Шестнадцатый экземпляр. Механизм

ШЕСТНАДЦАТЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР

Историко-психологический роман

Аксель Панцер

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕХАНИЗМ

Главы 1–35

Содержание

Часть первая — «Механизм»

Глава 1. Пятнадцать приборов 1

Глава 2. Приглашение 8

Глава 3. День, которого не было 15

Глава 4. Список 22

Глава 5. Исключения 31

Глава 6. Накануне 39

Глава 7. За закрытой дверью 46

Глава 8. Протокол 52

Глава 9. Маршрут 58

Глава 10. Состав 65

Глава 11. На Восток 72

Глава 12. Отбор 79

Глава 13. Те, кого оставили 86

Глава 14. Обратного адреса нет 91

Глава 15. То, что осталось 96

Глава 16. Румбула 102

Глава 17. Номер шестнадцать 109

Глава 18. Следующий поезд 115

Глава 19. Пустое место 120

Глава 20. Двадцать седьмое мая 125

Глава 21. Четвёртое июня 130

Глава 22. Фамилия Розенфельд 134

Глава 23. Лето без писем 140

Глава 24. За проволокой 145

Глава 25. Расплата 150

Глава 26. Письмо Карла 160

Глава 27. Год 166

Глава 28. Шестнадцатое февраля 171

Глава 29. Фабричная акция 175

Глава 30. Розенштрассе 180

Глава 31. Исключения 186

Глава 32. Кайзервальд 201

Глава 33. Номер 222

Глава 34. Подкладка 240

Глава 35. Ликвидация 258

Глава 1

Пятнадцать приборов

Ваннзее, 20 января 1942 года

Утро начиналось с огня. Фридрих Бергер пришёл в гостевой дом Службы безопасности ещё затемно, когда озеро за окнами не было видно совсем — только чёрная пустота между голыми деревьями и редкие отблески фонарей на снегу. Мороз за ночь усилился. Ступени у главного входа блестели тонкой коркой льда, и Фридрих, прежде чем войти, несколько раз провёл сапогом по краю нижней ступени, проверяя, не поскользнётся ли кто-нибудь из гостей.

В доме было холодно. Пахло вчерашним воском, штукатуркой, дровами и чуть сыроватой мебелью. Большие комнаты за ночь выстыли, и даже ковры казались жёсткими от холода. Фридрих снял пальто, повесил его в служебной прихожей и первым делом пошёл в большой зал. Там уже был управляющий — стоял у окна, потирая ладони, и недовольно смотрел на едва тёплые батареи.

— Начинайте с камина, — сказал он. — И чтобы к девяти здесь было тепло.

Фридрих ничего не ответил. Он и сам знал порядок. Принёс поленья, встал на колени перед камином, подложил щепу. Дрова долго не хотели разгораться, шипели и выпускали белый дым. Пришлось прикрыть заслонку и несколько раз раздуть огонь. Когда наконец появилось ровное пламя, он поднёс руки и задержался так дольше, чем позволяла работа. К семи часам дом постепенно ожил. В кухне загремела посуда. Фрау Крюгер проверяла продукты и ворчала на поставщика, который снова привёз меньше масла, чем было указано. Молодая помощница чистила картофель, слишком толсто снимая кожуру.

— Ты выбрасываешь половину продукта, — сказала фрау Крюгер. — Сейчас не тридцать восьмой год.

— Я стараюсь тонко.

— Старайся ножом, а не словами.

Фридрих прошёл мимо с корзиной поленьев.

— Доброе утро.

— Доброе будет, если они закончат вовремя, — ответила кухарка. — Ты знаешь, сколько их?

— Пятнадцать.

— Тогда почему заказали еды будто на двадцать пять?

— Чтобы не закончилась.

— А потом скажут экономить.

Она сказала это без особого раздражения. В доме все привыкли одновременно исполнять распоряжения и ругать их на кухне. В большом зале управляющий уже проверял стол. Провёл пальцем по краю, посмотрел на белую перчатку и велел ещё раз протереть серебро.

— Пятнадцать, — сказал он.

Фридрих пересчитал тарелки.

— Пятнадцать.

— Стулья тоже.

— Я считал.

— Посчитайте ещё раз.

Фридрих прошёл вдоль длинного стола: один, два, три… пятнадцать. На белой скатерти стояли бокалы, чашки для кофе, маленькие тарелки для холодных закусок. Салфетки были сложены одинаково, ножи лежали справа под одним углом. Всё выглядело как подготовка к деловому обеду состоятельных людей. Никаких флагов, никакой торжественности. Только порядок. Управляющий заметил вазу с зимними цветами в середине стола.

— Уберите.

— Почему? — спросил Фридрих.

— Мешает обзору.

Ваза исчезла. На её месте осталось круглое светлое пятно на скатерти. Фридрих машинально провёл ладонью рядом, будто пятно тоже требовало исправления, но ткань была чистой. На кухне фрау Крюгер составляла поднос.

— Сначала холодное, потом горячее. Кофе после совещания. Чай тоже приготовить. Коньяк поставить в малой гостиной.

— Долго будут заседать? — спросила помощница.

— Мне не докладывают.

Фридрих усмехнулся.

— Может, до вечера.

— Тогда пусть предупреждают. Я не собираюсь трижды разогревать мясо.

Все заботы утра были именно такими: не пересушить горячее, не забыть запасные салфетки, проверить температуру в комнатах, расчистить ступени, чтобы гости не поскользнулись, наполнить графины, занести уголь. Дом был приспособлен к тому, чтобы превращать любое событие в последовательность действий.

Около девяти стало светлее. За окнами проступило озеро — серое, неподвижное, с тонкой полосой льда у берега. Снег лежал на балюстраде, на ветвях, на дорожке к воротам. Фридрих на минуту задержался у окна. Летом здесь было красиво. Он бывал на Ваннзее с женой ещё до войны: дешёвое кафе у воды, лодки, дети с бумажными пакетами сладостей, запах тёплой древесины пристани. Тогда он не знал этот дом изнутри и не думал, кому он принадлежал раньше и кому будет принадлежать потом. Это был просто один из богатых домов у озера.

— Бергер! — позвал управляющий.

Фридрих отступил от окна.

— Иду.

Первый автомобиль показался раньше назначенного времени. Потом второй. Машины останавливались у входа, двери открывались, гости поднимались по ступеням, отряхивая снег с шинелей и пальто. Фридрих принимал головные уборы и перчатки, передавал их помощнику, запоминал владельцев по внешности, чтобы потом не перепутать. Некоторые лица он узнавал по газетам, другие видел впервые. Один из прибывших был молод для человека такого положения: сухое лицо, внимательный взгляд, быстрые движения. Управляющий изменился в лице, сам вышел навстречу и заговорил особенно почтительно. Только тогда Фридрих понял, что перед ним Гейдрих.

— Доброе утро, — сказал тот, отдавая перчатки.

Голос был спокойный. Ничего особенного. Эйхман выглядел иначе — настолько обычно, что Фридрих потом с трудом мог бы описать его отдельно от других. Он прошёл в зал с папкой под мышкой, почти сразу раскрыл её и начал раскладывать бумаги по местам. Несколько листов были уже размножены. Один сотрудник помогал ему проверять комплекты. Гости здоровались друг с другом, снимали пальто, обсуждали дорогу. Кто-то пожаловался на мороз. Другой попросил кофе ещё до начала. Третий спросил, можно ли курить.

— После заседания, господин государственный секретарь, — ответил управляющий. — В малой гостиной.

— Даже здесь дисциплина, — усмехнулся гость.

Кто-то засмеялся. Фридрих принёс кофе и подумал, что люди в хорошем настроении. Один рассказывал о заторе на дороге, другой шутил о том, что война научила министерства собираться раньше обычного. В прихожей слышался обычный шум деловой встречи: голоса, кашель, щёлканье портсигаров, короткие приветствия. К десяти часам пятнадцать стульев перестали быть пустыми. Двери закрылись. Фридрих остался в коридоре. Из зала доносились голоса, но слов он почти не различал. Иногда один говорил дольше остальных, затем несколько человек отвечали сразу. Слышался скрип стула, шелест бумаги, звон стекла. Через некоторое время его позвали добавить воды.

Он вошёл тихо. На столе лежали карты и таблицы. Один лист был повёрнут к нему вверх ногами, и он увидел длинные столбцы цифр. На другом — названия стран. Он не пытался читать. Это было не его дело. Налил воду, заменил пустой графин и вышел. Когда дверь закрывалась, он услышал обрывок фразы — что-то об «эвакуации на Восток». Слова показались привычными. Эвакуации обсуждали постоянно: предприятия, население, учреждения, военнопленных. Фридрих не задержал на них внимания.

В кухне фрау Крюгер спросила:

— Скоро?

— Не знаю.

— Мясо ждать не умеет.

— Пусть подождёт.

Она посмотрела на него так, будто он сказал глупость.

— Мясо всегда достаётся тому, кто его переждал.

К полудню совещание продолжалось. Снаружи садовник сгребал свежий снег. В доме пахло кофе и жареным мясом. На кухне спорили, когда подавать горячее. В коридоре лежали пятнадцать пальто, и с некоторых ещё капала талая вода. Фридрих один раз переставил ботинки, оставленные возле отопления, чтобы кожа не потрескалась.

Когда участники наконец вышли из зала, никакого ощущения важного события не возникло. Люди разминали ноги, кто-то сразу попросил сигарету. Двое продолжали спорить вполголоса уже в коридоре. Эйхман собирал бумаги быстрее остальных. Один из гостей спросил, что сегодня на обед, другой заметил, что успеет вернуться в министерство к середине дня. Фрау Крюгер получила сигнал подавать.

— Наконец-то, — сказала она.

Тарелки наполнились едой. Фридрих носил блюда, убирал пустую посуду, подливал кофе. Он видел, как за столом улыбаются, как кто-то рассказывает историю, вызвавшую смех у нескольких соседей. Позже, вспоминая этот день, он будет снова и снова возвращаться именно к этому: не к лицам, не к фамилиям, даже не к закрытым дверям, а к тому, насколько обычным был обед. Тогда же он думал о другом. Успеет ли вечером на электричку. Останется ли в лавке картофель. Не забыла ли жена попросить соседа посмотреть кран на кухне. Рабочий день ещё не закончился, а после гостей нужно было убрать зал, пересчитать серебро, сменить скатерть, проветрить комнату.

Когда последний автомобиль уехал, Фридрих вернулся к столу. На белой ткани остались крошки, кофейные круги, несколько пятен соуса. Один стул стоял дальше от стола, чем остальные.

— Считайте приборы, — сказал управляющий.

Фридрих снова прошёл вдоль стола. Один, два, три… пятнадцать. Все были на месте. За закрытой дверью несколько часов говорили о судьбе миллионов людей. Фридрих этого не знал.

Для него 20 января 1942 года оставался холодным вторником, рабочей сменой и пятнадцатью приборами, которые следовало вымыть, пересчитать и убрать до следующего распоряжения.

Глава 2

Приглашение

Берлин, 29 ноября 1941 года

Эрнст Келлер пришёл в Министерство иностранных дел в восемь без пяти. Он любил эти несколько минут до начала рабочего дня: коридоры ещё не наполнялись голосами, телефоны звонили редко, секретари не приносили бумаги со словами «срочно» и «немедленно». Можно было спокойно снять пальто, поставить портфель под стол, открыть журнал входящей корреспонденции и убедиться, что вчерашние записи сделаны ровно. Он поправил чернильницу, переложил карандаши и только после этого налил кофе из термоса.

Кофе оказался особенно плохим. Эрнст сделал глоток и поморщился.

— Опять заменитель? — спросила фрау Шмидт, входя в кабинет.

— Если бы это было заменителем кофе, он хотя бы напоминал бы кофе.

— Вы слишком требовательны к военному времени.

Она сняла пальто, поправила волосы перед маленьким зеркалом, приколотым к внутренней стороне шкафа, и села за машинку. Фрау Шмидт работала быстро, почти не глядя на клавиши, и Эрнст иногда ориентировался по её машинке вместо часов: если стук начинался ровно в восемь, значит, день идёт нормально. Он открыл блокнот. Вверху страницы стояло: «картофель», ниже — «масло», затем — «Вилли — шоколад». Последнее слово было подчёркнуто дважды.

Через неделю сыну исполнялось семь лет. Грета уже сказала, что шоколад найти почти невозможно. Эрнст всё равно пообещал попробовать. Он знал две лавки, где иногда появлялись довоенные запасы, и собирался зайти туда после работы.

— У вас сегодня государственная задача? — спросила фрау Шмидт, заметив список.

— Самая важная.

— Картофель?

— Шоколад.

— Тогда желаю успеха. Министерство иностранных дел вам не поможет.

— В этом я уже убедился.

Она усмехнулась и вставила лист в машинку. Первые часы прошли обычно. Телеграмма из посольства. Служебная записка. Запрос о визе. Два документа, возвращённые из-за неправильной регистрации. Один звонок от раздражённого чиновника, который требовал бумагу, отправленную не в тот отдел. Эрнст нашёл её за семь минут и получил сухое «благодарю», в котором благодарности не было. В девять двадцать принесли срочную почту. Курьер положил на стол несколько конвертов, расписался в журнале и ушёл. Среди обычной переписки находился пакет из Главного управления имперской безопасности. Адресат: статс-секретарь Мартин Лютер.

Эрнст проверил отметки, вскрыл внешний конверт в установленном порядке и просмотрел сопроводительное письмо. Взгляд зацепился за формулировку: «…совещание по вопросу окончательного решения еврейского вопроса…» Он прочёл ещё раз. Дата — 9 декабря. Место — гостевой дом Службы безопасности в Берлине. К приглашению прилагалась копия поручения Геринга от 31 июля, на основании которого Рейнхард Гейдрих должен был подготовить необходимые организационные и материальные меры для «общего решения».

— Что там? — спросила фрау Шмидт.

— Приглашение.

— На что?

Эрнст не сразу ответил.

— Совещание.

— Очень содержательно.

Он перевернул страницу.

— Межведомственное.

— Тогда ещё содержательнее.

Она продолжила печатать, но через несколько секунд всё-таки спросила:

— По чему?

— По еврейскому вопросу.

Стук клавиш на мгновение прервался.

— Опять?

— Видимо.

В последние годы подобные бумаги встречались всё чаще. Ограничения. Регистрация. Переселение. Конфискация имущества. Правила для смешанных браков. Служебные вопросы, которые сначала казались временными, постепенно становились отдельной административной областью. Эрнст снова посмотрел на выражение «окончательное решение».

— Странно написано, — сказал он.

— Что именно?

— «Окончательное».

Фрау Шмидт подняла глаза.

— Чиновники любят окончательные решения. Потом к ним выпускают пять дополнений.

Эрнст улыбнулся.

— Верно.

И всё же формулировка оставила неприятное ощущение, которое он не смог сразу объяснить. Слова были канцелярскими, тяжёлыми и одновременно слишком широкими. В документах всё чаще встречались выражения, позволявшие одному ведомству понять другое, не называя предмет полностью: «эвакуация», «особое обращение», «урегулирование», «переселение». Когда работаешь с бумагами каждый день, быстро перестаёшь спрашивать, что находится за термином. Важно другое: правильно определить отдел, поставить номер, не потерять приложение, вовремя отправить адресату.

Эрнст занёс документ в журнал: «Приглашение на межведомственное совещание по еврейскому вопросу». Этого было достаточно. Журнал не требовал повторять всю формулировку. Он поставил номер входящего документа, дату и передал пакет дальше. Через пять минут на его стол легла новая бумага. Приглашение перестало занимать руки. Мысли задержались немного дольше.

— Девятое декабря, — сказал он сам себе.

Фрау Шмидт услышала.

— Что там девятого?

— Совещание.

— А. Ваше окончательное решение.

— Не моё.

— Тем лучше.

Она сказала это легко, и разговор закончился. К полудню кабинет наполнился обычным служебным шумом. Телефоны, шаги в коридоре, сухие голоса, запах табака из соседней комнаты. Эрнст обработал несколько десятков документов. Каждый получал номер, краткое описание и дальнейший маршрут. Так он работал много лет. Событие приходило в конверте, превращалось в две строки журнала и уходило в папку. Война существовала здесь в основном именно так. Телеграмма сообщала о движении войск. Нота — о позиции правительства. Список — о фамилиях. Распоряжение — о том, что отныне следует делать иначе.

Бумага снимала с события шум, запах, холод. Оставляла только сведения, с которыми можно было работать. После обеда Эрнст дважды пытался дозвониться в одну из лавок насчёт шоколада. Никто не отвечал.

— Государственная задача под угрозой, — заметила фрау Шмидт.

— Пока нет.

— Так говорят обо всех провальных операциях.

— Вы сегодня особенно бодры.

— Потому что у меня нет семилетнего сына, которому я пообещала шоколад.

Вечером Эрнст вышел из министерства уже в темноте. В одной лавке шоколада не было. В другой продавщица посмотрела на него так, словно он попросил ананас.

— Если появится, к Рождеству, — сказала она.

— Мне нужно раньше.

— Всем нужно раньше.

Он купил картофель и пошёл домой. Вилли встретил у двери.

— Нашёл?

— Что?

Мальчик возмущённо посмотрел.

— Ты обещал.

Эрнст вспомнил.

— Шоколад.

— Да.

— Пока нет.

— Значит, завтра.

— Значит, попробую завтра.

— Нет. Ты сказал «завтра».

Грета выглянула из кухни.

— Не давай обещаний, которые не можешь выполнить.

— Я сказал «попробую».

— Он услышал только то, что хотел.

Вилли недовольно ушёл в комнату, волоча за собой деревянный грузовик. За ужином говорили о ценах, карточках и соседском мальчике, который разбил окно футбольным мячом. Грета жаловалась, что масло снова выдали меньше положенного. Вилли спорил, что морковь в супе можно не есть, если человек её не любит.

— Нельзя, — сказала Грета.

— Почему?

— Потому что я её туда положила.

— Это не причина.

Эрнст засмеялся.

— Плохое влияние отца, — сказала Грета.

— Я вообще молчу.

— Вот именно.

После ужина Вилли принёс школьную тетрадь и заставил отца смотреть, как он пишет цифру семь. Эрнст исправил одну, слишком наклонённую.

— Она и так семь.

— Но должна быть аккуратной.

— Почему?

— Чтобы потом самому понимать, что написал.

— Я понимаю.

Грета, убирая посуду, сказала:

— Иногда мне кажется, вы оба работаете в одном министерстве.

Позднее, когда Вилли лёг, Эрнст сидел на кухне с газетой. В сводках говорили о фронте, о действиях союзников, о положении под Москвой. Грета штопала носок и спросила:

— На работе что-нибудь новое?

— Обычный день.

Это было правдой. Укладываясь спать, он на несколько секунд вспомнил тяжёлую формулировку из утреннего приглашения. «Окончательное решение». Он подумал, что чиновники РСХА любят большие слова. Потом вспомнил, что завтра нужно снова зайти в лавку ради шоколада, и мысль исчезла. Документ уже лежал в чужом кабинете. Эрнст не видел причин возвращаться к нему мысленно.

Глава 3

День, которого не было

Берлин, 9 декабря 1941 года

День совещания наступил — и совещания не было. Утром Эрнст получил уведомление о переносе. Новая дата не указывалась. Причина тоже. Он сравнил номер с первоначальным приглашением, сделал соответствующую пометку в журнале и подшил бумагу в папку.

— Вот и всё? — спросила фрау Шмидт.

— Что?

— Столько срочности, а теперь отменили.

— Перенесли.

— Без даты это почти одно и то же.

Эрнст пожал плечами. Последние дни меняли мир быстрее, чем чиновники успевали перепечатывать документы. 7 декабря японские самолёты атаковали американскую базу в Пёрл-Харборе. Теперь в министерских коридорах обсуждали Соединённые Штаты, позицию Рузвельта, обязательства перед Японией, возможные дипломатические последствия. Телефоны звонили чаще обычного. Курьеры почти бегали. Совещание по «еврейскому вопросу» на этом фоне действительно могло подождать.

Фрау Шмидт смотрела на подшитую бумагу.

— Вы расстроены?

— Почему я должен быть расстроен?

— Вы уже привыкли к своему загадочному совещанию.

— Я о нём почти не думал.

— Конечно.

Она сказала это так, будто не поверила, хотя Эрнст говорил правду. Он действительно почти не думал. Приглашение было одной из многих бумаг. Даже странная формулировка за десять дней успела стереться под слоем других документов. Через два дня Германия объявила войну Соединённым Штатам. Эрнст слушал речь по радио в служебной комнате вместе с несколькими сотрудниками. Никто не разговаривал. Один мужчина стоял, скрестив руки, другой курил почти без перерыва. Когда передача закончилась, кто-то сказал:

— Теперь война действительно стала мировой.

Фрау Шмидт ответила:

— А раньше, по-вашему, была местной неприятностью?

Мужчина недовольно посмотрел, но промолчал. В тот день Эрнст допоздна регистрировал новые телеграммы. Привычная карта мира становилась всё менее похожей на школьный атлас, где государства спокойно лежали рядом, разделённые тонкими цветными линиями. Дома Вилли уже ждал у стола с раскрытым атласом.

— Папа, покажи Америку.

— Сейчас?

— Ты сказал после ужина.

Грета поставила на стол суп.

— Сначала еда. Америка никуда не денется.

После ужина Эрнст всё-таки раскрыл атлас. Вилли забрался коленями на стул и водил пальцем по Европе.

— Вот мы?

— Да.

— А Америка?

Эрнст перевернул страницу.

— Здесь.

Мальчик нахмурился.

— Так далеко?

— Очень.

— Тогда зачем мы с ними воюем?

Грета, вытиравшая чашки, остановилась. Эрнст посмотрел на сына.

— Потому что взрослые иногда принимают очень сложные решения.

— А если неправильные?

Грета перевела взгляд на мужа. Эрнст закрыл атлас.

— Ешь яблоко.

— Я уже съел суп.

— Тогда просто ешь яблоко.

Вилли понял, что ответа не будет. Но вопрос остался в комнате даже после того, как он ушёл играть.

— Очень сложные решения? — тихо повторила Грета.

— А что я должен был ему сказать?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

Она поставила чашку в шкаф.

— Иногда полезно так и говорить.

В другом конце Берлина Исаак Розенфельд стоял в очереди за хлебом. Было холодно. Жёлтая звезда на пальто была пришита ровно. Накануне Рут ещё раз проверила нитки: один край начал распускаться. Исаак сказал, что это неважно. Жена ответила, что теперь всё важно. Он стоял в очереди уже сорок минут. Перед ним — женщина с девочкой лет восьми, за ним — пожилой мужчина, который каждые несколько минут смотрел на дверь лавки. Люди почти не разговаривали. Мороз заставлял переминаться с ноги на ногу, прятать руки в рукава.

Кто-то впереди сказал, что хлеб закончится раньше, чем очередь дойдёт до конца.

— Каждый день одно и то же, — вздохнула женщина рядом.

Исаак ничего не ответил. Раньше в очереди он обязательно заговорил бы. Обсудил погоду, цены, газетную статью, может быть, чей-то заказ в типографии. Теперь разговоры становились осторожнее. Люди не знали друг друга достаточно хорошо, чтобы быть уверенными, какие слова можно произносить. Типография почти не работала. Заказов стало мало. Часть клиентов исчезла. Некоторые старые знакомые переходили на другую сторону улицы, если видели Исаака издалека. Другие, наоборот, здоровались слишком громко, словно хотели доказать самим себе, что ничего не боятся.

Хуже всего была не враждебность. К ней можно было подготовиться. Тяжелее было видеть, как человек, с которым десять лет спорил о качестве бумаги, вдруг начинает рассматривать витрину, лишь бы не встретиться глазами. Хлеб Исаак всё-таки получил. Дома Ханна сидела у окна с книгой. Ей было семнадцать. Ещё год назад её занимало, какие предметы она будет сдавать дальше и удастся ли убедить отца разрешить ей работать в типографии. Она любила запах краски, свинцовых литер и влажной бумаги. Исаак утверждал, что типография — место грязное и неженское. Ханна отвечала, что бумага не знает, мужчина её печатает или женщина.

Теперь планы стали короче. Рут принесла чай.

— Отец ещё не пришёл?

— Нет.

— Опять очередь.

Йонас строил на полу железную дорогу из деревянных кубиков. Настоящего набора у него не было, зато был маленький паровоз с двумя вагонами. Одно колесо на заднем вагоне держалось на тонкой проволоке — отец починил его несколько месяцев назад. Колёса скрипели, и Йонас уверял, что это делает игру более настоящей.

— Все настоящие поезда скрипят, — говорил он.

— Ты много настоящих поездов водил? — спрашивала Ханна.

— Нет. Но слышал.

— Тогда ты эксперт.

— Конечно.

Он произносил это настолько серьёзно, что она засмеялась. Ханна закрыла книгу.

— Мама, война когда-нибудь закончится?