- -
- 100%
- +
Гринька сидел на глинистом обрыве и беспечно болтал ногами. Мошки крутили танцы, жужжал заблудившийся шмель. Летний ветерок ворошил волосы. Над водой клубился густой вечерний туман.
Кажется, что протяни руку – и дымка потянется навстречу, выкинет ложноножки. А ты отпрянешь, потому что испугаешься померещившейся в тумане тени. Так что сиди и болтай ногами, да разглядывай тугие клубы – вдруг увидишь серебряную змейку.
Гринька понимал, что в случае такой удачи он ничего сделать не сможет: только нырнёшь в туман и плюхнешься в воду, а добыча точно ускользнёт. Но в последнее время, когда за день намаешься на пароме, сидеть на берегу и мечтать о внезапном счастье превратилось в привычку. Хоть немного развлекаешься.
В шею что-то кольнуло. Гринька почесался, рассчитывая прогнать комара. Кольнуло в бок – досадливо хлопнул. Когда снова укололи, Гринька развернулся, земля под ним обвалилась, и, беспомощно хватаясь за жухлую траву и глину, он съехал к самой воде. Ободрал локти.
– Плавать-то умеешь, мечтатель? – наверху смеялась рыжая девушка.
Гринька чертыхнулся, отряхнулся, осторожно пробрался по камням к овражку и вскарабкался обратно на обрыв.
– Ты кто? – захотелось, конечно, столкнуть незнакомку и тоже посмеяться сверху. Ведь знает, как страшно намочиться. Но она же всего лишь колола его, заигрывала…
– Путешественница, понял? – девушка смело подошла и взъерошила ему волосы. – А вот ты кто, такой неуклюжий?
Гринька будто онемел. Неужели он настолько беспомощный и беззащитный, что любая прохожая вот так запросто подбирается, щекочет, чуть ли не сталкивая в воду, и потом без разрешения трогает его волосы? И смотрит нагло. И смеётся.
– Ну, молчи-молчи. Мне такой и нужен. Но если змейку не поймаешь – загрызу. Я, кстати, Вейка.
Девчонка как ни в чём не бывало скинула походную котомку, достала свёрнутую холстину, закупоренные баночки с красками и пару кистей. Гринька опасливо отступил:
– Ты не путешественница.
– Лучше помоги, а? Если поймаем змейку и ты меня переправишь на ту сторону, я придумаю, как тебя отблагодарить. Бросишь батрачить, купишь земли и построишь дом. Меня жить позовёшь, – назвавшая себя Вейкой подмигнула и протянула пустую банку с захлопывающейся крышкой. – Это для неё.
Гринька несмело взял. Всё это попахивало авантюрой и каторгой.
– Сейчас я буду писать, а ты сосредоточься и жди. Когда змейка выскочит из тумана и потянется к полотну, лови и запихивай в банку, – Вейка ещё раз подмигнула и уселась на траву, – и помни, что загрызу!
Гринька недоверчиво присел на колени. Странная ситуация. Сбежать не хватало духу: рыжая заворожила. Тюкнуть бы её за выходку, да обида сразу прошла. Захотелось дождаться и понять, что за приключение такое. Наказание не пугало – не верилось, что эти веснушчатые ручки сотворят колдовство, способное притянуть серебряное чудо, которое вживую лично он никогда не видел. Только в виде рубленных монет-десятин. Девчонка скорее не в себе. Но почему-то совершенно не хочется разочароваться.
Заныл содранный локоть, прогоняя размышления.
А Вейка меж тем уверенно намешала разноцветное масло на подоле, быстрыми мазками нанесла на холст подобие радуги и вдруг тихо запела о том, как сиротливо жить в мире, рассечённом на две половины. Мире, окружённом морской водой, которая отторгает человека и рождает серый туман. О том, как нелёгок труд моряков, ежедневно пробирающихся к противоположному берегу сквозь мглу, крадущую души. О том, что серебряная змейка однажды принесёт избавление…
Гринька заслушался и не заметил, как побледнел туман, налился свечением, заметались в нём яркие всполохи. Лишь любовался, как лёгкая рука рождает красочные танцы, манящие необычными линиями и цветами.
Вейка неожиданно закашлялась. Наваждение тут же спало.
– Не получится. Не долечилась. Потом попробуем, – девушка подскочила и принялась собираться. Холст безжалостно забросила в туман. – А ты, небось, размечтался. Может, завтра повторим.
Только когда Вейка исчезла в высоком кустарнике, Гринька понял, что даже не представился. Остолоп. И куда она в таком грязном сарафане?
*****
Долго же возвращаться с любимого обрыва. Вверх-вниз, вверх-вниз, пока не взберёшься на обрывистый холм, упирающийся в поселение. И остановишься отдохнуть.
Южная пристань притягивала простотой и гармонией. Особенно когда любуешься ею с самой вершины. Понятный рисунок: её заново отстроили после пожара. Чёткая линия новенького причала с рядком посудин разного калибра. Склады-навесы, укрывавшие товар, и крепкие бараки, приютившие портовиков, моряков и рыбаков. Шпиль главного управления. Единственным злачным местом была корчма, которую хозяин пристани всё грозился прикрыть. Она жалась к тракту, уходившему на северо-запад в столичную область.
Вечер доедал солнце, и Гринька был уверен, что старик уже в корчме, давно пьёт разведённую медовуху, побаиваясь перебрать и мучаться на следующий день на вахте. Так хотелось поделиться с ним случившимся…
Скатившись с холма, Гринька сквозь заросли пробрался к тракту, прямиком к кабаку – благо зазывающий фонарь, раскачивающийся высоко над главной дверью, был виден издалека.
Внутри битком. Будучи редким гостем, он не ожидал, что в непраздничный день может собраться столько народу. Подойдя к замусоленному столу, за которым старик угрюмо прикладывался к именной кружке с выщерблинами, Гринька возбуждённо ткнул его:
– Привет, слушай, сегодня скрипачи будут? Ты не говорил.
– О, малыш. Как ты мне надоел. Дома пить не даёшь, так ещё и сюда припёрся.
– Да пей, сколько пожелается. Совет нужен.
Старик хмыкнул, кивнул, чтобы Гринька присоединялся, и сделал большой глоток. Поморщился.
– Совет тебе… Влюбился небось. Совет тебе простой: выпей. Это раз. Скоро придёт бродячая художница – обещает рисовать необычные портреты. Вот ты постарайся, чтобы и тебя нарисовала. Заметит твою морду богатая вдова на выставке – удачно женю. Это два.
– Ты сколько выпил?
– Начина-ается.
Гринька от злости махнул рукой и выскочил наружу, не попрощавшись. Старик явно перестарался, завтра будет хныкать и растекаться киселём, а работать за него другим. Сколько можно? Достало…
Уж на покой бы ушёл, что ли. Да уехал в свои тутовые заросли.
Нужно вдохнуть сыроватый воздух, подержать его, выдохнуть. Не попался бы кто под горячую руку. Тогда дыши – не дыши.
А не выпить ли? И вместе со стариком всю смену мучаться.
– Так дашь совет-то? – вернувшись, Гринька плюхнул тяжёлую кружку на стол.
– Точно влюбился, – старик устало усмехнулся. – Какой я тебе советчик, если сам с женой поруганный?
– Вредничаешь…
– Вредничаю. Следующая кружка за твой счёт, и завтра не ныть. Тогда посмотрим.
– По рукам. Тут такое дело…
Послышался звук настраиваемых музыкальных инструментов. Гринька поперхнулся от досады. Это музыканты. Скрипачи забредали в порт нечасто, на несколько вечеров собирая всю местную публику. Обдирали трудяг, скопивших жирок, и возвращались обратно в столицу. Либо перебирались кочевать на другой берег. Сейчас такое начнётся, что не до разговоров по душам.
– Господа! Тишина! Имею честь представить вашему вниманию любимых гостей, в который раз посетивших наши приморские края, а также их новую напарницу, – владелец корчмы попытался взять многообещающую паузу, – богиню холста и кисти.
Корчма заулюлюкала.
– Традиционно любой музыкальный каприз за вашу плату. И, как яблочко на торте, ой, ягодка… Быстрый портрет от богини! Лучший натурщик-энтузиаст получит награду! Посему всем посетителям готов дать скидку, – корчмарь вдруг пискнул на последнем слове, окончательно стушевался и просто махнул рукой, разрешая начать представление.
Квартет скрипачей выскочил из кухонной двери и стал слаженно наигрывать плясовую, заводя выпивших. Когда дозреют, выстроятся в очередь заказывать душевную романтику, которой так не хватает в рутинной портово-морской работе. Скучно.
Гринька выпил до дна и собрался уходить. Ничего, старик послушает его историю и завтра, на трезвую голову, а жалобная скрипка за последний год порядком надоела.
– Молодой человек, не желаете портрет?
*****
– Ой, ты? – Вейка как ни в чём не бывало снова взлохматила Гриньке волосы. – Вот и здравствуй снова. Сказала же, что завтра повторим, – она поцеловала ладошку и коснулась ею щеки Гриньки. – Завтра… Кто хочет попробовать дивное портретное искусство? Всего десятину возьму. Недорого же, чего боитесь?
– Да, парень, ты на крючке, – старик пьяно хихикнул и щёлкнул по пустой кружке. – Пора обновить.
Но Гринька на него не смотрел.
Наконец-то нашёлся смельчак.
Вейка вывела его в центр залы, усадила на стул и, как на обрыве, скинула походную котомку, достала новую свёрнутую холстину, закупоренные баночки с красками и пару кистей. Скрипачи затянули что-то интригующее. Выпивохи замерли.
Девушка работала обеими руками. Быстрые мазки, кисти мелькают, пачкается подол, едва уловимо клонится голова, чтобы откорректировать фокус.
– Ты моряк? – уже было видно, что Вейка заканчивала.
– А то, – натурщик оттянул на груди рубаху, обнажая волны-татуировки.
– Замечательно. Вот, – художница удовлетворённо вытерла руки о платье, подхватила портрет и повелительно покачала указательным пальцем. – Стой, сначала оценит публика.
Аккуратно держа холст, Вейка понесла показывать его по столам, довольно улыбаясь. Те, до кого доходила очередь, вдруг закатывались от смеха. Черёд дошёл и до Гриньки со стариком. С портрета на них смотрел одетый в рубаху хряк, на толстой шее которого красовалась серебряная цепь с кулоном-якорем. Потрет был до того живым, что, казалось, хряк высовывал пятак из картины и прожорливо принюхивался.
Краем глаза Гринька заметил, что натурщик багровеет. Он не мог сообразить, что происходит. Не выдержав, он подскочил к Вейке и вырвал холст. С тревогой всмотрелся в него и вдруг расплылся в улыбке.
– Чего смеётесь, черти? Это же чудесно! – он чуть не воткнул нос в свежую краску. – Как ты смогла? Чудо! Мне тут будто двадцать лет!
Вейка церемонно поклонилась и протянула ладони, требуя вознаграждение. Моряк-натурщик бережно положил портрет на ближайший стол, вывернул карманы и вручил ей несколько десятин серебряной змейки – всё, что нашлось. А народ продолжал гоготать, начиная догадываться, что за диво-изюминку обещала бродячая художница.
Моряк от досады топнул, махнул половому, чтобы тот записал долг за выпитое, и выбежал из корчмы. И скрипачи разразились весёлой музыкой, только успевая подставлять широкие пиджачные карманы под щедро сыплющиеся медяки.
– Сильна девка, – старик почти допил очередную кружку. – Вишь, как обсуждают. Не спеши-ка, парень.
– Ты о чём?
– Да так… Подумать мне надо. Сгоняй-ка ещё, пусто уже.
А и правда.
Решившая не останавливаться, Вейка снова пошла по столам, выискивая следующего смельчака:
– Не бойтесь, это шутка была. Больше так делать не буду. Честное слово даю. Замечательный портрет сделаю, никакого обмана!
Но, похоже, ей уже никто не верил.
– Ну что, рискнёшь? – девушка добралась до обновившего кружки Гриньки. – Недорого возьму. И сама решу, что в оплату: либо поцелуй, либо десятину. Не убудет с тебя, на дом денег всё равно скопишь, меня жить позовёшь…
– А рискну.
На стуле сидеть страшно. Кожей ощущаешь, что прикованы десятки глаз. Смеющихся, пьяных, недобрых. Все хотят продолжения зрелища, чтобы хитрая художница облапошила очередного болвана. Смотришь на Вейку, снова разложившую ремесленный скарб, и ищешь уверенности. И накатывает волна страха, что незнакомка, которую встретил мгновение назад, сейчас растопчет хрупко-размеренную жизнь, выжжет клеймо позора, которое никогда не вытравить.
– Только не шевелись, неуклюжий мой, – Вейка сосредоточенно сжала губы и медленно повела по холсту. Гринька замер.
– Ах ты шваль! – натурщик ворвался в корчму и, в бешенстве сжимая кулаки, остановился. – Значит, я свинья? И вы, уроды, – он обвёл свирепым взглядом вмиг притихших выпивающих, – мне не подсказали? Только ржали?
Вейка подскочила, отбросила кисти и неуверенно протянула деньги:
– Прости меня, всего лишь шутка. Верни портрет – я всё переделаю. Бесплатно.
– Нет уж, теперь ты должна.
Хряк подпрыгнул к оторопевшей Вейке и замахнулся. Но Гринька опередил и получил мощный удар в скулу, от которого отлетел под стол к старику. Пока приходил в себя, понял, что корчма сорвалась и пошла вразнос. Рыбаки, моряки и грузчики любили выпускать пар не только через выпивку и музыку. И защитить весёлую художницу от экипажа царской яхты, на которой служил натурщик, было делом чести. За такое каторгу не дадут.
– Понятно-о… Отставить! – распахнув двери корчмы, в неё ворвался царский охотник. – Где она? Вы что, псы тумана, не знаете, что это каторжная беглянка?
*****
Недавний проповедник заливал, что мир разделился на две части из-за людских грехов. Мол, запад любит соль, потворствующую обжорству, а восток – медоносных пчёл, благодаря которым опаивает мир вредной медовухой. Всего лишь-то надо отказаться от соли и пьянства, потравить пчёл – и туман отступит, растворится, соединив два берега. И мир ещё расширится, обнажая новые пригодные для жизни пространства, пригласит остатки человечества его освоить. Как будто других грехов не нашлось… Гринька, любивший мёд, конечно, наподдал бы проходимцу по полной за такую чушь. Правда, после мощного удара натурщика скула так горела, что сама мысль о драке отзывалась дополнительной болью.
И чего этот бред лезет в голову?
Старик-то храпит. Так налакался, что провонял всю комнату. Завтра будет скрипеть, кряхтеть и оправдываться, что во всём виноват Гринька: не остановил, не усмотрел, драку за художницу затеял, под каторгу подставившись.
Рыжая. Гринька слышал, что на севере на рудниках иногда рождаются девочки, которые могут чувствовать серебряных змеек. Таких отбирают у родителей и воспитывают в страхе, натаскивают и держат под полным контролем, чтобы потом с их помощью устраивать охоту на царских яхтах. Если сбежит – наказание.
Но чтобы встречались художницы, приманивающие змеек взмахом кисти, – такого он не слышал. А раз каторжанка – значит, когда-то ослушалась, убежала, но поймали… И снова убежала, скрипачей одурачила…
Возникло острое ощущение, что его будто обжигает чужой жизнью, не протекающей, а ревущей во все паруса где-то рядом.
И в дверь забарабанили.
– Зажечь свет, предъявить документы! Немедленно!
Гринька соскользнул с верхнего яруса и ткнул старика.
– Вставай, облава! Контрабанду ищут!
Запалив большую свечу, Гринька сбросил щеколду и распахнул дверь.
Охотник. Резкий взгляд, очень бледная кожа. Говорят, такие страдают от своего умения – искать каторжников. Сюда бы того самого проповедника, чтобы рассказал свою версию, откуда эти легавые взялись. Не из тумана ли?
– Здравствуй, мальчик. Не экономь. Ещё свечей, – охотник шагнул через порог и брезгливо зажал нос. – У вас же комната с окном. Комаров боитесь?
– Нет, уважаемый, боимся, что тепло выдует, простудимся, – старик, натирая глаза, уже надевал ботинки. – А какой из сопливого человечишки моряк?
– Документы, живо.
Пока рылись в шкафу, охотник проверил, что лежит под двухъярусной кроватью. Неужели решил, что здесь могли спрятать художницу? Больше-то и места не было. Если бы пришли таможенники – искать контрабанду – переворошили бы всё. А этот лишь замер, закрыв глаза и не обращая внимания на протянутые жетоны с выгравированными именами и номерами.
Вдруг охотник потянулся к подушке Гриньки. Тот дёрнулся, но старик удержал за локоть.
Под подушкой прятался туго свёрнутый холст.
Охотник развернул его и поднёс к свече. Несколько начальных линий, переливаясь и дрожа, пытались сплестись в танец. Гринька надеялся, что по задумке Вейки это был бы танец его жизни.
Охотник ощерился:
– Ты что, малец, заскучал по каторге?
*****
Каторгу, разумеется, за испачканный холст не дают.
Так что здравствуй, холодное утро.
Зелень блестит, собрав ночную влагу, свиноматка довольно хрюкает в сарае, тянет морской солью, солнце едва льёт первый свет – самое время отправлять ранний паром. Честно говоря, конечно, причина другая. Грузчики с вечера загрузили посудину бочками с вареньем, натаскали мешков с солью и набросали стальных чушек. Партия для второго рейса на пристани тоже была наготове – торфяные брикеты и кадки с солёными овощами. Пока лето, нужно пользоваться – стараться делать два рейса в светлое время. Тем более что моряк от двойной работы не прячется: оплата-то получается с премией.
Туман, набиравший за ночь силу, слегка отступал под напором солнца, отползал по глади южной бухты, давая возможность спокойно снарядиться и отправиться в путь.
На ещё не подсохшей пристани заспанные моряки выстроились в шеренгу.
– Носовые на месте, боковые здесь, кормовые тоже, ага, – старый капитан неспешно шёл мимо своих подчиненных, принюхивался и внимательно их осматривал – пьяному в море не место. Старпому утренний смотр он не доверял. – Так, толкачи вроде тоже живые. Помощник, командуй.
– По местам!
По скользкому трапу забрались на паром – судёнышко с надстройкой на носу, грузовой палубой и будками, в которых прятались боковые и кормовые. Паром был нанизан на два каната, уходившие в туман и выныривающие у другого берега, до которого ещё нужно дойти. Если один из канатов лопнет, дойдёшь до пункта назначения на втором. Это в теории. Хотя один раз мера предосторожности спасла. Из-за натянутых паромных тросов остальной флот делился на северный и южный, так как пройти под ними было невозможно. Такой же судоходный расклад практиковался и на Северной пристани, превращая водяное пространство между южной и северной паромными переправами в Замкнутое море.
Гринька со стариком протиснулись в движительный отсек, где размещалось горизонтальное колесо, вращающее лопасти, с четырьмя ручками. Всё просто: толкаешь, чтобы паром выполнял свою работу. Первую вахту несла другая четверка, Гринька же со стариком и остальными напарниками пока должны были дежурить – в первую очередь, следить, чтобы вода или туман не просачивались в помещение: если надышишься, начнутся видения. Но первый толчок нужно было делать всем вместе.
С верхней палубы донёсся свисток старпома – поехали.
До другого берега всего полтора часа ходу, смены короткие, успеваешь и отдохнуть, и потрудиться. Потом жди, пока паром разгрузят и снова загрузят. Можешь даже погулять по чужой территории. Вот как работают на рыбаках и царских яхтах, без устали, Гринька даже не представлял. Там, однако, и деньги платили другие. А на паромах умудрялись работать такие, как старик.
На утреннем рейсе, кстати, нет пассажиров. Это большой минус: обычно довольные путешественники приплачивали команде за удачно пройденный путь. Вроде и проходишь его каждый день, и не раз, а сухопутные люди считают, что совершается чуть ли не подвиг. Приятно.
Навалились. Сдвинулись, набрали скорость. Хватит, надо экономить силы. Первая четверка справится, потому что погода хорошая, лишних усилий не надо. Да и паром новенький (хвала тому самому пожару), всё работает исправно. Сейчас в оба смотри, чтобы морская вода нигде не просочилась сквозь просмоленный корпус, несмотря на его новизну. Гринька до сих пор с дрожью вспоминал, как однажды пришлось спешно конопатить прореху, а потом сутки отходить, нанюхавшись вредных испарений, – перед глазами долго кружили и ангелы, и змейки, и даже бабушка, которую видел лишь раз в жизни. Бывалые посмеивались, что это с непривычки.
Двойной свисток с верхней палубы – пересменка. Старик едва волочит ноги. Вся надежда, как обычно, на напарников и молодое поколение. Однажды старика поколотят и прогонят, и Гринька не поможет… Работаем! Скрипит натужно колесо, подлить бы рыбьего жира.
– Что-то движется на палубе! Это не наши! – молодой толкач из отдыхающей команды, наблюдавший за грузовой палубой через узкое смотровое окно, громко икнул.
– Не бойся! Это душегубы. Не видел ещё, что ли? Надо же, а много их.
Двойной свисток.
Гринька бросил толкательную ручку и подлетел к окошку. Да, в сером тумане, лохмотьями стелившемся по накрытым грузам, проступали синеватые тени морских дьяволов. Рано или поздно один из них обнаружит окошко и, корча рожи, будет льнуть к толстому стеклу, лизать его фиолетовым языком, показывать неестественные зубы. Говорят, что душегубы-лиходеи – это погибшие моряки, они страдают и оттого пьют жизнь, если встретиться им на открытой палубе. И никакой защитный костюм не спасёт. Каково же сейчас стрельцам из носовой и кормовой команд в будках? Но об их зарплатах тоже ходили, считай, легенды. И держались они особой кастой. Сейчас начнут швырять гарпунами – вдруг у лиходеев мёртвые змейки завелись? Такое часто бывает. Те разбегутся и разбросают всё, что есть, на палубе. Вот и добыча для смертников. Начали стрелять…
Двойной свисток – за работу.
И всё бы ничего прошёл рейс, если не считать визита душегубов, но капитан вдруг лично спустился в отсек по аварийной винтовой лестнице.
– Как дышится, спокойно? Мне кажется, юноши, – он покосился на старика, – что у нас пассажир. Душегубы уже разбежались, так что бояться нечего. Кто пойдёт?
Пахнет премиальными… Говорят, что если дашь жёлтой Мойле хорошие деньги, то она поможет перевестись на прибыльный флот. Старик, едва услышав это имя, всегда чертыхался. Но Гринька верил:
– Я!
– Вот и славно. Душегубы… Может, это, конечно, один из них застрял в мешках, так что ты рискуешь, парень. Но наш долг – спасти любого глупца, даже того, кто осмелился сесть на паром без моего разрешения. Давай.
Гриньке спешно помогли натянуть глухой комбинезон, сделали плотную повязку. А глаза закрыть нечем: не придумали ещё, как. По команде открыли дверь и вытолкали парня в лапы тумана. Лязгнул за спиной засов.
Сразу защипало глаза. Туман вязкий, кажется густым. Быстрее, спешить надо. Не оступиться. Подвернешь ногу на скользкой палубной доске – точно не скроешься от лиходея. А его одному не победить. Тогда лишь бы стрелец не промазал, если ещё остались неиспользованные гарпуны… Кажется, что туман уже просочился сквозь слои повязки, проник в лёгкие, обосновался там. Или это самовнушение. Быстрее. Сколько же потом отходить?
Мешки с солью начинались за будками, где сидели боковые стрельцы. Капитан сказал, что движение было где-то справа. Да, вот и заячье прибежище: чьё-то тело накрыто мешковиной. Дёргается.
Гринька осторожно потянул ткань. Вейка. Скрючилась, скукожилась, дрожит. Разрисовала себе лицо и руки каракулями, завернулась в холстину, выкрашенную в чёрное. Наверное, решила, что защитят. А вокруг ползают, переливаются настоящие серебряные змейки. Светятся.
– В-вот и в-встретились… П-прости, но ты за п-портрет не расп-платился…
Гринька подхватил девушку на руки. Та едва улыбалась. Его повязка сбилась и съехала, но поправлять нет времени: Вейка в тумане уже больше получаса. Быстрее в убежище, успеть бы. Гринька поцеловал девушку в щёку.
– Потерпи, чуть-чуть осталось.
– Меня жить позовешь…?
Дверь открылась, Гринька ввалился в движительную, споткнулся, но Вейку успели поймать. Содрал ненужную повязку, пытаясь надышаться, но разум мутился, уже тошнило, накатывала дурнота. Цвета начинали причудливо менять оттенки. Приветливо помахала бабушка…
Старик потом рассказал, что капитан сдал Вейку властям правого берега. А по возврату домой первым пассажиром на следующий рейс сел охотник.
*****
Гриньке потом очень помогла змейка, обнаруженная в кармане комбинезона. Похоже, её засунула Вейка, а таможенники не стали проверять, когда его бредящего спустили с парома и отнесли отлёживаться в барак. И очень бы помогла премия, полученная за спасение-поимку беглянки, но её он отдал монахам из столичного дома сирот, забредшим в их края в поисках помощи. Воротило от этих денег. Правда, сведений о том, что охотник вернулся, так пока и не было.
Не появилось новостей ни через месяц, ни через два, ни через полгода.
Сколько раз болтал ногами на обрыве, обмирая от желания почувствовать укол. Сколько раз затыкал уши, когда корчмарь представлял очередных гастролёров. А потом выжидательно глядел на старика – хотя и так было понятно, что фокусы беглянке повторять никто не даст. Сколько раз всматривался вдаль с чужой пристани на правом берегу…
Пока однажды не перевёлся на рыбацкий флот.
Старик обрадовал тем, что возвращается к семье, в местечко, где растёт шелковица. Гринька сразу пошёл к жёлтой Мойле и выложил весь капитал – та не обманула – он наконец-то выяснил, что старуха приходилась хозяину пристани тёщей. Так что на рыбацкое судно взяли, причем не в движительную, а в бортовую команду, сразу на ловлю. Старик, конечно, снова чертыхался, что это работа для смертников. Но в середине Замкнутого моря туман был неплотный, рассеивался настолько, что душегубы там почти не встречались. И это способ накопить и попробовать уйти искать Вейку: всего за десятину капитан разузнал, что власти правобережной пристани девушку тогда отпустили, объяснив охотнику, что она сбежала с чужой каторги.