Маг, сдерживающий армии

СЖАЛ ЖОПУ ПОКРЕПЧЕ, ОДЕЛСЯ И МАРШ ГУЛЯТЬ! МОЗГИ ПРИВОДИ В НОРМУ, УРОД! ТЫ! ТЫ, СУКА, ПОЛОЖИЛ НАЧАЛО ЭТОМУ ПИЗДЕЦУ С МАГАМИ! ТЫ ПЕРВЫЙ. БЕРИ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И ШАГАЙ ВПЕРЁД. ДЕЛ ЕЩЁ ВЕЛИКАЯ ПРОПАСТЬ, А ТЫ РАСКЛЕИЛСЯ ИЗ-ЗА ПРОСТОГО СНА!

Дел ещё очень много… И именно я сейчас та фигура, которая олицетворяет собой новый мир. Нельзя мне… Расклеиваться. Нельзя позволять трещинам в маске расти. Если я сломаюсь здесь, в тишине, то сломаюсь и там, где от меня будет зависеть всё. Эта простая, безжалостная логика обрушилась на эмоции, как ледокол на хрупкий лёд.

Меня словно облило ледяной водой. Сила мага успокоилась и вернулась в тело, сжавшись в плотный, раскалённый шар где-то в районе солнечного сплетения. Эмоции схлынули, оставив после себя лишь холодную, бездонную усталость. Тяжёлую. Густую. Но с которой можно было работать. Как с усталостью после двадцатичасового марш-броска — просто продолжать идти, потому что остановка означает конец.

Психологи, чьи отчёты я никогда не видел, но чьё влияние чувствовал в каждом продуманном жесте системы, оказались правы, выдав мне этот импровизированный «отпуск». Мозги у меня явно вывернулись наизнанку, и даже моя маска отстранённости дала трещины. Не к добру это. Надо развеяться. Увидеть что-то, кроме этих стен и собственного отражения.

Я сбросил с себя тёплый халат и принялся неторопливо одеваться в принесённые обновки. Одежда оказалась простой, но качественной, дорогой в своей незаметности. Тёмные джинсы из грубого хлопка, чёрная футболка с высоким горлом, серый кашемировый свитер… Всё идеально по размеру, сидело как влитое. Они, разумеется, знали все мои параметры до миллиметра. Ботинки — крепкие, походные, но не военные, без явных признаков принадлежности к какой-либо системе.

Я одевался медленно, механически, ощущая как ткань скользит по коже. Каждое движение ощущалось странным, почти ритуальным после стольких лет однообразия военной и лагерной формы. Мозг рефлекторно фиксировал новые ощущения: шероховатость джинсовой ткани на бёдрах, непривычную мягкость кашемира на плечах, упругую податливость подошвы под стопой. Было… приятно. Просто по-человечески и физически приятно.

Затем положил пачку купюр в карман джинсов. Деньги пахли новизной, краской. Ключ-карту зажал в ладони, ощущая её прохладные грани.

Моя цель была проста. Выйти. Увидеть мир. Осмотреться. Вдохнуть воздух, который не пахнет антисептиком, порохом или страхом. А после… Мне хотелось есть. Нет, не так. Моему организму, перестроенному на клеточном уровне, не сильно-то и требовались калории или белок в привычном смысле. Но… Мне хотелось ритуала. Ощущения обыденности. Хотелось снова, хотя бы на миг, почувствовать себя частью простой человеческой жизни, где есть завтрак, обед и ужин. Где можно просто захотеть что-то съесть и пойти купить это.

Куриная грудка.

Мысль пришла из глубин памяти, из того времени, когда мир был огромным, но понятным. Простое, диетическое мясо. Без изысков. Белок. Я ел её раньше, когда следил за формой, когда был просто подростком со своими глупыми проблемами… До… всего «этого». До лабораторий, боли и силы, прорвавшейся сквозь плоть.

Подходит. Решено. Хочу куриную грудку на обед. Просто сварю её. Может, даже посолю.

Я подошёл к двери. Она была массивной, металлической, с цифровой панелью, к которой я и приложил ключ-карту. Тихий, но отчётливый щелчок… Замок отозвался мягким механическим гулом и отпёрся. Я толкнул дверь от себя, и она подалась вперёд.

Холл резиденции оказался просторным и пустынным. Высокие потолки, тёмный дубовый паркет, светлый камень на стенах. И никого вокруг. Ни охраны в привычном понимании, ни прислуги. Глубокая, звенящая тишина. Только мои шаги гулко отдавались в этом огромном пространстве, нарушая его почти музейное спокойствие. Оно напоминало не дом, а очень дорогой, вымерший отель. Или мавзолей для живого ВОЖДЯ.

— Не поскупились, — тихо произнёс я вслух, и голос раскатился эхом в пустом доме. — Действительно очень красивое место. И очень одинокое...

Я прошёл через холл к главному входу — двустворчатой дубовой двери со свинцовыми стеклянными вставками. Сквозь мутноватое стекло виднелся свет. Не искусственный, а дневной, холодный и рассеянный. Взявшись за тяжёлую, кованную из чёрного металла ручку, я потянул её на себя.

Воздух ударил в лицо. Настоящий воздух. Не стерильный, не пропитанный гарью и смертью, не отфильтрованный системами комплекса. Холодный, свежий, весенний воздух Подмосковья, с едва уловимым дыханием приближающейся ЖИЗНИ. Пахло морозом, хвоей, сырой землёй и… дымком. Где-то поблизости топили печь. Этот знакомый с детства запах заставил что-то дрогнуть глубоко внутри, под толщей льда.

Я замер на пороге, впитывая эти забытые ощущения всем своим существом. Кожу лица приятно покалывал свежий, колючий ветерок. Лёгкие расширились, набирая полную грудь этой живой, обжигающей смеси. Я стоял так, возможно, целую минуту, просто дыша, забыв обо всём. О кошмаре, о силе, о долге. Было только тело и холодный воздух, входящий и выходящий.

Хорошо то как…

Подчиняясь внезапному внутреннему импульсу, я медленно повернул голову, оглядывая придомовой участок.

Резиденция оказалась не вычурным высотным особняком, а длинным, приземистым зданием из тёмного, почти чёрного кирпича и больших панорамных окон, стилизованным под старинную английскую усадьбу. Она стояла на небольшом, пологом пригорке. Передо мной расстилалась ухоженная, но сейчас — в межсезонье — немного пустынная и печальная территория. Аккуратно подстриженные, пожухлые газоны. Широкие дорожки, посыпанные мелким белым гравием. Ровные ряды невысоких лип с голыми ветвями, аккуратно выстроенные в аллею. Вдали — такая же невысокая, но массивная кирпичная стена, плохо скрывающая за собой высокие, тёмные лесные ели. Всё было чистым, дорогим, продуманным до мелочей и… леденяще безжизненным. Таким родным для нового мира элит, в котором я теперь, видимо, существовал.

Свет дня был неярким, рассеянным сквозь низкие, свинцовые облака. Солнца не было видно, но его призрачное сияние заливало всё вокруг ровным, белесым, почти мистическим светом. Я щурился, медленно спускаясь по гравийной дорожке от парадного входа, чувствуя, как гравий похрустывает под подошвами ботинок. Звук казался невероятно громким в окружающей тишине, будто я нарушал некий древний покой.

Я шёл, не зная точно куда. Просто вперёд по тропинке, к массивным кованым воротам, которые виднелись в конце аллеи. Мои ботинки мерно хрустели по гравию. Я чувствовал на себе взгляды. Не физически, но знал — они есть. В кронах елей, на плоской крыше здания, в самой стене. Десятки камер, тепловизоров, снайперских прицелов. Моя «свобода» была помещена в аквариум тотального контроля. Меня выпустили поплавать на мелководье, чтобы посмотреть, как я буду себя вести, не попытаюсь ли выпрыгнуть. И ладно. Мне не привыкать жить под наблюдением. Да и за такой приятный, пусть и искусственный отпуск, многое можно было простить.

Ворота усадьбы были такими же массивными и коваными, как и всё здесь. Рядом — небольшая, аккуратная будка охраны из того же тёмного кирпича. За бронированным стеклом сидел мужчина в тёплой, гражданской куртке. Он что-то пил из термоса и даже не повернул головы, когда я подошёл вплотную. Ворота словно бы сами, с тихим, почти неслышным моторным гулом, начали разъезжаться в стороны. Я плохо разглядел их ночью, когда меня, полубессознательного и измученного, только сюда привезли. Но теперь, под мягким, светом дня, мне представилась возможность в подробностях всё рассмотреть. И я ею пользовался, как голодный — крохами хлеба.

Я переступил невидимую черту. С территории резиденции — на обычную просёлочную дорогу. Тонкая, потрескавшаяся полоса асфальта уходила в обе стороны, теряясь в гуще соснового леса. Воздух здесь пах уже немного иначе — слабым шлейфом выхлопа, далёким дымом из труб, сыростью прелой хвои под снегом. Вокруг не было ни души.

Я повернул направо, подчиняясь смутному воспоминанию. По дороге сюда, в полубреду, мельком, я видел какие-то огни, строения. Посёлок, наверное. Или деревня.

Я зашагал вперёд. Шаг был ровным, привычным, отмеренным когда-то на бесчисленных марш-бросках. Тело работало идеально, без малейшего усилия, ритмичное движение сжигало лишние нервные мысли и наполняло голову лёгкостью, почти медитативной пустотой. Плащ, заботливо кем-то оставленный у выхода, вяло развевался на ветру. Я засунул руки в карманы. Пальцы нащупали свёрток наличных и с приятным шелестом начали их мять, перебирая хрустящие купюры. Вот так. Можно быть сколь угодно сильным, способным порождать и сдерживать звезды, но продавщица Зинаида в деревенском магазине вряд ли отдаст тебе даже кусочек хлеба без оплаты… Или, наоборот, отдаст просто так, из жалости. И то, и другое было бы унизительно по-своему.

Глупая, абсурдная мысль пронеслась в голове и подарила мне слабую, кривую улыбку, которую тут же сдул ветер.

Дорога петляла среди высоких, мрачных сосен. Мимо изредка проносились машины — в основном потрёпанные внедорожники и старые иномарки с подмосковными номерами. Их водители, наверное, косились на странного типа, идущего пешком по зимней дороге в явно не деревенской и не походной одежде. Мне же было всё равно. Мне было… ХОРОШО. Это было странное, непривычное, почти забытое чувство — просто идти. Без цели. Без задания. Без необходимости кого-то убивать или спасать. Просто движение.

Спустя минут двадцать неспешной прогулки сосны поредели, и показались первые дома. Деревянные, покосившиеся от времени, с заборами из ржавого профнастила или покрашенного в зелёный цвет штакетника. Типичный подмосковный дачный посёлок, застрявший в своём развитии где-то между городским комфортом и деревенским запустением. Дым из труб, запах дров, лай привязанных собак… Откуда-то доносилось даже протяжное, недовольное кудахтанье кур.

А потом я увидел его. Небольшое, одноэтажное кирпичное здание ещё советской постройки с потускневшей вывеской «Продукты 24/7». Рядом — грязная, утоптанная парковка, пара засыпанных грязью машин, мужик в потрёпанной ватнике, устало и матерно костерящий свой старый «Жигулёнок» с поднятым капотом.

Я невольно остановился, замер, глядя на этот магазин. Простое, убогое, обшарпанное здание. Дощатая дверь, облезлая краска, заляпанная грязью витрина с пыльными рекламными наклейками. И внутри — тёплый, жёлтый свет, полки с товарами, силуэты людей. Обычные, живые люди, покупающие хлеб, молоко, водку, пачку пельменей на ужин.

Сердце снова стукнуло глухо и тяжело, на сей раз от чего-то другого. Не от страха или восторга. От… несоответствия. От колоссального разрыва в реальности. Я, тот, кто только что в своём кошмаре пожирал прошлое, а наяву недавно удерживал в своих руках энергию звезды, стоял перед деревенским магазинчиком, чтобы купить простую куриную грудку. Абсурд этого момента достигал космических, вселенских масштабов. И я тупо стоял, уткнувшись взглядом в запотевшее стекло, не в силах сделать следующий шаг.

«Да иди уже. Ты застрял, как танк в болоте, дурень. Купи себе эту несчастную курицу и возвращайся в свою золотую клетку её готовить. Стоишь тут, как привидение.» — Ворчливый, сиплый внутренний голос, похожий на голос старого прапорщика, глухо забормотал в голове, призывая к действию, к простому физическому движению, которое разорвёт этот паралич.

Я вздохнул, выпуская в морозный воздух густое облачко пара, и всё-таки направился к двери, потянув её на себя. Колокольчик над косяком прозвенел пронзительно и невесело.

Внутри пахло. Пахло тем особым, универсальным запахом всех российских провинциальных магазинов: дешёвой варёной колбасой, свежим, ещё тёплым хлебом, едкой химией моющего средства и вековой пылью на верхних полках. Было душно и тепло после уличного мороза, где-то гулко играло старое радио, из которого лилась какая-то задушевная попса. У кассы, за стеклянной витриной с сигаретами, стояла женщина лет пятидесяти, с лицом, на котором усталость, казалось, уже въелась в морщины как несмываемая краска. Она что-то эмоционально, с придыханием, тараторила по телефону, жестикулируя свободной рукой. В узком проходе между забитыми товарами полками копошился мужик в камуфляжной куртке и стёганых штанах, внимательно выбирая консервы.

Моё появление не вызвало ни малейшего фурора. Женщина за кассой лишь лениво, одним глазом, глянула на меня, оценила взглядом плащ, лицо, осанку, и тут же вернулась к разговору, который, несомненно, был куда важнее и интереснее любого незнакомца. Мужик в камуфляже даже не обернулся на звонок колокольчика, целиком поглощённый изучением состава тушёнки.

Я стоял у входа, чувствуя себя полным идиотом. Я не был в обычном, живом магазине… Сложно даже вспомнить, сколько. Пятнадцать лет? Больше? Всё, что я ел за эти годы, либо подавали в тарелке в офицерской столовой или лабораторной кафетерии, либо приносили на подносе прямо в камеру. А до этого, в той прошлой, гражданской жизни… я заказывал еду через приложение, и её оставляли у двери. Я совсем отвык от этого. От этой живой, шумной, пахнущей обыденностью суеты.

Мясной отдел. Холодильники. Надо найти.

Я медленно, почти неловко двинулся вглубь магазина, скользя взглядом по заставленным полкам. Банки, пачки, пакеты. Яркие, кричащие этикетки, жёлтые ценники с акциями, красные стикеры «Скидка!». Целый микромир, живущий своей мелкой, суетливой, но невероятно устойчивой жизнью. Мир, который я, по идее, должен был защищать. Или которым должен был управлять. Или от которого должен был окончательно отгородиться, став чем-то иным. Сейчас, в этот момент, не хотелось думать ни о чём из этого. Хотелось ПРОСТО КУПИТЬ КУРИЦУ.

Наконец-то нашёл холодильники с мясом и полуфабрикатами. Ассортимент был скудным и печальным: какая-то жилистая, тёмная говядина, обрезки свиных рёбрышек, и несколько вакуумных упаковок с куриным филе. Я взял первую попавшуюся упаковку. Бледно-розовое, холодное, безжизненное мясо под тонкой, липкой плёнкой. На этикетке — безликий логотип птицефабрики, цена, срок годности. Всё просто, понятно и бездушно. Я повертел упаковку в руках. Полкило. Более чем достаточно для одного. Даже слишком.

Я отвёл руку от полки, сжимая в пальцах холодный пластик, и пошёл обратно к кассе.

Женщина уже закончила разговор и бросила телефон на стойку. Она взяла у меня упаковку, не глядя, провела сканером. Пискнуло.

— Триста двадцать семь, — мельком буркнула она, всё ещё не поднимая глаз, протягивая руку за деньгами.

Я достал из кармана деньги. Пачка пятитысячных. Вот же чёрт, даже не разменяли… Я отогнул одну новенькую, хрустящую купюру, протянул вперёд. Женщина наконец подняла на меня глаза, увидела купюру, потом мельком глянула на моё лицо, и её брови, густо подведённые карандашом, сдвинулись в осуждающую складку. Что-то в её взгляде дрогнуло. Не страх, не опаска перед незнакомцем. Скорее… настороженное любопытство, смешанное с глубокой, привычной ко всему апатией и лёгким раздражением.

— Сдачи нет, — твёрдо, без обиняков сказала она. — Мелкими давайте. Или картой.

Я замер. У меня не было «мелких». Только эта пачка и ключ-карта от резиденции, которая здесь явно не сработала бы. Карты у меня не было вообще.

— Я… — начал было я, и мой голос снова звучал хрипло, непривычно. — У меня только…

— Да ладно, Кать, дай человеку сдачу! — раздался хриплый, пропитанный табаком голос сзади. — Видишь же, человек не местный.

Я обернулся. Мужик в камуфляжной куртке стоял прямо за мной с пачкой «Беломора» и бутылкой дешёвого портвейна в руках. Его лицо было обветренным, как старый дуб, глаза узкими, но острыми, умными. Он смотрел на меня не как на диковинку или угрозу, а как на какого-то недотёпу-горожанина, попавшего в глушь.

— Ты чё, с утра такие купюры в деревне меняешь? — Он усмехнулся, обнажив жёлтые от никотина зубы, и полез в карман куртки. — Давай, Кать, с него триста тридцать, с меня — двести. И всё чин-чинарём. Не гневи бога.

Женщина за кассой — Катя — тяжело, устало вздохнула, словно эта просьба была величайшей несправедливостью, но взяла деньги у мужика, быстро отсчитала сдачу мне и ему, швырнув монеты на стойку.

— Спасибо, — выдавил я, собирая звонкие рублёвые монеты и смятые десятки.

— Не за что, — мужик взял свой портвейн и сигареты, сунул их в глубокий карман штанов. — Я ж вижу — человек с востока. Приезжий. У нас тут все свои, своих не кидают. — Он кивнул мне коротко, будто ставя точку в разговоре, развернулся и вышел из магазина, снова заставив звенеть колокольчик.

Я стоял, сжимая в одной руке пакет с курицей, в другой — сдачу. «Человек с востока». Он принял меня за беженца с разгоревшегося конфликта? За контрактника, вернувшегося с заработков? Или просто за чужого, за «понаехавшего», который не знает местных правил? И помог. Не из благородства, а из простой, деревенской, общинной солидарности. «Своих не кидают». Эта солидарность не имела ко мне, к тому, кто я есть на самом деле, никакого отношения. Она была слепа и направлена на вымышленный образ. И от этого была ещё ценнее и… горше.

Женщина снова уставилась в экран телефона, явно демонстрируя, что наше взаимодействие окончено. Я же повернулся и вышел на холод, на парковку.

Мужик в камуфляже уже заводил свои жигули. Старый двигатель чихал, фыркал, но в итоге заурчал неровно. Увидев меня, стоящего с пакетом, он махнул рукой из приоткрытого окна.

— Будь здоров! Не замерзай!

Машина дёрнулась, чихнула клубом сизого выхлопа и покатила по разбитой дороге, оставляя меня одного на пустынной парковке перед магазином.

Я стоял, слушая, как звук мотора медленно растворяется в морозной тишине, поглощаемый лесом. В руке — пакет с мясом. В кармане — сдача. В голове — тишина. Даже внутренний голос, тот самый прапорщик, замолчал, наблюдая. Наверное, он тоже был ошеломлён.

Всё было так… чудовищно обыденно. Глупо. Реально.

Я пришёл сюда с грузом вины, способной обрушить горы, и силой почти бога, способного рождать и уничтожать звёзды. А мир встретил меня проблемой со сдачей, усталой продавщицей и мужиком, купившим портвейн и «Беломор» на утро понедельника. Мир не рухнул. Не изменился. Не стал на колени перед новой реальностью. Он просто был. Продолжал быть. Поглощал таких, как я, в свою плотную, грубую ткань повседневности, перемалывая апокалипсисы и сверхсуществ в бытовые неудобства и случайные, ничего не значащие добрые жесты.

И в этой чудовищной, абсолютной, всепоглощающей нормальности было что-то более обескураживающее и пугающее, чем любой ночной кошмар. Потому что против явного апокалипсиса, против чудовищ можно было бороться. Можно было применить силу. А против этого — простого, глупого, упрямо продолжающегося мира, в котором твоё могущество бессмысленно, — я был совершенно бессилен. Мне в нём не было места. Или место было, но только такое: неловкий, неумелый чужак у кассы, которому не хватает мелочи и который не знает простых правил…

Мда… Вот так поворот.

Я вздохнул, сунул пакет под плащ, чтобы не мёрзла рука, и развернулся идти обратно. К моей резиденции. К моей шикарной, комфортабельной клетке с видом на лес. Туда, где мне, по крайней мере, было понятно, кто я, зачем я существую и какие правила игры. Где наблюдение было явным, а ожидания — чёткими.

Шаги обратно казались вдвое тяжелее, хотя физически я совсем не устал. Я больше не смотрел по сторонам, не вслушивался в пение птиц, которых и не было, и не вдыхал больше воздух полной грудью. Я просто шёл, опустив голову, чувствуя, как холодный весенний ветерок обжигает лёгкие, а куриная грудка под плащом приятно, глупо холодит бок.

Благодать… Или её полная, окончательная противоположность. Я ещё не решил.