папку — и я увидел, как в его глазах снова зажёгся тот самый огонёк азарта.
— Стекольная. Вот она, жемчужина. Советую её. Демидовы, при всей их гнилой сущности, были отличными дельцами. Они вложили в эту мануфактуру хорошее оборудование: гномьи печи, способные держать точнейшую температуру, формы для литья, шлифовальные амулеты. Мастера там опытные — я лично проверял, разговаривал с каждым старшим подмастерьем. А главное, — он поднял палец, и трубка в его руке дёрнулась, очертив в воздухе дымную спираль, — твоя магия.
— Магия контрактов? — уточнил я, хотя уже догадывался, к чему он клонит.
— Именно! Стекло — это не ткань и не шкуры. Стекло — это точный процесс. Температура, пропорции, время. Малейшее отклонение — и вместо чистого хрусталя получается мутный пузырящийся брак. А магия контрактов, Эмиль, — это ведь тоже про точность, верно? Про соблюдение условий? — Он откинулся в кресле и выпустил клуб дыма. — Если ты сумеешь вплести свою магию в производство, если добьёшься, чтобы твоё стекло было не просто хорошим, а идеальным, — ты получишь продукт, который никто не сможет повторить. Это преимущество аристократов — магия, возведённая в ранг ремесла. Демидовы не использовали его, потому что у них не было твоего дара. А у тебя есть.
Я взял предложенную папку и пробежал глазами цифры. Стекло действительно давало наибольшую маржу — почти сорок процентов, в отличие от двадцати пяти на текстиле и жалких пятнадцати на коже. И, что было даже важнее, спрос на качественное стекло в Империи никогда не падал: окна, посуда, лабораторная утварь, магические линзы — аристократия и Академия поглощали всё, что могли предложить производители.
— Стекло, — сказал я, закрывая папку. — Ты прав, Гюнтер. Фокусируемся на стекле.
— Отлично! — Шумахер, казалось, был доволен. — А теперь, когда мы решили стратегический вопрос, я хочу показать тебе кое-что ещё.
Он встал, подошёл к одному из стеллажей и, порывшись, вернулся с увесистой папкой, перевязанной красным шнурком. Развязав его, он извлёк несколько листов — реальный контракт, судя по гербовым печатям и следам магической подписи, светившейся в углах тусклым синим.
— Смотри, — он положил документ передо мной. — Это договор на поставку поташа от Штальманов — старых партнёров мануфактуры ещё со стародавних времён. Сейчас он действует, и, если смотреть на него как маг контрактов… что ты видишь?
Я вгляделся. Печати были подлинными, подписи — заверенными, пункты — чёткими. Сроки поставок, суммы, штрафные санкции за срыв.
— Контракт действителен, — заключил я. — Все условия соблюдены. Скреплён магией, печати не погашены. Уязвимостей не вижу.
— Верно! — Шумахер хлопнул ладонью по столу. — Ты смотришь как маг и как аристократ. Ищешь лазейки, нарушения, пункты, которые можно оспорить. Это правильный подход, Эмиль, но он узкий. Ты смотришь на то, что в контракте есть. А я смотрю на то, чего в нём нет.
Он ткнул пальцем в середину документа.
— Смотри. Здесь не указано, кто платит за простой обоза, если река разольётся и мост снесёт. А река Бурная, по которой они везут поташ, разливается стабильно раз в три-четыре года. В прошлом году мост сносило дважды. И каждый раз Демидовы теряли груз и не получали ни гроша. Контракт при этом был действителен — магия следит за буквой, а не за духом. Понимаешь?
В моей голове что-то щёлкнуло. Это было как в тот момент в архиве, когда я впервые увидел структуру магического контракта не как текст, а как живую, дышащую сеть обязательств.
— Магия следит за тем, что написано, — повторил я за ним, — но не за тем, что подразумевается.
— Именно! — Шумахер снова затянулся трубкой, и дым окутал его лицо, делая похожим на какого-то древнего, хитрого гнома. — Ты, Эмиль, как маг контрактов, видишь структуру, логику, наличие или отсутствие обязательств. Хаген, твой юрист, видит соответствие законам, процессуальные ловушки, прецеденты. А я, — он усмехнулся, — вижу то, чего в контракте нет. Риски, которые не прописаны. Форс-мажоры, которые не учтены. Характеры людей, которые этот контракт подписали. Состояние дорог и места, где караваны встают на ночлег. Например, я знаю, что возница Штальманов — пьяница и в каждом втором рейсе задерживается на день, и это не прописано, но это факт. Понимаешь, к чему я клоню?
Я понимал. У меня теперь было три взгляда. Три инструмента и три линзы. Свой собственный — магический, видящий структуру. Хагенов — юридический, видящий закон. И Шумахера — купеческий, видящий реальность.
— Это меняет дело, — произнёс я медленно. — Я должен мыслить не только о том, что написано, но и о том, что осталось за скобками.
— А ты быстро учишься! — Шумахер одобрительно кивнул. — А теперь давай я покажу тебе ещё несколько таких вот «пробелов» в других контрактах. Поверь, через час ты начнёшь видеть их повсюду. Это как болезнь, мой друг. Но болезнь весьма и весьма полезная...
В гостиной Герты в это же время происходило нечто совершенно иное, но не менее важное.
Комната эта была обставлена с тем особым купеческим уютом, который невозможно подделать никакими деньгами: мягкие диваны с вышитыми подушками, столики, покрытые кружевными салфетками, и целая батарея чайников и заварочников на отдельном сервировочном столике. В углу тихо жужжал магический вентилятор летней модели, сейчас, осенью, не нужный, но так и не убранный — просто повёрнутый к стене.
Лиза сидела в кресле с чашкой чая в руках и внимательно слушала. Герта, разместившаяся напротив, говорила негромко, но веско — так, словно каждое слово было монетой, которую она вкладывала в будущее своей ученицы. Хотя... По - сути так оно и было.
— Ты должна понять, девочка, что положение жены купца или основателя аристократического рода — это не просто «быть красивой и молчать». Это работа, — она подняла палец, — такая же важная, как у твоего мужа. Твой Эмиль будет говорить с лордами, но ты будешь говорить с их жёнами. А жёны, поверь мне, знают порой куда больше, чем их мужья.
— Но... о чём мне с ними говорить? — Лиза была смущена, но не подавлена. В её глазах горел тот самый огонёк любопытства, который позволял ей схватывать уроки на лету. — Я же... я не знаю их жизни, их интересов.
— А вот это — самое главное заблуждение, — Герта мягко улыбнулась. — Их жизнь и интересы — такие же, как у всех женщин этого мира. Дети, хозяйство, наряды, здоровье и слуги. Разница лишь в масштабе и цене. Но вот что действительно важно, — она понизила голос, и Лиза инстинктивно подалась вперёд, — ты должна научиться слушать. Не слышать, а именно слушать. Когда леди Воронцова жалуется, что её муж опять задерживается на каких-то «рудных переговорах» — это не просто жалоба. Это информация: Воронцовы ведут переговоры о руде. О какой? С кем? Почему? Ты не спрашиваешь в лоб — ты запоминаешь, а потом, за ужином, говоришь своему мужу: «Знаешь, Эмиль, кажется, Воронцовы ищут новых поставщиков или что-то такое для свих фабрик». И он уже сам решит, что с этим делать.
Лиза слушала, затаив дыхание. Пальцы её, лежавшие на чашке, чуть дрожали, но это была дрожь не от страха, а, скорее, от возбуждения и осознания собственной новой роли.
— Я понимаю, — прошептала она. — Это как...
— Как менять фишки при игре в кости, — рассмеялась Герта. — Только ставки повыше. А теперь, — она взяла с соседнего столика колокольчик и позвонила, — начнём практику. Я пригласила к обеду одну свою знакомую, вдову бывшего советника по торговле. Она стара, глуховата, но знает всех и вся. Начнём с неё — тебе нужно на ком-то тренироваться.
А в кабинете Шумахера время летело незаметно. Чай, принесённый слугой, остыл и остался нетронутым, трубка хозяина давно погасла, и он, увлёкшись, просто сжимал её в зубах, не замечая этого. Мы сидели в окружении разложенных бумаг, карт, гроссбухов и схем, и воздух вокруг нас был густым от обсуждений.
— Итак, ты теперь владелец стекольной, — Шумахер откинулся в кресле, и оно жалобно скрипнуло под его весом. — Что ты можешь сделать такого, чего не мог Демидов, владевший ею до тебя?