Пока тебя спрашивают

Глава 1. Когда уезжают из дома

Позднее Марта не могла сказать наверняка, что именно она помнила сама, а что с годами незаметно перешло в её память из материнских рассказов.

Четырёхлетнему ребёнку трудно сохранить целый день. От него остаются отдельные вещи, иногда совершенно неважные для взрослых: трещина на глиняном кувшине, пуговица на чужом пальто, запах влажной земли, полоска света под дверью.

Из того утра Марта помнила яблоки.

Они лежали в плетёной корзине под окном — жёлтые, с красными боками, некоторые уже чуть сморщенные возле черенков. Накануне отец снял их с дерева и сказал, что хорошие положат в погреб, а те, что побиты ветром, мать сварит с сахаром.

Погреб теперь был открыт.

Дверца его темнела возле сарая, и никто уже не собирался уносить туда яблоки.

В доме происходило что-то непонятное.

Мать ходила из комнаты в комнату, укладывала вещи и тут же снова их вынимала. На кровати лежало зимнее одеяло, рядом — две рубашки отца, детские чулки, мешочек с мукой, кусок сала, завёрнутый в полотенце, фотография в картонной рамке.

— Этого не бери, — сказал отец.

Он стоял возле стола и затягивал ремнём старый чемодан.

— Почему?

Мать держала в руках кофейную мельницу. Чёрную, с медной ручкой. По воскресеньям она молола в ней жареный ячмень с несколькими настоящими кофейными зёрнами, которые берегла неизвестно с каких времён.

Отец посмотрел на мельницу и отвёл глаза.

— Потому что мы не знаем, сколько придётся нести.

— А если вернёмся нескоро?

Отец затянул ремень ещё сильнее.

— Тогда тем более она нам не поможет.

Мать медленно поставила мельницу обратно на полку.

Марта сидела на сундуке и болтала ногами.

Ей не нравилось, что взрослые разговаривали негромко. Когда мать сердилась, она обычно говорила быстро, по-немецки, и слова становились острыми, точно мелкие камешки. Когда отец был недоволен, он кашлял перед каждой фразой и долго подбирал слова.

Сегодня никто не сердился.

И именно поэтому было страшно.

Марта спросила:

— Мама, мы куда?

Мать на мгновение замерла.

В её руках была маленькая шерстяная кофта Марты — коричневая, с одной уже перешитой пуговицей.

— Поедем немного, — сказала она наконец.

— К бабушке?

— Нет.

— К тёте Эльзе?

— Нет, Марточка.

— Тогда куда?

Мать подошла, присела перед ней и стала застёгивать кофту, хотя в доме было тепло.

— Далеко.

— А далеко — это сколько?

Мать улыбнулась. Совсем немного, только уголками губ.

— Это когда долго едут.

Марта подумала.

— А вечером вернёмся?

Мать не ответила.

Она поднялась и отвернулась к окну.

Там, за стеклом, стояла их яблоня. Ветер трогал редкие листья. У забора валялась перевёрнутая тачка. По дороге медленно шла соседка, прижимая к груди узел с вещами.

Отец перестал возиться с чемоданом.

— Не надо ей ничего обещать, — тихо сказал он.

— А что мне ей сказать?

— Правду.

Мать резко повернулась.

— Какую именно, Фридрих? Ты её знаешь?

Отец ничего не ответил.

Марта смотрела то на одного, то на другого.

Ей хотелось, чтобы они поссорились по-настоящему. Тогда всё снова стало бы обычным: мать загремела бы посудой, отец вышел бы во двор, через час вернулся, и за ужином они разговаривали бы так, будто ничего не произошло.

Но отец только подошёл к окну и провёл ладонью по подоконнику.

Будто прощался.

На улице остановилась машина.

Сначала послышался тяжёлый гул двигателя, потом скрип тормозов.

Мать побледнела.

— Уже?

Отец посмотрел на часы.

— Выходит, уже.

Он надел пиджак, хотя было ещё не холодно, и вышел.

Марта соскочила с сундука и бросилась за ним, но мать поймала её за плечо.

— Куда?

— К папе.

— Постой здесь.

— Я хочу посмотреть.

— Там нечего смотреть.

Но Марта вывернулась и всё-таки подбежала к окну.

Перед домом стоял грузовик. В кузове уже сидели люди. Кто-то держал на коленях чемодан, кто-то — свёрнутое одеяло. У соседнего двора плакала женщина, старая бабушка Гретхен. Она цеплялась руками за калитку и всё повторяла:

— Как же корова? Господи, а корова-то как?

Рядом стоял человек в форме и говорил ей что-то усталым голосом.

Марта не слышала слов.

Она увидела отца.

Он разговаривал с другим военным. Тот держал бумагу.

— Вебер Фридрих Карлович?

— Да.

— Состав семьи?

— Жена. Дочь.

Военный посмотрел в бумагу.

— Трое?

— Трое.

— Собирайтесь.

— Мы собраны.

Военный поднял голову и впервые внимательно посмотрел на отца.

Он был совсем молодой. Может быть, лет двадцати пяти. Лицо у него было обветренное, усталое, а под глазами лежали тёмные полосы.

— Тогда выходите.

Отец не двинулся.

— Куда нас везут?

Молодой военный вздохнул.

— Мне не сказали.

— Но вы же сопровождаете.

— До станции.

— А после станции?

Военный сложил бумагу.

— После станции вас повезут дальше.

— Куда дальше?

Тот помолчал.

— Не знаю.

Отец усмехнулся.

Усмехнулся коротко и совсем невесело.

— Странное дело. Вы пришли забрать человека из его дома, а куда забираете — не знаете.

Молодой военный посмотрел на него прямо.

— Я вам сейчас солгу — вам станет легче?

Отец перестал усмехаться.

Несколько секунд они стояли друг против друга.

Потом отец сказал:

— Нет. Не станет.

Военный опустил взгляд в бумагу.

— Возьмите тёплые вещи. Там, говорят, холодно.

Это было первое, что они узнали о том месте, куда ехали.

Там холодно.

Марта запомнила именно это.

Мать надела на неё пальто.

— Но мне жарко.

— Пусть.

— Мам, я вспотею.

— Ничего.

— А шапку зачем?

— Надень, Марта.

— Я не хочу шапку.

Мать вдруг резко притянула её к себе.

Так сильно, что Марта почувствовала щекой пуговицы материнского платья.

— Надень, пожалуйста, — сказала мать почти шёпотом. — Сегодня не спорь со мной. Хотя бы сегодня.

Марта перестала сопротивляться.

Она не понимала, почему мать так говорит.

Отец внёс в комнату мешок.

— Всё?

Мать огляделась.

— Кажется.

Она подошла к шкафу, открыла дверцу, потом закрыла.

Прошла к печи.

Поправила заслонку.

Провела ладонью по столу.

— Анна.

— Сейчас.

— Нам пора.

— Я слышу.

Но она продолжала стоять.

На стене висела фотография: отец и мать ещё до рождения Марты. Отец там был молодой, с аккуратно зачёсанными волосами, мать — в светлом платье, серьёзная, почти строгая.

Она сняла фотографию.

— Куда ты её?

— С собой.

— Рамку оставь.

Мать вынула снимок из картона и спрятала за пазуху.

— Так поместится.

Во дворе отец запер дверь.

Марта удивилась.

— Папа, зачем ты закрыл?

Он обернулся.

— Так надо.

— Но если мы уезжаем, кто сюда придёт?

Отец посмотрел на дом.

Белёные стены.

Два окна.

Синяя рама.

Крыша, которую он латал весной.

Яблоня.

Колодец.

Небольшая лавка возле двери, которую сделал ещё его отец.

— Никто, — сказал он.

Марта потянула его за рукав.

— Тогда зачем закрывать?

Отец долго искал ответ.

Потом присел перед дочерью и поправил ей шарф.

— Чтобы дом знал, что мы не ушли просто так.

Марта ничего не поняла.

Но эти слова запомнила.

На грузовике оказалось тесно.

Люди сидели на чемоданах и мешках. Мать посадила Марту себе на колени. Отец устроился у борта, одной рукой держась за деревянную перекладину.

Когда машина тронулась, кто-то перекрестился.

Кто-то заплакал.

Кто-то, наоборот, заговорил громко — о погоде, о дороге, о том, что неплохо бы накрыть мешки брезентом, если пойдёт дождь.

Так иногда люди разговаривают возле постели тяжело больного — о чём угодно, лишь бы не произносить того, о чём думают все.

Грузовик проехал мимо их дома.

Марта повернула голову.

— Мама, смотри!

Мать не посмотрела.

— Мам!

— Что?

— Наш дом!

Тогда мать всё-таки обернулась.

И смотрела до тех пор, пока дом не скрылся за поворотом.

Марта помахала ему рукой.

— Пока!

Мать закрыла глаза.

Отец сидел напротив.

Он увидел, как дочь машет, и опустил голову.

— Что? — спросила Марта.

— Ничего.

— Ты почему грустный?

Отец поднял глаза.

— Я не грустный.

— Грустный.

— Разве?

— Да.

Она протянула ему руку.

— Мы же обратно приедем.

Отец взял её маленькую ладонь в свою.

Она была тёплая, почти горячая от варежки.

— Конечно, — тихо сказал он.

Мать посмотрела на него.

Он встретился с ней взглядом.

И едва заметно покачал головой.

То была единственная ложь, которую Марта запомнила за отцом.

На станции стояли сотни людей.

Марта никогда прежде не видела такого количества чемоданов.

Они были повсюду: деревянные, фанерные, картонные, перевязанные верёвками. Узлы лежали прямо на земле. Женщины сидели на них, придерживая детей. Мужчины курили и молча смотрели на железную дорогу.

Над платформой висел запах угля, дыма и человеческого пота.

Возле путей стояли длинные тёмные вагоны.

Не пассажирские.

Марта знала пассажирские: однажды они ездили к родственникам, и там были окна, скамейки, занавески.

У этих вагонов были тяжёлые раздвижные двери.

Отец остановился.

— Это для скота, — сказал кто-то рядом.

Мать крепче прижала к себе Марту.

— Тише.

— А что тише? Разве не видно?

Отец поставил чемодан.

Людей начали вызывать по спискам.

Фамилии звучали одна за другой.

Шмидт.

Краузе.

Миллер.

Гофман.

Шульц.

Вебер.

Отец поднял руку.

— Здесь.

— Вагон девятый.

Они пошли вдоль состава.

На двери одного из вагонов мелом была написана большая цифра:

9.

Марта посмотрела на неё.

Она уже знала цифры и обрадовалась, что узнала эту.

— Девять! — сказала она.

Никто не ответил.

У вагона отец сначала поднял чемодан, потом помог матери забраться внутрь.

Наконец подхватил Марту.

Она оказалась выше всех и на секунду увидела всю платформу.

Люди.

Солдаты.

Плачущие дети.

Старуха, которая держала в руках клетку с курицей.

Мужчина с иконой под мышкой.

Женщина в светлом платке.

И далеко, за станционными постройками, дорогу, которая уходила обратно к их селу.

— Папа!

— Что?

— Я сама.

— Что сама?

— Я могу залезть.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

— Конечно можешь.

Но всё равно не отпустил, пока не поставил внутрь вагона.

Там пахло деревом, пылью и старой соломой.

Вдоль стен были сделаны нары.

Люди теснились возле вещей.

Мать устроила Марту рядом с собой.

Отец сел у двери.

На платформе продолжали кричать фамилии.

Через некоторое время дверь вагона с тяжёлым металлическим грохотом поехала в сторону.

Светлая полоска становилась всё уже.

Марта испугалась.

— Почему закрывают?

— Поедем сейчас, — ответила мать.

— А окно?

Окно было маленькое, под потолком.

— Вот окно.

— Я ничего не увижу.

— Потом подсадим.

Дверь закрылась.

В вагоне сразу стало темнее.

Кто-то из детей заплакал.

Потом другой.

Потом третий.

Марта тоже хотела заплакать, но почему-то постеснялась.

Она прижалась к матери.

Поезд ещё долго стоял.

В темноте разговаривали.

— Куда?

— Говорят, за Волгу.

— Какая Волга? Нас с Украины куда-то на восток.

— В Сибирь.

— Нет, в Казахстан.

— Кто тебе сказал?

— На станции слышала.

— Там степь одна.

— А здесь что, рай?

Кто-то сердито сказал:

— Хватит.

Стало тихо.

Потом отец произнёс:

— Анна.

— Да?

— Воду держи возле себя.

— Держу.

— И хлеб.

— Всё здесь.

— Марте сначала.

Мать тихо ответила:

— Я знаю.

Поезд дёрнулся.

Не поехал, а только вздрогнул всем составом.

Потом ещё раз.

И наконец колёса медленно застучали.

Марта подняла голову.

— Мы едем?

— Едем, — сказала мать.

— Далеко?

Мать провела ладонью по её волосам.

— Далеко.

— А дом будет ждать?

Отец повернулся от двери.

В темноте Марта едва видела его лицо.

— Будет.

— Откуда ты знаешь?

Он немного помолчал.

— Потому что дома умеют ждать лучше людей.

Марта задумалась.

Ей очень понравилась эта мысль.

Она представила, как их дом стоит возле дороги, закрытый на ключ, а яблоня наклоняется к окну и заглядывает внутрь.

Наверное, вечером дому станет скучно.

Может быть, он даже испугается один.

— Папа.

— Что?

— Когда мы приедем обратно, я первая открою дверь.

Отец отвернулся.

— Хорошо, Марта.

— Ты мне дашь ключ?

Он сунул руку в карман.

Ключ действительно был там.

Тяжёлый железный ключ от входной двери.

Отец вынул его, подержал на ладони и протянул дочери.

— Держи.

Мать посмотрела на него с удивлением.

— Фридрих...

— Пусть.

Марта сжала ключ в кулаке.

Он был холодный.

— Не потеряю.

— Я знаю.

Она положила его в карман пальто и несколько раз проверила рукой.

Ключ был на месте.

Поезд набирал скорость.

Где-то далеко остался дом.

Потом село.

Потом дорога.

Потом вся прежняя жизнь, о существовании которой Марта ещё не знала достаточно, чтобы понимать, что её можно потерять.

Ей было четыре года.

И она была совершенно уверена, что однажды вернётся и откроет тем ключом свою дверь.

Ключ она действительно не потеряла.

А дверь больше не увидела никогда.

Глава 2. Степь

Сколько они ехали, Марта потом так и не смогла вспомнить.

В детской памяти дорога не имела ни дней, ни недель. Она состояла из остановок, скрипа дверей, чужих голосов, запаха дыма и редких полос света, которые падали внутрь вагона, когда его открывали.

Иногда поезд стоял долго.

Тогда взрослые оживали.

Мужчины начинали спрашивать, где они находятся, женщины поправляли узлы, доставали хлеб, делили воду. Кто-нибудь обязательно пытался выглянуть наружу и возвращался с новым слухом.

— Саратов.

— Какой Саратов? Мы давно восточнее.

— Тогда Оренбург.

— Откуда ты знаешь?

— Спросил у железнодорожника.

— И что он тебе скажет? Ему велено — он и скажет.

Марта слушала эти разговоры, лёжа у матери на коленях.

Ей казалось, что названия городов — это станции одной огромной дороги, которая всё никак не закончится.

Иногда она спрашивала:

— Мама, мы уже далеко?

Анна отвечала:

— Уже далеко.

На следующий день Марта спрашивала снова:

— А теперь?

— Теперь ещё дальше.

После этого Марта перестала спрашивать, потому что поняла: дальше может быть бесконечно.

В вагоне люди постепенно перестали быть чужими.

Кто-то делился кипятком.

Кто-то уступал место возле стены.

Старуха с курицей, которую Марта заметила ещё на станции, оказалась фрау Гильдой. Курица жила в небольшой клетке, тревожно кудахтала и каждый раз вызывала у детей почти праздничное оживление.

— Как её зовут? — спросила Марта.

— Курицу?

— Да.

Фрау Гильда задумалась.

— Никогда не называла.

Марта была потрясена.

— А как же она понимает, что ты её зовёшь?

Старуха посмотрела на курицу.

— Никак. Если у меня в руке зерно — сама приходит.

— Значит, надо дать ей имя.

— Какое?

Марта долго думала.

— Лиза.

— Почему Лиза?

— Потому что красиво.

Фрау Гильда рассмеялась впервые за всю дорогу.

— Ну, пусть будет Лиза.

С этого дня курица стала Лизой.

Даже взрослые потом говорили:

— Гильда, Лизу покормили?

или:

— Лиза опять всю ночь не давала спать.

По прошествии многих лет Марта вспоминала эту курицу яснее, чем половину людей, ехавших с ними в вагоне.

Самым страшным в дороге была не темнота.

Не холод.

Не теснота.

Страшнее всего было то, что взрослые начали становиться тише.

Сначала они спорили.

Потом разговаривали.

Потом всё больше молчали.

Еда кончалась.

Хлеб мать делила на маленькие кусочки и каждый раз говорила:

— Ешь медленно.

Марта старалась.

Откусывала совсем чуть-чуть и долго держала во рту.

Но всё равно хлеб исчезал слишком быстро.

— А ещё есть?

Мать сначала говорила:

— Потом.

Потом:

— Вечером.

А однажды сказала:

— Нет.

Марта посмотрела на неё.

— Совсем?

Анна отвернулась.

— До станции.

Отец сидел напротив.

Он похудел за дорогу так быстро, что его лицо стало совсем другим. Щёки впали, подбородок выступил сильнее.

Марта посмотрела на него.

— Папа, у тебя есть?

Фридрих полез в карман и достал маленькую сухую корку.

Анна сразу подняла глаза.

— Фридрих.

— Что?

— Ты сам не ел.

— Ел.

— Не ври.

Он протянул корку дочери.

— Мне не хочется.

Марта взяла.

Потом посмотрела на него.

— А если тебе потом захочется?

Он пожал плечами.

— Тогда попрошу у тебя.

Марта подумала, отломила половину и протянула обратно.

— На.

Отец улыбнулся.

— Я же сказал — не хочу.

— А я не дам потом.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Потом взял половину.

— Ну хорошо. Тогда сейчас.

Марта была довольна.

Ей казалось, что она поступила очень по-взрослому.

Однажды ночью стало особенно холодно.

Ветер проникал через щели, и люди закрывали их тряпками.

Марта проснулась от кашля.

Кашлял мальчик на верхних нарах.

Ему было, наверное, лет семь или восемь. Марта знала только, что его зовут Пауль.

Он кашлял долго, тяжело, потом затихал, потом начинал снова.

Его мать всё время шептала:

— Тише, сынок. Тише. Сейчас пройдёт.

Будто ребёнок мог послушаться и перестать кашлять.

Утром Пауль не встал.

Возле него собрались взрослые.

Марта хотела посмотреть, но мать не пустила.

— Сиди здесь.

— Почему?

— Просто сиди.

— Он заболел?

Анна ничего не ответила.

Через некоторое время подошёл мужчина из другого конца вагона. До войны он, как говорили, работал фельдшером.

Он потрогал мальчику лоб, послушал грудь, приложив ухо прямо к рубашке.

— Нужен врач, — сказал он.

— Где здесь врач? — резко спросила мать Пауля.

— На станции попросим.

— Когда станция?

Никто не знал.

Поезд шёл ещё несколько часов.

Когда вагон наконец открыли, мать мальчика первой бросилась к двери.

— Доктора! Позовите доктора!

Снаружи кто-то ответил:

— Ждите.

Она не ждала.

— Ребёнок умирает! Вы слышите? Ребёнок!

Кто-то из мужчин удержал её за плечи.

— Не выходите. Нельзя.

— Да что мне нельзя! У меня сын!

Марта смотрела на неё и впервые в жизни видела, как взрослый человек может кричать так, будто ему больно всем телом.

Доктор всё-таки пришёл.

Невысокий мужчина в длинном тёмном пальто, с медицинской сумкой.

Он забрался в вагон, даже не сняв шапки, и сразу наклонился к Паулю.

Все замолчали.

Марта стояла за материнской юбкой и смотрела.

Доктор попросил:

— Свет сюда.

Кто-то открыл дверь шире.

— Сколько дней кашляет?

— Третий.

— Температура?

— Не знаю.

Он слушал грудь мальчика.

Потом попросил горячую воду.

— Откуда здесь горячая вода? — сказал кто-то.

Доктор поднял голову.

— Найдите.

И почему-то нашли.

Кто-то сбегал к станционной будке.

Кто-то принёс кружку.

Доктор делал всё быстро.

Не суетился.

Не говорил лишнего.

Через некоторое время он сел рядом с мальчиком и сказал его матери:

— Слушайте внимательно. До следующей крупной станции ему нужно лежать в тепле. Если сможете — меняйте сухую ткань на груди. Воды понемногу. Не холодной.

— Он выживет?

Доктор не ответил сразу.

— Сейчас главное, чтобы дышал.

— Я спрашиваю — он выживет?

Он посмотрел на неё.

— Я не знаю.

Марта запомнила именно эти слова.

Не знаю.

Взрослый человек.

Доктор.

И не знает.

Но почему-то от этого он не казался слабым.

Наоборот.

Он продолжал делать всё, что мог.

Через два дня Пауль умер.

Марта не видела, как его вынесли.

Мать закрыла ей лицо ладонью.

Но она слышала плач.

После этого в вагоне стало ещё тише.

Фрау Гильда больше не шутила про курицу Лизу.

Отец почти не разговаривал.

Марта несколько раз спросила:

— А доктор почему его не вылечил?

Анна долго не отвечала.

Потом сказала:

— Потому что не всё можно вылечить.

— А зачем тогда доктор?

Мать посмотрела на неё.

— Чтобы попробовать.

Этот ответ Марта тоже запомнила.

Под конец дороги пейзаж за маленьким окном изменился.

Исчезли леса.

Дома стали попадаться реже.

Пространство сделалось огромным.

Когда отец поднял Марту к окну, она увидела землю, уходящую далеко-далеко, почти до неба.

— Где деревья?

— Здесь мало деревьев.

— Почему?

— Не растут.

— Совсем?

— Почти.

Марта посмотрела ещё раз.

— А где мы?

Отец ответил не сразу.

— Казахстан.

Марта попробовала повторить:

— Ка-за-хстан.

Слово было длинным и чужим.

— Мы здесь будем жить?

Отец опустил её на пол.

— Пока да.

— А потом домой?

Он посмотрел на Анну.

Она сидела рядом и держала руки на коленях.

Фридрих сказал:

— Потом посмотрим.

Марта сунула руку в карман.

Ключ был на месте.

Их привезли в небольшое село уже под вечер.

Снега ещё не было, но ветер был такой холодный, что Марта сразу заплакала.

Не от страха.

От ветра.

Он бил в лицо, пробирался под пальто, забирался в рукава.

— Мама, я не хочу здесь.

Анна прижала её к себе.

— Тише.

— Здесь холодно.

— Я знаю.

— Мы поедем обратно.

Анна ничего не ответила.

Людей строили возле машины.

Кто-то читал фамилии.

Потом семьи начали разбирать по домам.

Не в свои дома.

В чужие.

Веберов поселили у казахской семьи на краю села.

Дом был низкий, саманный, с маленькими окнами.

Хозяина звали Сагындык.

Он был сухой, седой, с длинным лицом и спокойными глазами.

Жена его, Айжан, стояла за дверью и смотрела на новых жильцов.

За её юбкой прятались двое детей.

Марта сразу заметила девочку примерно своего возраста.

Они смотрели друг на друга.

Ни одна не улыбнулась.

Человек, сопровождавший переселенцев, сказал хозяину:

— Вот сюда трое.

Сагындык кивнул.

— Места мало.

— У всех мало.

— Я понимаю.

— Тогда размещайте.

Сагындык снова кивнул.

Анна стояла с чемоданом.

Ей было неловко.

Она сказала:

— Мы не хотели...

Сагындык не понял.

Фридрих попробовал по-русски:

— Нам сказали здесь.

— Я понял.

Он открыл дверь шире.

— Заходите.

В комнате пахло сушёной травой, овечьей шерстью и дымом.

Айжан быстро освободила угол.

Разостлала на полу войлок.

Показала:

— Здесь.

Анна сказала:

— Спасибо.

Айжан посмотрела непонимающе.

Сагындык перевёл:

— Рахмет.

Анна повторила:

— Рахмет.

Айжан улыбнулась.

Это была первая улыбка, которую Марта увидела в Казахстане.

Вечером им дали пиалу горячего чая.

Чай был почти без сахара, крепкий и непривычный.

Марта обожгла язык.

Девочка хозяев сидела напротив и смотрела на неё.

Марта показала на себя.

— Марта.

Девочка поняла.

— Сауле.

— Са-у-ле?

Та засмеялась.

— Сауле.

Марта тоже засмеялась.

Взрослые обернулись.

Это был первый детский смех в их семье за много дней.

Ночью Марта долго не спала.

Рядом дышала мать.

Отец лежал у стены.