Тридцать восемь сантиметров
- -
- 100%
- +
– Это еще ничего, приятель, – философски заметил Моба, – вот если бы, бабуля прострелила тебе сортир, вот это было бы горе. А так, ерунда, все равно ванна тебе нужна пару раз в год. На это время можешь попросить ее выйти на кухню. Хотя чему там у тебя можно удивляться, я не представляю.
Пообещав вызвать полицию, собеседник испарился.
-Давай, греби, чувак. У тебя там что-то сдохло!– добродушно напутствовал его собеседник. – Как ваше здоровье, абу?
– Хорошо, Эди, все хорошо. Ты точно не хочешь мусаки? Сегодня у меня как ты любишь, больше сыра и баклажан. Вчера Хесус добыл на рынке баклажан и я….
Пока она говорила, Мастодонт повернулся ко мне и прошептал:
-Никто не знает сколь ей лет, Макс. Она руководила перебросками еще тогда, когда я пешком под стол ходил, просекаешь? Это был такой головняк для всех! Хитрая, как триста дьяволов. И ее ни разу не замели, хотя она возила тряпье и сигареты вагонами. Вагонами, прикинь? А потом отошла от крупных дел. Живет себе потихоньку. Секрет ее долголетия никому не известен.
Тоже мне секрет долголетия. Навскидку я мог назвать сразу две причины: полкилограмма чеснока и пара косяков, которые она, видимо, выкуривала перед сном. И все это, на протяжении долгих лет, отчего обои в жирных пятнах, что покрывали стены комнаты, можно было курить вместо травки. Прямо так, сворачивать трубочкой и курить безо всякого наполнения. От одного запаха стоявшего в комнате можно было улететь.
-Так что ты хотел, Эди? – поинтересовалась бабуля.
– Норд Стар логистик, абуелита. На тринадцатом посту задержали машину.
-Ах, это! – она сделала пару петель и строго глянула на замершего внука. – Это не местные, Эди. Совсем тухлое дело. А тухлыми делами занимается Больсо, ты же знаешь этого алчного дурака. Ни у кого здесь не хватит болос провернуть подобное.
-Ну, уж говори, мама Ангелопулос,– толстый выразил недоверие, издав тонкую трель.-Извините, пиво с утра вызывает метеориты.
Бабуля улыбнулась, отчего ее лицо просветлело. Она разглядывала нас, собрав морщинки по углам глаз. Пальцы мерно двигались, метая петли. Желтые, красные, синие, зеленые и черные. Она вязала ямайскую шапку. Над ней парил Джа.
-Ты все такой же шалопай, маленький Эди.
-Такой же, – рассмеялся Моба, – так что там с тринадцатым?
Его собеседница замерла, жуя губу, а потом глянула на длинноволосого. Надо признать, что у старушки были стальные яйца. Лицо ее не выражало абсолютно ничего. Ее внучок был много жиже. Много. Пару секунд они обменивались взглядами.
-Расскажи им, Хесус.
-Вначале они искали перевозчика здесь, господин старший инспектор, – выдавил тот, – но наши отказались, там была какая–то ученая байда. С этими умниками можно влететь в неприятности, а то и вообще все потерять. Помните тех двух коржиков, что раскурочили рентген в Святом Иоанне? Их еще приняли в порту..
– Зато теперь их можно видеть в темноте, чувак. Очень удобно, если отрубят свет, – оживился толстяк.– Короче, давай по порядку: кто искал? Когда искал?
-Щавель с «Питоном». Звать вроде Мейерс. Он тут долго ошивался. Ему нужно было что-то перебросить на ту сторону. Но никто не согласился. Потом он свалил. Было это пару месяцев назад…
Прерывая его, в дыре опять появился неугомонный сосед, заявивший, что вызвал полицию, и сейчас она накроет все наше змеиное гнездо разом. Некоторым что бы существовать в этом унылом мире, непременно надо быть несчастным. Без геморроя они быстро склеивают ласты. Их готовность жертвовать собой из-за какой-нибудь ерунды не дает соскучиться, даже если эта ерунда- всего лишь дыра в стене. Соседи вызывают изжогу и слюноотделение. Они горят этим священным пламенем, пока не получают соответствующую обратку, запутывая и так запутанную жизнь донельзя.
Толстый, разозленный вмешательством, привстал с дивана и, осторожно обойдя телевизор, двинул недовольного правой. Прямо через дыру. Тот исчез где-то за стеной, судя по грохоту выломав по пути дверь. Сунув голову в отверстие, его величество веско произнес несчастному вслед.
– Никогда, слышишь чувак, никогда не говори мне под руку, сечешь?
Я усмехнулся, возражать взбешенному Мастодонту, мог только полный идиот. По телевизору беззвучно шел показ мод. Модели отрывисто двигались по подиуму, словно через пару секунд у них начнется ломка, и они попадают с каблуков, выставив вверх острые колени. Затем вышел какой-то педик в цветастом платке. Он жал сам себе ручки умильно улыбаясь гостям. Миллионы которые он зарабатывал на тряпках, позволяли ему улыбаться.
Никогда. Никогда. Никогда не говори под руку Мастодонту, я прикрыл глаза. Есть правила, нарушать которые не следовало. В жизни вообще много правил, преступив которые, оказываешься в совсем безнадежной ситуации.
– Так он был один, этот Мейерс?
-Путался с какой-то бабой. Говорил, что без нее ничего бы не вышло. Вроде она там что-то организовала. Что-то связанное с наукой. Я особо не вникал. Дело тухлое.
-Что за баба? Как зовут?
– Никто не знает, -тощий Хесус развел руками.– Она не из наших, господин старший инспектор.
-Мы, правда, об этом ничего не знаем, Эди. Ты же понимаешь? – мягко заверила мама Ангелопулос. Свет, падавший из окон, освещал ее честные слегка выцветшие глаза. Она смотрела на нас, а руки продолжали автоматически двигать спицами, вязанье приросло уже на пару дюймов. Я ей почему–то верил. Но все же задал мучивший меня вопрос.
– Вам знакома фамилия Левенс, миссис Ангелопулос?
-Нет. А что он возит? – она была стойкой бабулей – мама Ангелопулос, очень стойкой, и все же бросила взгляд на мои руки. Это было простительно. Странно когда ты сам не замечаешь того, что вызывает внутренние судороги у собеседников. Все эти шрамы, подживающие ногти, синева под глазами. И еще более странно было встретить настоящее сострадание там, где его в принципе не должно было быть. Ни единой крошки милосердия. Абуелита твердо смотрела мне в глаза, ожидая ответа.
-Так. Ничего, – я пожал плечами, ничего он не возит и мои подозрения стали совсем уже беспочвенными. Доктор был чистым как ангел. И никаких зацепок. Мейерс, теперь мы знали фамилию первого, мертв. Больсо тоже. Кто-то бродил с «Питоном» за поясом. Моба засопел и, посмотрев на меня, развел руками. Мы узнали, все что могли. Пара небольших светлых пятен на темной картине. Из-за стены слышался стон и треск – очнувшийся сосед покидал поле битвы.
-Если что-нибудь узнаете, сообщите нам, – беспомощно произнес я.
Бабуля кивнула и ласково улыбнулась.
-Может быть пообедаете, а, Эди? – к моему удивлению, его величество отрицательно мотнул головой. Не сегодня, мама Ангелопулос.
Не сегодня. На прощанье, тощий Хесус повинуясь взгляду так и не покинувшей кресло бабули, всучил нам коробку сигар. В знак уважения, как он сказал. Бандероли на коробке, конечно, отсутствовали. Проходя по коридору, я обратил внимание на тюки с тряпками. В полутьме было плохо видно, но мне все же удалось разглядеть надпись «Гельвин Гляйн» на каждом. Вспомнив джинсы детектива Соммерса, я рассказал о его недавнем приобретении спускавшемуся по лестнице толстяку. Тот заржал, вспугнув голубей сидевших на окне.
-Этому павлину, Макс…– произнес он и, не договорив, провалился сквозь гнилые перекрытия площадки вниз. В каморку консьержа, мило развлекавшегося с бутылкой виски. Приняв его величество за первое видение приближающейся белой горячки, тот набросился на старшего инспектора с кулаками. Не успевший прийти в себя после падения Мастодонт осыпаемый ударами, ворочался в обломках как медведь в буреломе.
Бедняга, прилетало ему неслабо, оппонент оказался крепким малым. Такие сначала бьют, а потом разбираются что к чему. Консьерж внутреннего сгорания лупил кулачищами наотмашь. В ответ мистер Мобалеку лишь слабо крякал и пытался достать того прямыми. Каморка ходила ходуном. Поглядев на этот цирк пару секунд, я перескочил через вставшие дыбом доски и бросился вниз на помощь. Меня распирал смех.
Когда, наконец, возня утихла. Мы выбрались из приюта мамы Ангелопулос, прихватив в качестве компенсации недопитую бутылку противника.
-Зубы я сложил в твой левый карман, чувак! Проверь, все ли на месте! Теперь Маржолена отсыплет тебе кулек карамелек, – обижено орал толстый в открытые двери, противник не отвечал, потому что лежал в беспамятстве.– Ну, не с’ка, а, Макс? Я, кажется, сломал ногу.
Действительно, монументальная ступня ощутимо припухла, распирая порванный сланец. Мистер Мобалеку тяжело хромал, опираясь на меня. В довершении всего оказалось, что пока мы беседовали с бабулей и внучком, машину Мастодонта вскрыли. Воришки отогнули матерчатый верх и опустили стекла. К моему удивлению ничего не пропало, древняя кассетная магнитола была на месте и пластиковый пес качавший головой на панели тоже. Напротив, в нише бардачка, чья-то добрая душа оставила недоеденный сандвич и горсть мелочи.
-Милосердие, Макс, даром никому не дается. У некоторых его даже больше, чем у Папы, несмотря на то, что все они отменные мерзавцы и негодяи, – философски произнес его величество и небрежно откусил дар неведомых благотворителей. – Человек настолько ленив, что даже если бы оно было вроде жвачки на асфальте, и каждый мог отковырять себе кусочек, ни один м’дак, не сообразил бы этого сделать. Милосердие дается Господом раз и на всю жизнь.
Я с ним согласился: мы тоже были милосердны, раз не сдали консьержа в легавку. Потрогав распухшую губу, я сел за руль.
-Поехали, приятель, теперь мне нужно полечить дрыжку,– продолжил мой товарищ и отхлебнул конфискованный виски. – Вот скажи мне, что за баба, с которой путался этот мудень с «Питоном»?
Я пожал плечами, ответ на этот вопрос меня тоже интересовал.
Нырок в фиркадельки
Раз! На меня накатывает мутная волна. Отвратительная слизь лезет в рот. Я задыхаюсь, пускаю пузыри, отплевываюсь, кашляю, с шумом и бульканьем выпускаю воздух, ругаюсь, на чем свет стоит. Волосы липнут ко лбу.
Два! Волна откатывает, зависает где-то там по краям ванны, прилипает к стенкам. Я сплевываю.
-Леха, давай!– и мой напарник дает. Он маячит надо мной в грязной рубахе, цвет которой определить уже невозможно и старых брюках, подпоясанных проводом. Хозяйской спецовкой потомственный анархист Леха брезгует. На униформу у него аллергия.
Три! Мороженые тушки сыплются в мутную жижу. Марганцовку совсем развезло, она смешалась с сукровицей. От чистой прозрачно-розовой химии не осталось ничего. А слабый запах уже превратился в настоящую, пропитавшую все вокруг вонь. На кой черт, мы с Лехой постоянно ныряем в эту громадную ванну? Ведь к концу смены уже не отмыться, и мы сами превращаемся в подгнивающую куриную плоть. Разит от нас так, что Яхья с Магомедом запрещают нам заходить в свою каморку, которую гордо именуют офисом. Офиса того на пару плевков, три стола и бухгалтерша, занимающая угол у окна. Она постоянно жалуется, что ей дует и носит серые шерстяные платки вокруг грандиозной талии.
-Все, вылазь, пусть отмокает, – я делаю последние взмахи деревянным мешалом, по-другому никак, тушки слипнутся, и будут долго размораживаться. Леха жует мятую сигарету. Дует на заворачивающийся столбик пепла. Руками трогать нельзя, бумага сразу же намокает от слизи, которой они покрыты. Я курю точно также, зажимая сигарету зубами, делая резкий выдох, чтобы сбить пепел. Тот кружится и падает вниз, в проклятую гнилую мешанину. Мы с Лехой передовики, мы кормим народ. Три тонны куриных тушек за смену. Покрытых желтоватым слезливым льдом на входе и розовых и свежих при выходе. Мы кормим народ, всех этих людей, брезгливо ворочающих кур на прилавке. Кормим, но думаем совсем о другом.
-Денег дадут сегодня, Макс, не знаешь?
-Не знаю, – я аккуратно дую, чтобы пепел отвалился.
-Второй месяц, Макс, – напоминает Леха. –Пора шабашить с этим, как думаешь?
Я никак не думаю. Мне некуда идти. Все, что у меня есть: койка, где-то в недрах Дорогомиловского рынка, вилка, ложка и пара чистых носков, которые я еще никогда не надевал. Я их берегу, для особого случая, вот только для какого, я еще не знаю. Леха меня понимает, кто-то живет здесь всю жизнь и ничего не меняет. Жажда перемен возникает только у очень сытых или у очень голодных людей. А у тех, кто еще может сводить концы с концами, на повестке всегда один и тот же вопрос: а, зачем?
Мой напарник не такой. Он из революционеров-недобитков, из тех, кто еще хочет все перекроить по-своему. Плюнуть против ветра. Тем более, что денег хозяева хотят зажилить, а вся та гниль, которую мы, два фокусника превращаем во вкусное и полезное, за последнее время выросла раза в два. То есть с пятнадцати тонн в неделю, до двадцати пяти. После десяти часов работы в ванне, спину ломит невозможно, не хочется ни есть, ни спать. Все тело деревенеет, пружится, наливается тяжестью. Голова пустеет. После работы мы пьем, если есть деньги. Или смотрим старый черно-белый телевизор. Он единственная наша связь с внешним миром. Делать нам в открытом космосе нечего, да и выходить особо некуда. Зато у каждого есть мечты.
-Пора шабашить, Макс. Ну их …– Леха хочет стать профессиональным нищим. Такой уж склад характера у всех революционеров-недобитков – деятельный. По его мнению, нищим быть хорошо. Нищим быть – это минус три тонны за смену и большие деньги.
-А дальше? – я сплевываю окурок, прилипший к губе. Сквозь мутно-желтые стекла светит серое солнце. Оно всегда здесь серое. Что утром, в шесть, когда рынок просыпается, начинают скоблить прилавки, а с мясных рядов доносится треск и шлепанье, рубят туши. Что в обед, когда из-под сводов несется гул толпы. Что вечером. Оно серое всегда.
-Да ничего, – безмятежно откликается Леха. – Найдем чего-нибудь, Москва большая.
Москва большая, я киваю. Больше чем можно себе представить. Она как рынок: мало видеть прилавки, горы фруктов, мяса, зелени, рыбы, макарон, еще чего-нибудь. Главные деликатесы припрятаны за скромными, окрашенными какой-нибудь дрянью, дверьми с угрожающими надписями «Посторонним вход воспрещен». Там основное. Там копошатся мечты и планы, там живут, работают, едят, спят, пьют, воняют, моются в душе, впитавшем запах поколений, ржавым донельзя. Мрут иногда. Там, все там. Как айсберг, девять десятых под водой мутно-желтых стекол, за которыми серое солнце.
– Сегодня к хозяевам покупатели приезжали, денег завезли, а Валька в обед всегда к своему бегает, не то напьется к вечеру, – бухгалтерша бегала к мужу, торговавшему в блошиных рядах. Как бы чего не вышло. Жизнь выдернула того из-за кульмана, а взамен дала газетку с разной ржавой ерундой. И все теперь у бухгалтеренка стало вдруг набекрень. Голова особенно. Одно грело: водка и компания таких же несчастных. Ему всегда недоставало тепла. Как и всем нам.
– И что?
-Ничего, бля, – Леха заводится от моего спокойствия. – Там у них кусков восемь зелени, сечешь?
-Секу.
Все проходит на удивление гладко. Только денег оказывается мало, всего четыре тысячи. В отместку, беспокойный напарник скидывает штаны и, сминая бюрократию, восседает на столе бухгалтерши.
– Я в фильме видел, – поясняет он.
Я пожимаю плечами. Черт с ними с фильмами, никогда их не любил. Они –эрзац фантазии, уничтожают ее на корню. Другое, что нам пора возвращаться к своим курам, иначе заметут. В переходах пусто и темно, тележки замерли в ожидании, все сейчас на рядах, в обед, обычно, валят покупатели. Мы несемся к себе.
Раз! Хотел бы я видеть, глаза Яхьи и Магомеда, когда они обнаружили пропажу.
Два! Нас долго и нудно опрашивают, но мы держимся как партизаны. Три тонны гнилой курятины плещутся в ванне. Леха косит под слабоумного, а я молчу. В контору нас не пускают, мы там уже три недели не были. Да, живем здесь, работаем грузчиками. Опер скучающе рисует каракули в папке. Распишитесь, с моих слов записано верно.
Три! Никаких улик, Яхья требует экспертов, опера смеются. Яхья требует отпечатки с черных от грязи столов и дверных ручек, опера смеются. Яхья требует взять кал на анализ, опера смеются. Распишитесь: с моих слов записано верно. Я расписываюсь. Леха расписывается, каллиграфически выводя подпись: Самохвалов А.С. Бухгалтерша плачет и отказывается садиться за стол.
Мы курим, сплевывая пепел с сигарет. Их нельзя касаться руками.
-Леха, давай!– куры сыплются в ванну. Серое солнце из мутно-желтых окон. С рядов несутся треск и шлепки. Неужели уже шесть утра?
Я скинул ноги с кровати. Нет, шесть утра прошло пять часов назад. Солнце прорывалось сквозь занавески, я прикрыл руками глаза. Кой черт это вообще мне снится? Ведь Леха так и не стал профессиональным нищим, он умер от осетинской паленки месяц спустя. И название у нее было романтичное, это особенно врезалось в память: «Мечта». Мечта свела Леху в могилу. На похороны так никто не пришел, да и были ли они? Этого я не помнил. Яхья с Магомедом куда-то исчезли, так и не выплатив за два месяца. Бухгалтерша переехала на блошиные ряды, где встала рядом с непутевым мужем.
Треск и шлепки. Это тиа Долорес. Сегодня был один из тех дней, когда моя старушка пыталась навести порядок в саду. Все на что ее обычно хватало: открыть садовый сарайчик и пару раз взмахнуть граблями. На часах – начало двенадцатого, следовательно, шум вот-вот должен был прекратиться.
– Доброе утро, миссис Лиланд! – пока я лениво шлепал к окну, она успела устроиться в неизменном плетеном кресле с бокалом шерри и трубкой в руке. В земле торчала лопата. Ненужный поливочный шланг был полуразвернут и брошен.
-Доброе утро, мистер Шин. Вам сварить кофе? Омлет и тосты на столе, – старушка медленно выпустила дым.
-Спасибо, я сам.
Две ложки кофе с горкой и одна сахара. Турка закипала, а я стоя жевал остывший омлет и размышлял. Недельные поиски почти не дали результатов. Занимался ими я один, толстяк лежал дома в гипсе, а Рубинштейн отдувался за всех в конторе. Мне пришлось облазить «летающий цирк» полностью, переполошить весь этот термитник, беседовать с местными подонками, теми, что могли продать родную мать за пятьдесят монет. И ничего. Ничего, что можно было назвать версией. Если не считать туманной информации, которую мне удалось выудить у одного кривого неудачника. Казалось, вся армия мамы Ангелопулос состоит из таких вот убогих страдальцев. Этот напоминал вконец сторчавшегося рокера.
-Мейерс? Был такой, потом куда-то делся. Ты не из полиции?– он недоверчиво косился на мои пальцы и шрамы. Вид у меня был тот еще. Достаточный для того, чтобы кого-нибудь напугать, как пугают нищие, демонстрируя язвы. Такие дела обычно разглядывают со смесью неловкости и отвращения в глазах
-Нет, – когда я произнес это самое «нет», взгляд стал пристальным. Кого еще может интересовать мелкий уголовник? В сохлой голове моего собеседника умирали вопросы. Но здесь спрашивали только те, кто имел на это право. Он это прекрасно понимал.
-Говорят, у него была тут баба?
– Не знаю, – я вынул из кармана двадцатку. Единственный и непреложный аргумент. Он косил единственным глазом, весь его вид выдавал ничем не прикрытую жадность.
– Ты в курсе, что ему проделали дыру в чердаке? – произнес он, не отрывая взгляда от денег.
-Бывает, приятель, – безмятежно откликнулся я и прибавил еще десятку. Про подельницу Мейерса он знал мало, но близость монет заставляла говорить. Если отбросить гору выдуманных нелепостей, ведь потомственные неудачники всегда хотят показаться более ценными, чем они есть на самом деле, то дело выглядело следующим образом.
Бабу парня с «Питоном» он видел всего пару раз и оба раза издалека. Она, то сидела в машине Мейерса, старом видавшем виды седане, то в какой –то тошниловке тот показал ее моему кривому.
-Где?
-В «Рио Бланка», тут недалеко, пара кварталов,– с готовностью ответил страдалец.
-Понятно,– я пометил в блокноте,– а как она выглядит?
-Смуглая рыжая бабенка, – он многозначительно глянул на меня, будто эта информация была бог весть какой. – в очках. Прикинута неплохо, не из наших запасов.
-Ты-то откуда знаешь?
-Думаешь, я всегда тут терся? – он обвел рукой обшарпанный бар, в котором мы сидели.
Именно так я думал, но промолчал. Это его не касалось.
-Короче, баба у него была шикарная. Но это не то. Не его уровень. Что он там себе воображал, я не знаю. Она вроде из тех, из ученых, что ли. Он говорил, что они подписались на большое дело. И что , через пару месяцев у него будут большие филки.
Большие филки Мейерса – это дыра в голове и номерок на пальце ноги. Так всегда бывает, если объявляешь о несделанных делах на каждом углу.
-Как ее звали? Он называл ее как-нибудь?
-По-моему Марта. Мейерс был поганым парнем. С ним мало кто общался, – я отдал кривому деньги. И он тут же слинял, оставив мне платить по счету. Я проводил взглядом худую фигуру в грязных джинсах. Тридцать монет для него были состоянием.
Итак, Марта. Я произнес ее имя вслух. Марта. Где ты, Марта? Кофе поднялся коричневой пенкой, я перелил его в чашку и выключил газ. Мейерс был поганым парнем. Я усмехнулся. Весь его мир был поганым, ведь в нем каждую монету надо было выгрызать собственными зубами. Тихая мелодия телефона. Трущиеся парочки. Пина –колада для дамы, гарсон! Смуглая женщина в очках. Совсем не доктор Левенс, как я себе представлял.
– Вы будете куда–нибудь выезжать, мистер Шин? –тиа Долорес появилась на веранде, ей уже наскучили огородные дела. Я был более чем уверен, что лопата осталась на прежнем месте, а шланг так никто и не убрал. В руке она несла пустую бутылку из-под шерри. С улицы доносился шелест листьев.
– Да, мне нужно заехать в контору, миссис Лиланд, я вернусь к четырем,– сказал я и надкусил тост.
Жизнь все выворачивает наизнанку. Все и всегда. Как ребенок, у которого слишком много игрушек. Ей хочется знать, что у тебя внутри. Но увидев всю эту неопрятную требуху и загадки, она тут же теряет интерес. Это слишком сложно. Взять хотя бы этого кретина с пистолетом. Неудачник, горемыка по жизни. Чувствовавший себя королем только в одном случае, когда убивал. Его тоже, наигравшись, хлопнули. Как откормленного таракана на линолеуме. Хрясь! И готово. Вот только кто? Та смуглая бабенка?
***
– В Бразилии эпидемия свиного гриппа, Макс!– торжественно сообщил ископаемое прямо с порога. – Может быть, доберется до нас.
– Дай бог, Мозес, – рассеяно ответил я. Весь мой стол был завален бумагами, та неделя, которую я провел в летающем цирке, не прошла даром. Государство как большой старательный организм ходило на мой стол бумагами. – Раскопал что-нибудь?
Он отрицательно покачал головой, нет. Ни имени, ни фамилии. Шикарная баба, у которой ничего не было.
-А я раскопал, представь!– никак не мог избавиться от дурной привычки хвастаться. Даже такая маленькая зацепка как имя, давала мне повод гордиться. Маленький человек всегда довольствуется малым: крошками со стола, десяткой на тротуаре, подругой средней свежести, глянцевыми журналами с историями про известных и богатых. Всем тем мизером, что можно откопать в нашем лилипутском мире. Мы живем, копошимся на многих миллионах квадратных километров. Муравьи, микробы на огромном ленивом организме- нашей смешной планете.
-Звонил, Эдвард. Если через два дня ничего не нароем, дело пойдет в архив. Бетонная жаба поставила ультиматум. Ты, кстати, пишешь заключение. В порту трое суток стоит «Мериленд» у них там половинный груз, пересорт по накладным и прочая лажа в документах. До сих пор ничего не сделано. Графиня сказала, два дня, и берете то дело, – остудив меня, старикан проглотил таблетку,– Тебе не кажется, что у нас тут холодно, Макс?
Солнце окончательно сошло с ума и жарило, словно этот раз был последним, но окаменелость куталась в шарф, как Папанин на льдине. Какую температуру он считал комфортной, было загадкой. При любой, наше чахоточное ископаемое покашливало, замерзая, хотя девчонки из секретариата падали в обморок от жары.
-Послушай, Моз, я действительно раскопал, – он сфокусировал на мне свои телескопы.
-Телку, с которой видели Мейерса, зовут Марта.
В ответ он хмыкнул. Да я и сам понимал, что искать иголку в стоге сена занятие неблагодарное. Чтобы перетряхнуть весь «летающий цирк» и найти человека, нужно было, как минимум обладать везением, а его постоянно не хватало.
-Холодно, Макс, – повторил ископаемый инспектор, и я понял, что он имеет ввиду.