Тридцать восемь сантиметров

Оксфорд против Кембриджа

-За стол!– громко встряла Носорожиха. Он торчала в ярком окне гостиной силясь рассмотреть нас в полутьме веранды. Еще минута и она бы сошла с ума. Ее домашний питомец доедал украденное в кустах, Руфь опостылела, еда остывала, а тиа Долорес была слабым утешением в сложившихся обстоятельствах. – За стол!

В ответ на вопль, ее толстый благоверный вскочил из кресла и принялся тереть зенки ручищами. На заспанном лице читался сильнейший голод. Эдвард Мишель Анитугу Мобалеку король без номера и королевства, был всегда готов набить желудок.

– Вечернюю брехаловку уже принесли?– заявил он, забыв, где находится,– что сегодня на ужин, Рита?

Пока толстяк соображал, что он вовсе не дома, а в гостях, на дорожке появилась Кони. Она неуверенно вошла в калитку и остановилась, прищурившись, свет мешал разглядеть нас.

-Макс?

-Я здесь, Кони, – мой невероятный случай все же случился и она пришла. Это было то, на что я и не надеялся. Хотя вру, надеялся той самой слабенькой тупой надеждой, с которой нищий приобретает лотерейный билет. Во мне разливалось тепло, я улыбался. Сегодня миссис Левенс была сногсшибательней, чем когда–либо.

Мужчины, по большей своей массе, слепы, как кроты. Они не видят очевидного. Того, что под носом. Хотя понятно, что в женщине иногда сложно увидеть красотку. Она мимикрирует, прикрывая одеждой, косметикой, багажом, книгами по квантовой механике, очками, детьми, характером, синдромами и головной болью то, что делает ее в глазах мужчин неотразимой. Обманывает и кажется не тем предметом, на который стоит обратить внимание. Но вот когда вся эта шелуха отпадает. Когда вся эта проклятая шелуха отпадает…

Кони плыла над дорожкой в коротком голубом платье, под еле слышное сиплое дыхание. У моих приятелей вдруг сделалась одышка. Мой выигрышный билет вызвал у этой парочки аритмию. На секунду мне показалось, что его величество еле слышно попросил Рубинштейна хлопнуть его по спине, якобы ему в хлеборезку скользнула проворная ночная муха. Трилобит не ответил и я почему- то не удивился. Конкордия ослепляла.

-С днем рождения, – произнесла она и поцеловала меня в щеку.

-Спасибо, – я глядел в темные провалы зрачков, что-то все же в них было. Что-то пряталось там, в глубине. Необъяснимое. – Это Эдвард Мобалеку и Мозес Рубинштейн, мы вместе работаем, Кони.

-Очень приятно, – она улыбнулась.

-Конкордия, – представил ее я, раздумывая называть ли фамилию, но она все решила сама. Подойдя к ним, она протянула руку и представилась.

-Конкордия Левенс, – толстый застыл с открытым ртом, а ископаемое сделал вид, что подавился вставной челюстью. И если бы не Рита, к чувству голода которой примешалось чуть- чуть ревности, мне пришлось бы отвечать на массу вопросов, на которые я не знал ответа. Все делается к счастью.

-К столу! – в очередной заорала толстуха, и я с облегчением выдохнул. Все решается, и решается не мной. Я был рад этому обстоятельству. Жизнь текла, проблемы разрешались.

– Ну, ты даешь, чувак, – тихо произнес Мастодонт, пока мы топали к двери. Я промолчал.

Тетушка Долли в клетчатом фартуке, от которого веяло домашним теплом, заканчивала последние приготовления. Сегодня на тиа надела лучшие серьги и слегка поправила губы помадой. В общем была в полной боевой готовности. На столе уставленном тарелками из ее парадного сервиза, парил запахом хавчик. Тушеная баранина, картофель, пара салатов, тапас. Батарея разноцветных бутылок ожидала своего часа на приставном столике.

– Как дела?– участливо поинтересовалась тетушка у Кони. – Давно вас не видела.

-Не было случая приехать, – беззаботно откликнулась миссис Левенс и улыбнулась.– Было много дел.

Держалась она великолепно, ее глаза лишь немного сузились, когда она увидела меня при свете желтых ламп гостиной. Я моргнул, в ответ на этот внимательный взгляд. Время для вопросов еще не пришло.

-Оо! Баранина! Пахнет великолепно!

-Ну, что вы, я готовила ее в первый раз, – тетушка продемонстрировала самое ложное из всех возможных ложных смирений. – Кони, это Руфь Рубинштейн, супруга Мозеса.

-Очень приятно, Конкордия.

Трилобитиха рассматривала мою спутницу как одну из форм отвратительной заразы называемой жизнью. Конкордия ей не нравилась абсолютно. Все в ней раздражало худую как воблу половину Рубинштейна: белые правильные зубы, копна блестящих волос, серые глаза, кожа, веснушки, а грудь и длинные ноги, шедшие в довесок, так и совсем выводили из себя.

– Как поживаете, Конкордия?

– Хорошо, а как вы, Руфь?

– Тоже неплохо.

Пока мы устраивались за столом и обменивались любезностями. Китиха отложив решение проблем с Конкордией на потом, принялась за более важные дела – рубон. Это было то самое, что стоило увидеть хоть раз в жизни до того момента пока не впадешь в полный и бесповоротный маразм. То, что заслуживало воспоминаний в старости. То, о чем хотелось сообщить внукам на смертном одре. Потому что зрелище было из ряда вон.

Святые угодники! Попокатепетль, милый друг! Не стоило ходить по воде и летать на черепахах. Все это просто ярмарочные фокусы, в них нет таинства. Сокровенное скрывается вовсе не в мироточении и вервиях, и не в обсидиановых ножах. Оно более зримо. Оно в выражении, с которым чета Мобалеку, устроившаяся за столом тетушки Лиланд, смотрело на еду.

Вы видели глаза? Глаза страждущих? Тех, которые прошли Хинган и Гоби? Изможденных путников Гойи? Франсис, старина! Ты брал не тех натурщиков. Увы, и жил не в то время. Ты многое упустил.

Навалив на тарелку, целую гору всего вперемешку, Его величество застопорил мыслительные процессы, как подлодка перед всплытием, в его реактор полетел графит. Глянув на жену, он решил дождаться старта. У них в этом своего рода взаимопонимание. Мастодонт напоминал старого пса, который положив голову на колени хозяина, ждет команды.

Его Афродита не теряла времени даром. Ей было мало тарелки, она прихватила пустой салатник, который тетушка забыла на столе, и все это по-быстрому наполнилось едой. Баранья ножка, рядом с которой бессильно упал салат, фиолетовые кружки салями, и бледно розовые ломтики ветчины. Все это художественно украшается печеной картошкой. Хавчик водопадирует. Несется. Телепалетируется (По выражению образованного Величественного). Крышки вверх! Доеденефене! Танец дождя! Абструкт! Цугцванг!

Я не успел рассмотреть меню, хотя и сам был голоден, я был занят Конкордией. Мы отстукивали морзянку, заполняя эфир. Мои мысли на русском, коснулись ее разума, и она растеряно мне улыбнулась.

«Что случилось, Макс?»– я тронул изуродованными руками голову и ничего не объяснил. Мне было сложно разъяснить, что-либо.

«Я в порядке, не волнуйся, дарлинг».

«Я сейчас заплачу», – в уголках ее глаз блестели слезы. – «Тебе больно?»

«Нет. Уже не больно, не волнуйся, прошу. Ты сногсшибательна. Я люблю тебя».

«Я люблю тебя». – она улыбнулась сквозь так и пролившиеся слезы.

Наши глаза превратились в сиамских близнецов, воздух, обогащенный мощными испарениями супругов Мобалеку, танцевал между нами. Слишком увлеченные друг другом, мы пропустили старт.

Это было досадным упущением. Повинуясь неслышимому сигналу, Толстуха, принялась восполнять запасы сахара в крови мощными гребками ложки.

Ее благоверный, не отставал, запихивая рубон отточенными движениями фехтовальшика. Батман! Аллонже ле бра! Он храбро сражался с бараньим боком как тореро с быком. У барана в любом раскладе не было никаких шансов.

Темп нарастал. Мелькали столовые приборы. Это было что-то вроде соревнования Оксфорд против Кембриджа. Только намного зрелищнее. Большие гонки восьмерок, по сравнению с кормлением четы Мобалеку – просто лажа. Большая разрекламированная лажа. Красивый бессмысленный фантик, обертывающий пустоту созданную негодяями маркетологами.

Они нами вертят, и их приходится ненавидеть отдельной, уложенной в разуме в картонный ящик «Разное», ненавистью. Они обращают любовь в похоть, радость за кого-то в зависть, сопереживание в уныние, трудолюбие в алчность, а чепуху в золото, за блеском которого мы не видим настоящих вещей. Ни веры, ни надежды, ни любви, ничего. А вот на Китиху с ее благоверным стоило глянуть! Тем более, представление было бесплатно.

Темно-синие против светло-голубых. Восемнадцать человек на двух лодках. Четыре мили триста шестьдесят два ярда между мостами Патни и Чизик. Двадцать минут активной гребли. Соус закипал бурыми водоворотами Темзы. Салат проносился створными знаками. Восемь фунтов прекрасно приготовленной баранины были разобраны по тарелкам. Не хватало только команд рулевых девчонок.

Поначалу, вперед вырвалась Рита, ополовинив запасы пятью мощными движениями. Но ее расчетливый супруг, глубоко вдохнул, образовав дополнительный объем, легко обошел свою Венеру на финише, пока та замешкалась с упрямой бараньей ножкой. Настал черед второй порции. Слава богу, что время вопросов так и не наступило, хотя взгляды поневоле обращались на Конкордию. Которая улыбалась и гоняла по тарелке салатный листик. Я был ей восхищен.

Все были слишком увлечены чемпионатом по жратве. Раз! По идеальной кривой похожей на запуск космического корабля ложка выходит на орбиту у открытой пасти. Два! Маневровые двигатели отключены, в силу вступает ее величество инерция. На высоте шестидесяти сантиметров от поверхности парадной скатерти тиа Долорес происходит чудо. Шлюз закрыт, стыковка завершена. Всеобщее ликование, как в центре управления полетом. Брызги! Страсть! Натиск! Кормление удавов! Только сегодня.

Его величество несколько осоловел и пробежался по пуговицам рубашки, выпуская на волю лишнее тепло.

– Неплохой рубон, тиа, – пробормотал он, продолжая метать еду в открытый рот.

-Приятного аппетита, Эдвард.

-Угум. Только мало перца, тиа. Рита обычно кладет в два раза больше.

– Не все любят острое, – тетушка поджала губы. – мистер Шин не любит.

-Потому что он китаец, тиа, – объяснил Величественный и утер пот со лба.

Пока все были заняты: мы с Кони молча общались, нам много чего надо было сказать друг другу, Мобалеку ели, Руфь разговаривала с тиа о лечебных ванночках для ног. Старина Рубинштейн, спрятавшись от взглядов своей зоркой миссис за мощным торсом Риты, мирно беседовал с бутылками. Напоминая всем своим видом кота на рыбацкой пристани, которому с неба упал ящик требухи и полпакета рыбьих голов. Человеку иногда хватает самой малости, чтобы почувствовать себя счастливым. Но только иногда, в остальное время ему мало целого мира.

-Плесни как мне, Макс, – заявил его величество, утирая пот со лба. Почувствовав слабину супруга, Рита подцепила плававший в соусе последний кусок. – Легкие закуски требуют запивки. Иначе, от них пересыхает в горле и основное блюдо уже не лезет.

На мою информацию, что это и было основное блюдо, он сделал грустное лицо и пробормотал что-то о жмотах китайцах, у которых странное представление о еде. Я засмеялся и отдал ему свою порцию.

– В следующий раз предупреждай, я буду приносить хавчик с собой, просекаешь, чувак? Если ты сам не любишь пошамать, то это не значит, что остальные тоже так думают. Если у вас там в Китае, есть досыта не принято, то тут у нас другие порядки.

Я налил ему виски.

-Твое здоровье, чувак! Никогда больше не болей, – он выдул стакан махом и углубился в мою порцию. Делов там было на пару минут. Тиа Долорес ставила на стол фрукты и торт.

***

–Они милые,– с улыбкой произнесла Кони. Все уже разошлись, мудрая тетушка возилась на кухне, напоминая о себе лишь звоном посуды. Сигаретный дым вился в тихом воздухе не желая растворяться. – Что с тобой произошло, можешь сказать?

-Попал в переплет. Все уже хорошо, Кони, – огорчать ее мне не хотелось.

-Ты мне очень нравишься, Макс, я люблю тебя, – этого я не ожидал. Это было как удар под дых, неожиданный и прямой. Я люблю тебя. Она серьезно смотрела на меня, из-за полутьмы ее лицо казалось мраморным. Тени лежали на нас. Я тянул какую-то дрянь из бокала. Что-то приторное, нормального алкоголя просто не осталось. Рубинштейна, который под шумок уничтожил все мои запасы, унес Мастодонт. Старая немощь комично покачивалась на огромном плече. Вид был такой, словно мясник несет кучу тряпья, из которого торчит щеточка усов и раздается умиротворенное бормотание. Кони смотрела на меня. Я ей нравлюсь. Я тебя люблю, она погладила меня по щеке.

– Я тоже тебя люблю, – я потянулся и поцеловал ее. Она ответила, вытягиваясь в моих руках.

-Обещай, что больше не исчезнешь. Я сильно переживала. Думала… Неважно. Мне показалось, что все это, просто на один раз, представляешь? Один раз. Это неправильно. Я так не умею.

Я затянулся и выдохнул дым в темноту. Это неправильно. Я так не умею.

– Ах, да! Я же купила тебе подарок! – она покопалась в сумочке.

Серебряный брелок в форме пуделя с глазками кристаллами, загадочно поблескивающими в темноте. Он поджал передние лапы, готовясь к прыжку.

-Красивый, правда? Его сделали вручную, есть один мастер на Олив роуд.

-Очень красивый. Спасибо, – я потянулся к ней губами. Она аккуратно касалась пальцами моих волос, словно эти прикосновения могли вылечить меня быстрее, чем это сделала бы природа.

Тиа Долорес включила в доме приемник. Играл блюз. Джо Банамасса, я буду с тобой до самого конца. До того момента, пока время не закончит свое течение. Я буду с тобой, что бы этот мир ни готовил. Только ничего не бойся.

Я ничего не боялся, теперь у меня был серебряный пудель, который собирался прыгнуть. Прыгнуть вперед, в неизвестность.

-Мне пора, Макс. Рик будет переживать. Он сейчас с Джоши, – она поправила задравшийся воротник моей рубашки. – Тебе нужно ее прогладить, Макс. Тут складки.

-Я тебя провожу.

-Не надо. Я на машине. Позвонишь?

-Обязательно. Завтра вечером, окей? С утра у меня дела.

Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте. Потом закурил еще одну сигарету. Ты мне нравишься. Я тебя люблю. Свет лежал на дорожке. Блюз продолжал звучать. Ты мне нравишься. Зазвонил телефон. Я быстро вынул трубку из кармана в надежде, что это могла быть Кони, но на другом конце провода возник пьяный Мастодонт.

-Слушай, короче, мы тут посоветовались, если хотим разобраться в этом бактрериальном дерьме, то стоит навестить одну бабулю в Летающем цирке. Не факт, что останемся с информацией, сильно не рассчитывай, чувак.

Он принял решение не сваливать дело на больную голову легавки. Я сдвинул трубку удобнее, что бы ничего не пропустить, если бы инспектор детектив Соммерс слышал нас, то поставил бы каждому по ящику белого. Навестить одну бабулю в Летающем цирке значило только одно – мы продолжаем искать парня с «Питоном». И Толстяк наплевал на советы нашей бетонной жабы графини Маллори-Сальтагатти, а завтра мы нырнем в фиркадельки, в ту реку г..на, в мутной воде которой ловились яхты, бунгало и телки с большими дойками. Что послужило этому решению, сведения, полученные от ветхого как папирус профессора Фодергила, или пинта виски, на тот момент мне было все равно.

– Совсем забыл, мы с Мозом там тебе небольшой подарок оставили, сечешь? Тот пакет, что я притащил.

Разорвав оберточную бумагу, я увидел бронзового слона.

-Хорошая вещь! Товар дня в Карэфуре, прикинь? Раньше они хотели за него двести монет, но мы купили на распродаже за пятьдесят. С днем рождения, Макс. Твоя цыпа, кстати, реально жена этого кислого Левенса? Да? Ты гонишь, чувак. Где ты ее подцепил?

-Долгая история, Моба.

-Понятно, ладно, спокойной ночи, чувак. Завтра – летающий цирк, не проспи, я заеду к одиннадцати.

Слон таращил на меня бронзовые глаза. Затащить подарок к себе наверх я так и не смог.

Мама Ангелопулос и ее внучек

Черт, ну как же воняло на лестнице! Гнилью, табаком и подмышками. Беспросветной дрянью. Кроме того она была деревянной, реликтом, что до сих пор прячутся на окраинах. Ими еще восторгаются наивные любители уютной колониальной старины. Ручная работа с темными от грязи перилами. И эта ручная работа кряхтела под нами, словно срок ее наступил еще позавчера, но добрый боженька совсем позабыл отправить ее на тот свет.

Сам летающий цирк был не намного лучше: кое как прилепленные домики, штукатуреные фасады, напоминали ряды престарелых путан, скрывающих возраст и опыт под столетними слоями фальшивой позолоты. Они выстроились вдоль обочин, цветные и жалкие одновременно. Было видно, что веселье тут происходит каждый день и дым стоит коромыслом, стоило солнцу зайти за горизонт. Боби в этот термитник ходили неохотно. Слишком хлопотно. Бесполезно было наводить порядок там, где беспорядок был законом. Тем более было странно наблюдать Мастодонта чувствовавшего себя здесь как рыба в воде.

– Хесус с бабулей тут всем заправляют, сечешь? Если хочешь чего-нибудь, иди к ним. У них можно найти все, кроме дури и бактрерий. Они тебе достанут все, что угодно, и загонят по разумной цене. У бабули в голове калькулятор, я тебя уверяю. Она помнит и знает все. Если что случается, она определенно в курсе, Макс.

Я кивнул. Все это напоминало мой последний приют в Манчестере, ну, или окрестности Дорогомиловского рынка – те же безучастные ко всему наркоманы, толпы местных обитателей на углах. Несчастные, которых чистоплотное, но ленивое общество замело под ковер. Тележки, тачки, какая-то дрянь, битый кирпич, разрисованные стены. Здесь можно было оставить кучу денег, здоровье или жизнь. На выбор. Или все вместе, без альтернативного варианта.

Солнце освещало всю эту суету, окрашивая дорожную пыль в нежно абрикосовый цвет. Странный цвет, делавший всю эту свалку слегка пригодной для жизни. Легкая красная дымка по краям моих глаз делала пейзаж совсем фантастическим. Вроде тех постапокалиптических голливудских декораций. Да они вообще не стоили миллионов, что на них тратили. Летающий цирк всю эту красоту мог предоставить бесплатно. Хотя нет, за любую мелочь здесь надо было платить.

Мы поднимались по лестнице. На подоконнике сидела девушка, курившая тонкую сигаретку. Я улыбнулся ей, но она не ответила, равнодушно рассматривая нас, как кошка муравьев ползающих по леденцу. Улыбки были не в привычках местных обитателей. Если ты улыбаешься то это означает одно из двух: либо тебе что-то надо, либо ты под кайфом.

– У нас с ними уговор, – сообщил его величество, беззаботно опираясь на липкие перила.– Я закрываю глаза на кое-какие маленькие шалости, а они ведут себя прилично.

-Это как?

-Дурак что ли? – ответил Мастодонт и повернулся ко мне спиной. Сегодня он был в гавайской рубашке, шортах и соломенной шляпе, за ленту которой было заткнуто перо петуха. Грязные ступни выглядывали из сланцев. С утра он немного выпил и жара потихоньку его убивала. – Хесус! Где ты там? Хесус, дружочек!!!

Дверь ходила ходуном под большим кулаком, а потом скрипнула и отворилась. Из нее водопадом пролился плотный запах травы, он обтекал нас и несся вниз по лестнице. Представший перед нами имел со своим знаменитым тезкой лишь две общих черты. А именно- недоедал и носил длинные сальные волосы. Все остальное, от острого носа и бегающих крысиных глазок до корявой бейсбольной биты в руках, производило отталкивающее впечатление.

– Занимаешься спортом, чувак? – спокойно спросил Невообразимый.

– Здравствуйте, господин старший инспектор.

– Здорово. Хочу с вами поговорить, Хесу, – величественно произнес мистер Мобалеку, выглядевший настоящим королем, несмотря на попугайский наряд.

– Хочу сразу сказать, на четвертом был не мой товар, господин старший инспектор,– заявил его собеседник, спрятав биту за спину.

– Так ты живешь на пособие, мек? – удивился толстый и впихнул того в конуру. Мы прошли по заваленному тюками темному коридору и вошли в комнату. В кресле у телевизора сидела благообразная старушка, в морщинах которой уснуло время. Да она и сама спала, опустив руки с вязанием. Один из клубков шерсти закатился под кресло.

Более чем трогательная картина, умиляющая любителей пасторалей. Всех этих рождественских картинок и поздравлений с днем благодарения.

При нашем шумном появлении она открыла глаза и уставилась на Мобу.

– Эди! Мой маленький Эди! Ты так давно не заходил. Хочешь мусаки?

-Не сейчас, абуелита, – его величество беззаботно устроился на старом грязном диване.– Есть базар к твоему Хесу и тебе.

– Что он опять натворил, мой маленький негодяй?– бабуля опустила глаза и принялась за вязание, словно мы не разбудили ее, а лишь отвлекли от дела. Ее маленький негодяй поставил биту в угол и тоже присел.

– Пока ничего, – скучающе доложил толстый и указал на здоровенную дыру в стене, выходившую в соседскую квартиру, – Занялись ремонтом, мама Ангелопулос?

Сквозь дыру виднелась ванная, кафель на противоположной стене которой был разнесен вдребезги, из отверстия несло невообразимой вонью.

-Бабушка играла с дробовиком, – смирно пояснил тощий внучек. И, словно по команде в дыре появился сосед, принявшийся осыпать нашу компанию бранью с такой скоростью, что я едва его понимал. На лбу у него четко просматривалась надпись: Пособие по безработице. Он был один их тех бедолаг, что живут на пару монет в день. У них темное прошлое, и не менее темное будущее. Такие обычно строят планы, в надежде развести смотрящую исподлобья судьбу хоть на что-нибудь. На то, что обычно заканчивается циррозом и номерком на левой ноге.