Шестнадцатый экземпляр. Механизм

Рут поставила чашку.

— Конечно.

— Откуда ты знаешь?

— Всё когда-нибудь заканчивается.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Ханна посмотрела на улицу. Прошла женщина с корзиной. Потом мужчина в форме. Напротив мальчик несколько минут пытался отколоть лёд от водосточной трубы.

— Иногда мне кажется, хуже всего не когда что-то происходит.

— А когда?

— Когда ничего не происходит. Каждый день ждёшь и не знаешь, чего именно.

Рут села напротив.

— Поэтому надо жить сегодня.

— Это звучит как фраза из книги.

— Хорошие фразы иногда полезны.

— А плохие?

— Плохие особенно любят печатать в газетах.

Ханна улыбнулась. Йонас поднял голову.

— А что будет сегодня?

— Ужин, — сказала Рут.

— Кроме ужина?

— Отец придёт.

— А после?

— Ты ляжешь спать.

— Очень скучный день.

— Радуйся.

Через полчаса дверь открылась. Исаак вошёл, держа хлеб под пальто, словно что-то особенно ценное.

— Есть, — сказал он.

Йонас сразу подбежал.

— Много?

— Столько, сколько положено.

Рут взяла свёрток.

— Замёрз?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Она сняла с него пальто и заметила, что нитка на звезде снова ослабла.

— Я же говорила.

— Завтра пришьём.

— Сегодня.

Исаак покорно кивнул. В министерстве в это же время Эрнст закрывал журнал и собирался домой. На странице напротив 9 декабря стояло короткое: «перенесено». День, назначенный для совещания, прошёл как обычный рабочий день. Недели спустя, 8 января 1942 года, пришло новое приглашение. Совещание назначалось на 20 января. Место уточнялось: гостевой дом полиции безопасности и СД на Большом Ванзее. Начало — десять утра. Эрнст сравнил оба документа.

— Вернулось? — спросила фрау Шмидт.

— Что?

— Ваше совещание.

Он кивнул.

— Двадцатого.

— Значит, всё-таки понадобилось.

До новой даты оставалось двенадцать дней. В доме у озера ещё стояли пустые стулья, камин был холодным, кухня не знала меню, а Фридрих Бергер не получил распоряжений. Пока событие снова существовало только в бумаге: дата, место, время и список тех, кто должен был приехать.

Глава 4

Список

Берлин, 13 января 1942 года

Исаак Розенфельд всегда считал, что список — вещь полезная. В типографии без списков невозможно было работать. Бумага, краска, заказы, фамилии клиентов, сроки, долги. Заказ господина Мюллера — двести приглашений. Аптека на углу — новые бланки. Три пачки плотной бумаги оставить для переплётчика. Получить краску до пятницы. Если всё записано правильно, меньше вероятность забыть важное. Теперь Исаак всё чаще видел списки, от которых хотелось держаться подальше.

Уведомление пришло накануне. Семье предписывалось явиться для регистрации имущества и уточнения сведений. Рут прочитала дважды.

— Опять?

— Видимо, прежних сведений им мало.

— Что ещё можно уточнить?

Исаак сложил бумагу.

— Узнаем завтра.

Утром он надел лучший из оставшихся пиджаков. Рут стояла у шкафа и смотрела, как он застёгивает пуговицу.

— Это глупость.

— Почему?

— Ты идёшь отвечать на вопросы, а не на работу.

— Именно поэтому.

— Что это изменит?

Исаак поправил воротник.

— Ничего. Но мне будет спокойнее.

Ему хотелось выглядеть человеком, которого нельзя принять за беспомощного. Он понимал, насколько это наивно, и всё равно тщательно почистил ботинки. В помещении уже ждали несколько семей. Деревянные стулья стояли вдоль стены. Пахло мокрой одеждой и угольной печью. За столами сидели чиновники. Один листал карточки, второй задавал вопросы, третий что-то сверял в папке. Людей вызывали по фамилиям. Исаак слушал одинаковые ответы вокруг.

Фамилия. Имя. Дата рождения. Адрес. Профессия. Состав семьи. Когда назвали Розенфельдов, он поднялся первым. Рут шла рядом. Ханну и Йонаса оставили дома у знакомой соседки — так было проще, хотя Ханна возмущалась, что её тоже касается регистрация. Чиновник даже не посмотрел на Исаака, пока тот не сел.

— Фамилия?

— Розенфельд.

— Имя?

— Исаак.

Вопросы шли один за другим. Бумага скользила под пером. Профессия.

— Печатник. Владел небольшой типографией.

— Владел?

Исаак сделал короткую паузу.

— Да.

Чиновник записал без комментария. Дальше имущество. Деньги. Ценности. Мебель. Радиоприёмник. Швейная машина. Книги.

— Сколько книг?

Исаак задумался, хотя знал точно. Тридцать семь. Вчера Ханна пересчитала дважды. Она снимала книги с полки и раскладывала по стопкам. Йонас мешал и утверждал, что школьные учебники тоже считаются книгами. Ханна сказала, что считаются, и начала сначала.

— Тридцать четыре, — ответил Исаак.

Рут едва заметно повернула голову. Чиновник записал.

— Какие?

— Обычные домашние книги.

— Ценные издания?

— Нет.

— Религиозная литература?

— Немного.

— Перечень есть?

— Нет.

Чиновник наконец посмотрел на него.

— Следовало составить.

— В уведомлении не сказано.

Мужчина ещё секунду смотрел, затем опустил глаза.

— Следующий вопрос.

Исаак отвечал дальше, чувствуя странное облегчение. Три книги только что перестали существовать для государства. Это было смешно. Три книги ничего не меняли. Но именно поэтому маленький обман казался особенно важным. Всё вокруг требовало точности: адрес, возраст, количество комнат, стоимость мебели. Он позволил себе одну неточность. Когда вышли на улицу, Рут сразу сказала:

— Тридцать четыре?

— Да.

— Ты сошёл с ума.

— Возможно.

— Они могут проверить.

— Могут.

— И что тогда?

Исаак остановился.

— Тогда скажу, что ошибся.

— Ты никогда не ошибаешься в книгах.

— Значит, пора начать.

Рут хотела рассердиться, но вместо этого улыбнулась.

— Ханна будет довольна.

— Поэтому я и сделал.

Дома Ханна действительно спросила почти сразу:

— Ну?

— Что «ну»?

— Всё.

— Мы теперь официально существуем в нужном количестве экземпляров.

— Папа.

Рут сняла пальто.

— Твой отец решил сегодня стать преступником.

Ханна насторожилась.

— Что он сделал?

— Назвал тридцать четыре книги.

Ханна посмотрела на отца.

— Почему тридцать четыре?

— Потому что три мы не будем отдавать в список.

— Какие?

Исаак кивнул на полку.

— Выбирай.

— Я?

— Ты лучше всех знаешь книги.

Ханна растерялась. Пока книги были просто книгами, она легко могла назвать любимые. Когда нужно было спасти только три, каждая оставшаяся вдруг стала важной. Она провела пальцем по корешкам. Гёте. Гейне. Сборник сказок, который Рут читала ей в детстве. Отцовский справочник по печатному делу. Старый молитвенник бабушки. Роман, который она перечитывала прошлой зимой. Небольшая книга в синей обложке, которую носила с собой почти постоянно.

— Нельзя пять?

— Мы назвали тридцать четыре.

— А если я выберу две?

— Тогда государство получит подарок.

Ханна фыркнула. В конце концов она вытащила Гёте, Гейне и синюю книгу. Йонас следил, сидя на полу возле поезда.

— Почему эту? — спросил он, показывая на синюю.

— Потому что моя.

— Тогда мой поезд тоже не существует.

— Его никто не спрашивал.

— Всё равно. Если спросят, скажем, что нет.

Исаак улыбнулся.

— Договорились.

— И два вагона тоже.

— Особенно два вагона.

В тот же день в Министерстве иностранных дел Эрнст Келлер работал с другой таблицей. Она была подготовлена к предстоящему совещанию. Страны и количества. Числа шли столбцами, иногда настолько большими, что взгляд переставал воспринимать их как отдельные величины. Эрнст проверял машинописную копию с исходником. Работа была механической и требовала внимательности: одна пропущенная цифра могла изменить смысл документа. Фрау Шмидт остановилась возле стола.

— Здесь ошибка.

— Где?

Она показала строку. Пропущен ноль. Эрнст сравнил с исходником.

— Да.

Взял карандаш и дописал маленький овал. Число стало в десять раз больше. Несколько секунд он смотрел.

— Что? — спросила фрау Шмидт.

— Ничего.

— Вы опять задумались.

— Просто странно.

— Что?

— Один ноль.

Она пожала плечами.

— Для этого и проверяем.

Конечно. Для этого. Эрнст продолжил работу. Германия. Австрия. Франция. Нидерланды. Польша. Советский Союз. Другие страны. Он видел географию, переведённую в количество. Некоторые государства Германия даже не контролировала, но они тоже находились в таблице. Эрнст отметил это и решил, что составители работают с перспективой, а не только с текущим положением.

— Странный список, — сказал он.

Фрау Шмидт снова подошла.

— Почему?

— Слишком широкий.

Она посмотрела через плечо.

— Я бы не хотела отвечать за его составление.

— Я тоже.

Список был удобен именно тем, что люди в нём становились сопоставимыми. Не нужно было знать их имён, профессий, семей. Достаточно страны и количества. Эрнст не думал об этом как о жестокости. Это было обычным свойством административной работы. Любое министерство считало людей: население, военнообязанных, беженцев, рабочих, служащих. Число позволяло планировать транспорт, продовольствие, работу. И всё же вечером, вернувшись домой, он увидел Вилли за столом и вспомнил ноль.

Сын рисовал семью. Мать, отец, он сам. Фигуры были непропорциональными, у Эрнста почему-то получились очень длинные руки.

— Это я?

— Да.

— Почему руки до колен?

— Ты высокий.

— Настолько?

Вилли рассмеялся.

— А где мама?

— Вот.

— Почему у неё волосы зелёные?

— Коричневый карандаш сломался.

Грета, услышав из кухни, сказала:

— Я всегда подозревала, что мне идёт зелёный.

Вилли дорисовал рядом маленький квадрат.

— Это дом.

— А это? — Эрнст показал на чёрную линию.

— Дорога.

— Куда?

— К поезду.

Пока родители были на регистрации, Ханна сидела у фрау Майер этажом выше и пыталась читать. Книга лежала открытой на коленях уже минут двадцать, но она трижды возвращалась к одному абзацу. Йонас сначала возил поезд по краю ковра, потом построил из двух табуреток станцию и требовал, чтобы пассажиры пересаживались «на Ригу». Он услышал это название где-то от взрослых и не понимал, почему Ханна каждый раз просит говорить тише.

— А где Рига? — спросил он.

— Далеко.

— Дальше Гамбурга?

— Наверное.

— Там есть море?

Ханна пожала плечами. Она знала из школьного атласа, где находится Латвия, но не хотела доставать карту. Последние месяцы география перестала быть школьным предметом: названия городов всё чаще появлялись в разговорах взрослых с таким выражением, будто сами места могли быть опасными.

Когда Исаак и Рут вернулись, Йонас сразу побежал вниз. Ханна задержалась у двери фрау Майер и увидела, как мать снимает перчатки. Рут делала это медленно, по одному пальцу, хотя в квартире было тепло.

— Что они хотели? — спросила Ханна.

— Сведения.

— Какие?

Исаак ответил раньше матери:

— Всё, что уже знают.

Он улыбнулся, но улыбка исчезла раньше, чем Ханна успела решить, поверила ли ему. За ужином говорили о картофеле, о закрытой типографии, о том, что в комнате Йонаса опять холодно от окна. Только поздно вечером Ханна увидела, как отец пересчитывает книги на полке. Один раз. Потом второй. Три книги он снял, подержал в руках и поставил обратно.

— Что ты делаешь?

— Проверяю собственную память.

— И как?

Исаак посмотрел на тридцать семь корешков.

— Сегодня она оказалась немного лучше списка.

Эрнст на мгновение вспомнил таблицу. Там не было зелёных волос, сломанных карандашей, домов и дорог. Только страны и числа. Он прогнал мысль. До Ваннзее оставалось семь дней.

Глава 5

Исключения

Берлин, 16 января 1942 года

В папке было слишком много слов, определявших, насколько человек принадлежит самому себе. Эрнст получил её утром вместе с пометкой о подготовке материалов к совещанию на Ваннзее. Толстая, тяжёлая, с несколькими закладками. Нюрнбергские законы. Смешанные браки. Лица смешанного происхождения первой степени. Второй степени. Исключения. Особые случаи. Возможность стерилизации. Разводы. Статус детей. Он положил папку на стол и несколько секунд просто смотрел.

— Юристы развлекаются, — сказала фрау Шмидт.

— Это не развлечение.

— Для них иногда похоже.

— Вы несправедливы к юристам.

— Я печатала их письма. Имею право.

Она вставила лист в машинку. Эрнст открыл папку. Некоторые формулировки были настолько сложными, что приходилось возвращаться к началу абзаца. Если один из супругов еврей, другой — нет. Если дети крещены. Если брак заключён до определённой даты. Если один из родителей имеет определённое происхождение. Если человек служил на фронте. Если существуют заслуги перед государством. Право пыталось разложить жизнь на клетки, но жизнь упорно не помещалась.

В материалах несколько раз встречалась фамилия Вильгельма Штуккарта — человека, хорошо знавшего правовую конструкцию расовых законов. Эрнст прочёл один абзац, затем ещё раз.

— Я не понимаю.

— Что именно? — спросила фрау Шмидт.

— Если человек женат на нееврейке, один порядок. Если есть дети — другой. Если жена умерла — третий. Если развёлся — ещё один.

— Я предупреждала насчёт головной боли.

— Если речь только о переселении, почему так важно, кто на ком женат?

Стук машинки прекратился. Фрау Шмидт посмотрела на дверь.

— Не знаю.

— Вот именно.

— Не задавайте этот вопрос вслух.

— Я его вам задаю.

— Тем более.

Она снова начала печатать, но медленнее. Эрнст листал документы дальше. На полях стояли ссылки на другие постановления. За каждым исключением следовало уточнение. За уточнением — ещё одно. Иногда ему казалось, что весь аппарат занят не тем, чтобы сформулировать правило, а тем, чтобы заранее закрыть любую возможность человека случайно оказаться вне него. В обеденном перерыве он вышел в коридор. У окна курили двое сотрудников.

— Что у вас сегодня? — спросил один.

— Расовые вопросы.

— Соболезную.

— Почему?

— Потому что там всегда десять страниц, чтобы объяснить одно предложение.

— И всё равно остаются исключения.

— На то и чиновники.

Мужчина засмеялся. Разговор был обычным. Именно это начинало беспокоить Эрнста. Вещи, которые несколько лет назад казались бы невероятными, теперь обсуждались тем же тоном, что тарифы или визы. В доме Розенфельдов в тот вечер тоже говорили о правилах. Ханна пыталась спрятать три книги. Сначала решила положить их за заднюю стенку шкафа. Исаак покачал головой.

— Слишком очевидно.

— Для кого очевидно?

— Для человека, который будет искать.

— А кто сказал, что будут искать?

— Никто.

— Тогда зачем мы это делаем?

Рут, штопавшая у окна носок Йонаса, подняла голову.

— Хороший вопрос.

Исаак прошёлся по комнате.

— Можно в мастерской.

— Там проверки вероятнее, — сказала Рут.

— В подвале?

— Сырость.

Ханна прижала книги к груди.

— Вы оба ведёте себя так, будто я прячу государственную тайну.

— Для тебя, кажется, важнее, — сказал Исаак.

— Особенно Гейне.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Йонас сидел на полу и катал поезд между ножками стола.

— Спрячь в мой ящик.

— Какой?

— Где игрушки.

Ханна посмотрела на деревянный ящик, который Йонас никогда не закрывал и который любой проверяющий заметил бы первым.

— Гениально.

— Почему?

— Потому что никто не догадается искать спрятанное там, где всё видно.

Йонас задумался.

— Правда?

— Нет.

В конце концов книги завернули в старую ткань и спрятали в нише за полкой, где когда-то проходила труба. Исаак снял две доски, Ханна подержала свечу. Внутри было пыльно.

— Гейне будет недоволен, — сказала Рут.

— Он переживёт, — ответила Ханна.

Все замолчали на секунду. Фраза прозвучала неудачно. Ханна первой отвела взгляд. Позже, когда ужинали, она рассказала, что на соседней улице забрали Фридманов.

— Каких Фридманов? — спросил Исаак.

— Роза. У неё муж Самуэль и девочка Лея.

— Откуда знаешь?

— Марта сказала. Они жили через два дома от её тёти.

Рут положила ложку.

— С детьми?

— Да.

— Куда?

— Не знаю.

— Когда?

— Ночью.

Йонас поднял голову.

— А дети будут учиться там?

Никто не ответил. Он посмотрел сначала на мать, потом на отца.

— Ну?

Исаак почувствовал, как мало у взрослого человека слов, когда нужно объяснить ребёнку то, чего сам не понимаешь.

— Может быть, — сказал он.

Ханна быстро посмотрела на него. Йонас удовлетворился.

— Тогда Лея может взять книги.

— Какие книги? — спросила Рут.

— Школьные.

— Может.

Он снова занялся поездом. Рут тихо сказала:

— Не надо было говорить «может быть».

— А что надо?

Она не ответила. На следующий день Эрнст увидел транспортные бумаги. Ничего необычного по форме. Количество людей. Станции. Согласования. Сроки. Требования к вагонам. Переписка между учреждениями. Такие бумаги могли относиться к солдатам, рабочим, заключённым, эвакуированным. Но теперь рядом лежали материалы о смешанных браках и стерилизации. Он попытался соединить одно с другим. Если людей просто переселяют, зачем так тщательно решать, кто является евреем на половину, кто на четверть, кто женат на ком и какие дети родились от этого брака?

Он открыл папку ещё раз. Фрау Шмидт заметила.

— Вы всё ещё там?

— Да.

— Вы ничего хорошего не найдёте.

— Я не ищу хорошее.

— А что?

Эрнст задумался.

— Логику.

— Это ещё опаснее.

Вечером за ужином Грета спросила:

— Почему ты такой молчаливый?

— Устал.

— Это не усталость.

Эрнст посмотрел на Вилли. Сын сосредоточенно вылавливал из супа морковь, которую не любил, и складывал на край тарелки.

— На работе обсуждают переселения.

Грета села напротив.

— Кого?

— Евреев.

— Куда?

— На Восток.

— Всех?

— Не знаю.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем вообще переселять людей?

Эрнст открыл рот и не ответил. До этого он спрашивал себя о методах, категориях, исключениях. Почему один брак считается иначе, чем другой. Почему транспортные требования меняются. Почему в документах столько юридических уточнений. Грета спросила проще. Зачем вообще? Вилли поднял глаза.

— Кого переселяют?

— Ешь, — сказала мать.

— Я ем.

— Тогда не слушай взрослых.

— Я могу есть и слушать.

Эрнст неожиданно улыбнулся.

— Это правда.

Грета не улыбнулась. После ужина она мыла посуду, а он вытирал. Некоторое время молчали.

— Ты знаешь этих людей? — спросила она.

— Каких?

— Которых переселяют.

— Нет.

— Совсем никого?

Эрнст подумал. До войны он иногда пользовался услугами еврейского портного. В университете был преподаватель, о происхождении которого позже говорили шёпотом. Сосед по прежней квартире.

— Когда-то знал.

— И где они теперь?

— Не знаю.

Грета вытерла руки.

— Вот это меня и пугает.

В тот же день в квартире Келлеров Грета перебирала детскую одежду Вилли. Из нескольких рубашек он вырос, но выбрасывать ткань она не собиралась: хорошие пуговицы можно было перешить, воротники — заменить, рукава — удлинить полосой другой материи. Вилли сидел на полу и пытался заставить деревянный поезд пройти между ножками стула.

Эрнст наблюдал за ним, пока снимал ботинки. После рабочего дня слово «исключение» не выходило из головы. В министерских бумагах оно означало юридический статус, степень родства, наличие супруга определённого происхождения, возраст. Здесь, дома, исключение означало бы что-то совсем другое: если бы из класса Вилли вдруг забрали всех детей, кроме нескольких, никакая таблица не объяснила бы ему, почему один ребёнок остаётся, а другой исчезает.

— Ты сегодня какой-то молчаливый, — сказала Грета.

— Устал.

— Это удобный ответ.

Он посмотрел на неё.

— А неудобный?

Грета сложила рубашку.

— Что ты думаешь о том, с чем работаешь.

Эрнст хотел сказать, что ничего особенного. Что его дело — бумага. Что решения принимают выше. Но фраза уже слишком часто приходила в голову сама, и именно поэтому он не произнёс её.

Вилли поднял вагон.

— Папа, почему этот едет, а этот нет?

— Колесо заедает.

— Почини.

Эрнст взял игрушку и долго возился с маленькой осью. Простая поломка успокаивала: здесь причина была видна, и если сделать правильно, результат можно проверить сразу.

Ночью Эрнст долго не спал. Он понял, что всё время принимал исходное решение как уже существующее условие задачи. Есть переселение — значит, нужно решить транспорт. Есть категории — значит, нужно определить исключения. Есть приказ — значит, требуется исполнение. Работа чиновника приучала начинать со второго пункта. Вопрос Греты находился до первого. Зачем вообще переселять людей? С этого вечера он начал возвращаться к Эрнсту всякий раз, когда на стол ложилась очередная папка.

Глава 6

Накануне

Берлин — Ванзее, 19 января 1942 года

В понедельник утром Адольф Эйхман ещё раз проверял списки участников и статистические материалы. Пятнадцать человек. Папки. Повестка. Таблицы по странам. Несколько комплектов справок, подготовленных для тех, кому предстояло сидеть за длинным столом у озера. Никакой торжественности. Совещание должно было занять несколько часов, после чего каждый вернётся в своё ведомство и продолжит работу. Эрнст Келлер видел только часть подготовки. Ему поручили передать материалы Министерства иностранных дел и проверить приложения. К полудню он уже устал от одних и тех же формулировок: «эвакуация», «переселение», «окончательное решение», «особые случаи».

Одни и те же слова появлялись в разных папках, но всякий раз означали немного разное. В одном документе «переселение» было вопросом транспорта, в другом — имущества, в третьем — правового статуса супругов. Эрнст начал замечать, что чем больше ведомств подключалось, тем меньше в бумагах оставалось самого человека. По дороге между зданиями он увидел женщину с жёлтой звездой. Она стояла у витрины закрытого магазина и поправляла варежку маленькому мальчику. Тот капризничал и всё время выдёргивал руку.

— Стой спокойно, — сказала женщина.

Мальчик что-то ответил, и она наклонилась к нему. Эрнст поймал себя на том, что сначала заметил звезду и только потом лицо. Это задело сильнее, чем он ожидал. Знак стал первым признаком, как форма или нашивка. Человек шёл следом. Женщина подняла глаза. Их взгляды встретились, и Эрнст почти сразу отвернулся. Через несколько шагов он пожалел об этом. Хотел оглянуться, но не сделал. В кабинете фрау Шмидт разбирала транспортную переписку. Несколько листов лежали в разных стопках.

— Посмотрите, — сказал Эрнст.

— На что?

Он положил перед ней документ.

— Здесь станция отправления. Здесь количество. Здесь сроки. Здесь согласование с железной дорогой. А где место, куда людей действительно привезут жить?

Она просмотрела лист.

— Указан пункт назначения.

— Это станция.

— Келлер, я не понимаю, чего вы хотите.

— Я тоже.

Он взял другую бумагу.

— Мы собираемся обсуждать миллионы людей. В документах есть маршруты, вагоны, категории. Но нет домов. Нет адресов после прибытия. Нет того, что обычно бывает, когда людей переселяют.

Фрау Шмидт долго смотрела на него. Потом закрыла дверь кабинета.

— Мой брат написал с Востока.

Эрнст поднял голову. Она редко говорила о семье.

— Карл?

— Да.

— Что пишет?

Она открыла ящик стола, но письмо не достала. Ладонь несколько секунд лежала на краю.

— В ноябре была одна фраза. Я тогда решила, что он просто устал или что-то неправильно понял.

— Какая?

Фрау Шмидт сказала почти шёпотом:

— «Не верь всему, что говорят дома о переселениях».

Эрнст почувствовал, как в комнате стало холоднее, хотя батарея работала.

— И всё?

— Всё.

— Вы спрашивали, что он имеет в виду?

— В письмах не спрашивают такие вещи.

Она посмотрела на закрытую дверь.

— Особенно если брат пишет с Востока.

Эрнст сел.

— Может быть, он говорил о тяжёлых условиях.

Фрау Шмидт усмехнулась без веселья.

— Вот и вы начали.

— Что?

— «Может быть».

Он ничего не ответил. В доме Розенфельдов этот вечер был почти обычным. Рут сварила картофель и разделила остаток масла на четыре маленьких кусочка. Йонас рассказывал, что один мальчик во дворе утверждал, будто поезда на Восток идут до самого моря.