- -
- 100%
- +
Я задумался. Вопрос так-то был правильным. Демидовы были богаты, влиятельны, у них были связи, ресурсы, налаженная логистика. Единственное, чего у них не было, — это меня.
— Магия контрактов, — ответил я, глядя на схему производственного цикла стекольной. — Я могу заключить более жёсткие контракты с поставщиками — с магическими санкциями за срыв поставок. Могу гарантировать качество покупателям — с магической же страховкой. Это даст нам определённое доверие рынка.
— Хорошо, — кивнул Шумахер. — Но это внешние контракты. А что насчёт внутренних? Что насчёт тех, кто работает на мануфактуре? Твоих рабочих?
Я моргнул.
— Я не хочу никого принуждать, Гюнтер. Это незаконно и... неправильно.
— Да я и не о принуждении! — Шумахер всплеснул руками. — Я о том, чтобы помочь им работать лучше. Ты видел когда-нибудь стеклодува за работой? Это адский труд, Эмиль! Температуры, от которых плавится кожа на лице. Точность, от которой зависит, выйдет ли из печи хрустальный бокал или мутная стекляшка. Люди устают, ошибаются, отвлекаются — и чем больше они устают, тем чаще ошибаются. Это не их вина. Это человеческая природа. Но что если — он снова подался вперёд, и в его глазах блеснул азарт — твоя магия будет просто напоминать им? Или взбадривать? Или как-то контролировать не их, а сам процесс? Это возможно?
Повисла пауза. Я смотрел на схему стекольной печи, и перед моим внутренним взором разворачивалась картина. Магия контрактов работает с волей. Но волю можно не подавлять — её можно ведь и направлять...
— Если вплести в контракт не приказ, а... — я начал размышлять вслух, — что-то вроде сигнала. Скажем, если рабочий нарушает температурный режим, у него звенит в ушах. Это не больно, не страшно — просто сигнал, напоминание. Как часы, которые бьют в полдень, только часы находятся внутри самого рабочего.
— Вот! — Шумахер хлопнул ладонью по столу так, что бумаги подпрыгнули. — Вот это уже похоже на дело! Если твои рабочие будут ошибаться вдвое меньше, качество стекла взлетит. А хорошее качество — это не просто цена, Эмиль. Это имя. Имя, которое говорит само за себя.
Он помолчал, раскуривая трубку, и добавил уже спокойнее:
— Но есть две проблемы. Первая — простые работяги. Если ты придёшь к ним и скажешь: «Я заключу с вами магический контракт», они испугаются до чёртиков. Они не знают, что такое «индикация нарушений». Они знают только, что такое магия аристократов: кнут, долговая яма и проклятие. Ты должен будешь говорить с ними не как маг, а как человек. И вторая проблема — имперские проверяющие. Канцелярия Имперского Трудового Надзора. Они следят, чтобы магия не превращала людей в безвольные машины. Если твой контракт сочтут ментальным воздействием — тебя ждёт не штраф, а кандалы.
Я медленно кивнул. Обе проблемы звучали серьёзно. И обе требовали того самого третьего взгляда, о котором только что говорил Шумахер: юридического. Хагеновского.
— Нам нужен Адриан, — сказал я, вставая. — Прямо сейчас.
— Я знал, что ты это скажешь, — Шумахер тоже поднялся, кряхтя и потирая затёкшую спину. — Пойдём, старый сухарь как раз должен сейчас обживаться в гостиной.
Комнату, отведённую Адриану фон Хагену, мы отыскали не сразу — особняк Шумахера был достаточно велик, чтобы в нём можно было заблудиться, даже будучи хозяином дома. Но всё же нашли: дверь была приоткрыта, и из неё тянуло всё тем же знакомым запахом старой бумаги, а теперь ещё и портвейном.
Хаген сидел в глубоком кресле у окна, которое выходило в сад. Комнату он уже успел обжить под себя: на столике рядом с креслом громоздилась стопка фолиантов, извлечённых из привезённых с собой книг, а под рукой, на отдельной подставке, стоял бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Старый судья читал какой-то особенно ветхий том, переворачивая страницы с величайшей осторожностью, словно те могли рассыпаться от одного неловкого движения.
Увидев нас на пороге, он захлопнул книгу и смерил нас взглядом поверх очков.
— Судя по вашим физиономиям — произнёс он с той особой, ленивой интонацией, которая означала, что он уже приготовился к самому худшему — вы, господа, придумали что-то и гениальное, и очень опасное. Выкладывайте. Портвейн я уже открыл — как знал, что вечер не будет спокойным.
Я изложил идею. Шумахер, стоявший у двери, время от времени добавлял детали: о реакции рабочих, о проверяющих, о технической стороне дела. Хаген слушал, не перебивая, и лицо его оставалось непроницаемым — только пальцы, сжимавшие ножку бокала, чуть подрагивали.
Когда я закончил, он снял очки, протёр их краем пледа (этот жест, кажется, стал у него нервным тиком) и водрузил обратно на нос.
— Идея, — задумчиво произнёс он — интересная. Опасная, но интересная. Я вижу сразу три юридические проблемы.
Он загнул палец.
— Первая: определение ментального воздействия. Если твой сигнал причиняет боль или страдание — это пытка. Если подавляет волю — это порабощение. Если просто информирует — это серая зона. Имперский Указ о Нормировании Магических Воздействий, статья четвёртая, толкует понятие «ментального воздействия» весьма широко.
Второй палец.
— Вторая проблема: регистрация. Любой магический контракт коммерческого применения должен быть зарегистрирован в Гильдии до его активации. Если ты активируешь его без регистрации — это нарушение. Если подашь на регистрацию — Гильдия может отказать, и тогда ты окажешься в ещё худшем положении, потому что они уже будут знать о твоих планах.
Третий палец.
— Третья: прецеденты. Если нет судебного решения, признающего подобное законным, ты будешь первым. А первопроходцев, — он сделал паузу и отпил из бокала — часто вешают. Не в прямом смысле, конечно, но юридически — да.
— То есть шансов нет? — спросил Шумахер хмуро.
— Я не говорил, что шансов нет, — Хаген покачал головой. — Я сказал, что есть проблемы. Проблемы можно решить. Но мне нужно время. — Он указал на стопку книг. — Я покопаюсь в судебной практике. Может быть, найду что-то похожее.
— Тогда мы тебя оставим, — Шумахер взял меня за плечо и развернул к двери. — Пойдём, Эмиль. Дай старику поработать.
Мы вышли. Последнее, что я увидел, обернувшись в дверях, — Хагена, склонившегося над очередным фолиантом. Свет свечи падал на его руки, и я вдруг заметил, что они больше не дрожат. Совсем.
Вечером того же дня, когда часы в холле пробили семь и весь особняк затих, готовясь к ужину, я спустился в гостиную и обнаружил там Лизу. Она сидела на диване с чашкой чая — на этот раз одна, без Герты — и задумчиво смотрела на огонь в камине. Перед ней на столике лежала всё та же тетрадь в тёмно-бордовом переплёте, уже изрядно потрёпанная за дни пути и заполненная заметками от корки до корки.
— Как прошёл твой день? — спросил я, садясь рядом.
— Мне кажется, я узнала больше, чем за всю предыдущую жизнь, — призналась Лиза, и в её голосе прозвучало что-то среднее между гордостью и усталостью. — Герта учила меня «слушать жён». Потом пришла её знакомая, вдова советника, и я слушала. Знаешь, что я узнала за один обед?
— Что?
— Что Воронцовы действительно ищут нового поставщика кристаллов — старший Воронцов переговоры затягивает, а младший, Степан, хочет перехватить инициативу. Что в Гильдии Купцов недовольны монополией гномьего банка и ищут обходные пути. Что жена одного из городских судей, — она на мгновение замялась, — неверна мужу, и об этом уже судачит весь город, но никто не решается сказать в открытую.
Я присвистнул. За один обед! Да у меня на сбор такой информации ушли бы недели, и то — через сеть осведомителей и контрактов.
— Ты прирождённый агент, — сказал я и, кажется, в моём голосе прозвучало больше восхищения, чем я планировал.
— Я просто слушала, — она слабо улыбнулась. — Но это… это интересно. Как игра. Только ставки настоящие.
— А что у тебя? — спросила она, отставляя чашку. — Как прошёл разговор с господином Шумахером?
Я рассказал. О выборе стекольной, об уроке купеческого взгляда на контракты — «видеть то, чего в них нет», — и об идее с магическим контрактом для рабочих. О Хагеновских трёх проблемах и о том, что старик сейчас роется в книгах, ища прецедент. Лиза слушала внимательно, и когда я закончил, взяла со стола нашу тетрадь — ту самую, где на первой странице было выведено: «План основания рода». Она пролистала до последней заполненной страницы и, взяв моё перо (которое я всегда носил с собой, как иные носят меч), вывела аккуратным почерком:
«Пункт четвёртый: Разработать контракт эффективности для стекольной мануфактуры. Найти юридический прецедент (Хаген). Подготовить убедительные аргументы для рабочих и для Трудового Надзора».
Я смотрел на этот пункт, выведенный её рукой, и чувствовал, как внутри что-то крепнет — то самое чувство, которое Хаген называл «волей к действию», а Кси — «настоящей магией, недоступной никаким архимагам». Это не было связано ни с контрактами, ни с магией смерти, ни с интригами Канцелярии. Это было проще и гораздо сильнее. У нас получалось. По-настоящему получалось.
— Спасибо, — сказал я, накрывая её руку своей.
— За что?
— За то, что ты есть. И за то, что веришь в меня.
Она повернула руку ладонью вверх и переплела свои пальцы с моими.
— Я не просто верю, Эмиль. Я знаю. Мы справимся.
Мы сидели так до тех пор, пока в дверях не показалась горничная, объявившая, что ужин подан. За окном уже сгустилась осенняя тьма, и только магические фонари вдоль улицы лили ровный, чуть холодноватый свет на мокрую брусчатку.
А где-то наверху, в своей комнате, Адриан фон Хаген перевернул очередную страницу и наконец-то нашёл то, что искал.
За ужином Хаген спустился в столовую последним — но шёл он не своей обычной шаркающей походкой, а бодро, почти молодо, и в глазах его горел тот самый судейский огонёк, который я помнил ещё по дням процесса против Демидовых.
— Нашёл, — объявил он, едва усевшись и пододвинув к себе тарелку. — Дело Ремесленной Гильдии Краснодеревщиков против Империи, сорокатрёхлетней давности. Я знал, что где-то это видел! Суд постановил, что магическая индикация физиологических последствий — усталости, дискомфорта, звона в ушах — не является ментальным воздействием, если не подавляет волю и не является проклятием. Ключевые слова: «если не наносит вреда и никак не проявляется в нерабочее время».
— То есть... — Шумахер, резавший ростбиф, замер с ножом в руке.
— То есть мы можем построить контракт не на принуждении к работе, а на индикации нарушений техники безопасности и производственных норм, — Хаген сиял. — Это будет не «работай лучше», а «если температура в печи падает ниже критической отметки, ты почувствуешь холод в кончиках пальцев». Не приказ, а сигнал. Не наказание, а подсказка.
— А Трудовой Надзор? — уточнил я.
— Если контракт будет соответствовать формулировкам того судебного решения, Надзор не сможет его оспорить. Им придётся либо признать его законным, либо идти против собственного же прецедента. А менять решения сорокатрёхлетней давности — это такая бюрократическая волокита, что проще закрыть глаза и сделать вид, что так и надо.
Я достал прямо за столом нашу тетрадь и под одобрительным взглядом Лизы дописал под «пунктом четвёртым»:
«Прецедент найден. Дело Гильдии Краснодеревщиков, 43 года. Контракт строится как система индикации нарушений, а не принуждения. Начать разработку».
Шумахер, прочитав это, лишь покачал головой.
— Знаешь, Эмиль, когда я говорил, что ты далеко пойдёшь, я не думал, что настолько далеко и настолько быстро.
— Я тоже — ответил я, закрывая тетрадь.
Глава 5: Контракт
Следующие несколько дней слились для меня в один бесконечный, лихорадочный рабочий марафон. Я просыпался затемно, когда за окнами особняка Шумахера ещё висела серая предрассветная муть, и ложился далеко за полночь, когда даже вездесущая Герта затихала в своей гостиной, а магические фонари на улице начинали тускнеть, переходя в ночной режим. Всё это время мы втроём — я, Хаген и Шумахер — обкатывали идею контракта, как обкатывают любую дельную идею: долго, тщательно и со всех сторон.
Кабинет Шумахера, бывший моим временным убежищем ещё в первый приезд, теперь превратился в настоящий штаб. На огромном дубовом столе громоздились уже не купеческие гроссбухи, а стопки юридических книг, притащенных Хагеном из своей комнаты. Меловой набросок структуры контракта, который я второпях сделал на грифельной доске, занимал почти всю стену. Схема пестрела стрелками, пометками и зачёркнутыми блоками. Пахло здесь теперь не только трубкой, сургучом и старыми книгами, но и крепким чаем с мятой, который Герта присылала нам каждый час, и тем особым, чуть кисловатым запахом пота, какой бывает в помещениях, где люди работают на износ.
— Нет, Эмиль, это не пойдёт, — Хаген в десятый раз за утро снял очки и устало потёр переносицу. Под его глазами залегли такие же тёмные круги, как у меня. — Если мы напишем «контроль соблюдения», любой инспектор Трудового Надзора немедленно придерётся к слову «контроль». Контроль подразумевает подавление. Подавление — это ментальное воздействие. Ментальное воздействие — это статья.
— Но это же фактически контроль, — я откинулся на спинку стула и потянулся так, что хрустнули позвонки. — Контракт следит за параметрами печи. Если температура падает — он сигналит. Это контроль или нет?
— Фактически — да. Юридически — нет, если мы назовём это иначе. — Хаген перевернул несколько страниц в своём фолианте. — Вот, смотри: «индикация нарушений технологического процесса, аналогичная сигналу артефакта». Это формулировка из дела Гильдии Краснодеревщиков. Они использовали магические молотки, которые начинали вибрировать, если столяр ошибался в угле наклона резца. Суд признал это не контролем, а «инструментом информирования».
— Артефакт — это предмет, — заметил я. — А у нас — воздействие на тело. Звон в ушах, покалывание в пальцах. Это всё же ближе к заклинанию.
— Именно поэтому, — Хаген поднял палец, — мы и подаём заявку в Гильдию Магического Торгового Права, а не просто активируем контракт явочным порядком. Мы даём им возможность проверить его, отказать или одобрить и зарегистрировать. Если Гильдия зарегистрирует наш контракт как «индикатор безопасности», то Трудовой Надзор уже не сможет его оспорить. Это сыграет против их же регламентов.
Шумахер, сидевший в углу с трубкой и чашкой остывшего чая, хмыкнул.
— Значит, вся надежда на то, что бюрократы не захотят ссориться с другими бюрократами? Это по-моему, звучит как план, обречённый на успех.
— Это звучит как единственный работающий план в этой Империи, — парировал Хаген. — Ты, Гюнтер, сорок лет торгуешь. Неужели ты ни разу не использовал патентную службу, чтобы задавить конкурента?
— Использовал, — признал Шумахер и затянулся трубкой. — Ладно, убедил. Что у нас с формулировкой основного пункта?
Я подвинул к себе лист, над которым бился уже второй день. Текст, выведенный моим почерком, пестрел помарками и зачёркиваниями.
— Давайте так, — я прокашлялся и прочитал вслух: — «В случае нарушения держателем настоящего договора установленных производственных норм и правил техники безопасности, включая, но не ограничиваясь: отклонение температуры в плавильной печи за пределы, указанные в Приложении №1; нарушение пропорций компонентов шихты, указанных в Приложении №2; превышение нормативного времени выдувки, указанного в Приложении №3; — держатель получает физиологический индикатор в виде лёгкого звона в ушах или покалывания в кончиках пальцев, каковой индикатор исчезает немедленно по устранении нарушения. Данный индикатор не причиняет боли, не подавляет волю, не ограничивает свободу передвижения и не действует вне рабочего времени и территории мануфактуры».
Хаген слушал с закрытыми глазами, чуть покачивая головой в такт словам. Когда я закончил, он открыл глаза и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом.
— Приложения — это хорошо. Это конкретика, к которой не придерёшься. «Не причиняет боли» — хорошо, это прямо снимает обвинение в пытке. «Вне рабочего времени» — отлично, это ключевой пункт из прецедента Гильдии Краснодеревщиков. Но вот «лёгкий звон в ушах»...
— Что не так?
— А ты пробовал? — Хаген подался вперёд. — Ты сам испытывал этот звон? Откуда ты знаешь, что он лёгкий? Что, если для старого стеклодува с больными ушами, который тридцать лет простоял у печи, этот звон будет не «лёгким индикатором», а мучительной пыткой?
Я замер.
Вот за что я ценил Хагена. Он видел то, что я упускал. Всю свою жизнь я работал с контрактами как с математическими формулами: есть пункт, есть подпункт, есть следствие. Но контракт, затрагивающий живых людей, — это не формула. Это... договор. Со всеми вытекающими.
— Значит, нужно смягчить, — медленно произнёс я. — Не «звон в ушах», а «ощущение, аналогичное лёгкому прикосновению». Нечто, что сложно не заметить, но невозможно счесть болью.
— И добавить оговорку, — подхватил Хаген, — что держатель договора может в любой момент расторгнуть его в одностороннем порядке, без объяснения причин и штрафных санкций. Это ключевое. Контракт не должен быть ловушкой, из которой нет выхода. Иначе это не трудовой договор, а проклятие.
Я взял перо и начал вносить правки. Строчки ложились ровно, без клякс — то ли магия контрактов помогала, то ли просто многолетняя привычка к аккуратности взяла своё.
— И ещё одно, — Хаген понизил голос. — Ты уверен, что хочешь добавить пункт о премиальных?
— Да, — ответил я твёрдо. — Если контракт только наказывает — это кнут. Если только информирует — это просто надоедливый шум. А если он и информирует о нарушениях, и поощряет за качество — это пряник. Рабочие должны видеть, что контракт работает на них, а не только на меня.
Шумахер одобрительно крякнул.
— Вот это уже похоже на купеческий подход, Эмиль! Я боялся, что ты впишешь туда одни штрафы, как любили делать Демидовы. А тут — премия за качество. Если брака станет меньше, они будут получать больше. Это мотивирует лучше любого наказания.
— Именно, — я дописал последнюю строку и отложил перо. — Итак. «Система мониторинга безопасности и контроля проведения работ». Сокращённо — «Система». Звучит солидно и непонятно, как любое хорошее бюрократическое название.
Хаген фыркнул, но спорить не стал.
На следующий день мы с Хагеном отправились в Гильдию Магического Торгового Права. Я надел свой лучший сюртук — тёмно-серый, с серебряным шитьём по вороту, — а Лиза, перед выходом, ещё раз проверила пуговицы. Хаген облачился в старый, но всё ещё величественный судейский камзол, который он извлёк откуда-то из недр своего чемодана, и теперь выглядел так, словно сошёл с портрета столетней давности.
Здание Гильдии находилось в торговом квартале столицы и издалека напоминало улей — огромный, прямоугольный, сложенный из тёмно-красного кирпича. Внутри это сходство только усиливалось: бесконечные коридоры, заполненные клерками, просителями и курьерами, которые сновали туда-сюда с охапками бумаг. Стоял ровный, непрерывный гул — смесь шагов, приглушённых голосов и скрипа перьев. Пахло чернилами, сургучом и тем особым запахом казённых помещений, который не выветривается никакими амулетами.
— Не отставай, мой мальчик, — Хаген, опираясь на трость, двигался сквозь эту толпу с ловкостью рыбы, плывущей против течения. Он знал здесь каждый закоулок. — Сначала — в отдел регистрации. Это на третьем этаже, левое крыло. Там нам выдадут семь форм.
— Семь?!
— А ты думал, основание нового типа магического контракта — это как пирожок купить? — Хаген хмыкнул. — Семь форм, три пошлины, две подписи. И это при условии, что нам повезёт с клерком.
Нам повезло. Клерк — молодой человек с усталым лицом и чернильными пятнами на пальцах, выдал нам семь форм, принял три пошлины и, пробежав глазами краткое описание контракта, даже присвистнул.
— Магическая индикация для рабочих? — переспросил он, сверяясь с каким-то внутренним реестром. — Такого у нас ещё не регистрировали. Вам нужна подпись старшего инспектора и начальника отдела.
— Я знаю старшего инспектора, — произнёс Хаген, и в его голосе прозвучала та особая интонация, с какой говорят о старых знакомых, с которыми есть давние счёты. — Крюгер всё ещё работает?
— Инспектор Крюгер ведёт приём по вторникам и четвергам, — ответил клерк.
— Сегодня вторник. Отлично. — Хаген взял меня под локоть и потянул к лестнице. — Пошли, Эмиль. Крюгер мне должен. Точнее, когда-то я оправдал его племянника в деле о неумышленном магическом поджоге. Старые долги — самая твёрдая валюта в этой Империи.
Инспектор Крюгер оказался тучным лысеющим мужчиной с цепкими, умными глазами и манерой говорить так, словно каждое слово он зачитывал из невидимого протокола. Он принял наши формы, изучил их с дотошностью, достойной лучшего инспектора, и, наконец, поставил первую подпись — с той особой, чуть ленивой небрежностью, какая бывает у людей, которые подписывают по сто документов в день и давно перестали придавать этому значение.
— Интересно, — только и сказал он, возвращая бумаги. — Если это сработает, Канцлер, вы перевернёте рынок.
— Я на это и рассчитываю.
Вторую подпись мы получили через час — начальник отдела долго изучал прецедент Гильдии Краснодеревщиков, сверялся с какими-то своими справочниками и в итоге изрёк:
— Подано. Предварительное разрешение на активацию контракта в тестовом режиме сроком на две недели выдаётся. Инспектор Гильдии посетит мануфактуру через четырнадцать дней для проверки. Если контракт будет признан соответствующим нормам, он будет зарегистрирован официально.
Когда мы вышли из Гильдии на свежий осенний воздух, я почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Первый этап был пройден.
— Не расслабляйся, — предупредил Хаген, кутаясь в плед. — Самое сложное — не бюрократия. Самое сложное — убедить людей.
Стекольная мануфактура встретила меня жаром.
Она располагалась на окраине столицы, в промышленном квартале, где воздух всегда был чуть горьковатым от дыма десятков труб, а брусчатка под ногами — припорошена тонкой угольной пылью. Кирпичное здание цеха было огромным, приземистым и тяжёлым, как старый зверь, впавший в спячку. Но внутри эта спячка сменялась яростным, неукротимым биением жизни.
Три гигантские плавильные печи, установленные вдоль дальней стены, дышали таким жаром, что с моего лица почти сразу испарилась вся уличная сырость. Воздух дрожал над ними, искажая очертания рабочих, сновавших туда-сюда с длинными трубками-понтиями. Грохот механических молотов, дробивших сырьё в пыль, смешивался с низким, утробным гулом самих печей и звоном готовых изделий, которые укладывали в ящики. Пахло здесь так, как, наверное, пахнет у подножия вулкана: раскалённым песком, едким поташом, остывающим металлом и чем-то сладковатым — кажется, расплавленным стеклом, которое ещё не застыло и сохраняло в себе память о невероятном, убийственном жаре.
Мастера, работавшие здесь с самого основания мануфактуры — ещё при Демидовых, — были под стать своему ремеслу: суровые, покрытые сажей, с обожжёнными руками и лицами, на которых застыло выражение постоянной, привычной настороженности. Это были люди, которые привыкли к тому, что хозяин приходит только затем, чтобы объявить о сокращении жалованья, штрафах или увольнениях. И сейчас, когда я вошёл в литейный цех и попросил старшего мастера собрать всех, они выстроились передо мной с тем же молчаливым, угрюмым ожиданием.
Я обвёл их взглядом. Мужчины и женщины. Человек сорок, может, чуть больше. Молодые подмастерья, прячущиеся за спинами старших. Седые стеклодувы с руками, покрытыми сеткой старых ожогов. Женщины-шлифовальщицы с пальцами, стёртыми почти до кости.
Шумахер стоял у меня за спиной, но молчал. Он понимал: говорить должен я.
— Меня зовут Эмиль фон Канцлер, — начал я, и голос мой, непривычно громкий в этом огромном пространстве, эхом отразился от кирпичных стен. — Пол года назад эта мануфактура принадлежала Демидовым. Теперь она моя. Но я пришёл сюда не для того, чтобы объявить о новых порядках. Я пришёл для того, чтобы предложить.
Я сделал паузу. Тишина в цехе стояла такая, что слышно было, как потрескивают дрова в топках.
— Я предлагаю каждому из вас заключить со мной контракт.
По толпе пробежал ропот — глухой, неприязненный. Кто-то сжал кулаки. Женщина в первом ряду — с руками, покрытыми ожогами — чуть отступила назад, и в её глазах промелькнул страх.
Магия контрактов всегда означала для простых людей одно: кнут, долговую яму, проклятие. Я знал это. И именно поэтому должен был говорить предельно ясно.
— Я знаю, о чём вы думаете, — продолжил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно-спокойно. — Вы думаете, что я хочу вас подчинить. Что я заставлю вас работать до смерти, не давая ничего взамен. Это не так.
Я извлёк из папки чистый лист контракта — тот самый, над которым мы бились несколько дней, — и поднял его так, чтобы видели все.