Тут за воротами стонет земля

Аксель Панцер

Тут за воротами

стонет земля

Книга I

Часть I

Пока ещё был дом

Глава 1. Снег за окном

Снег шёл с самого утра — мелкий, терпеливый, почти невесомый. Он не падал большими хлопьями, не кружился в вихрях, не забивал глаза, как бывало в феврале, когда ветер с полей налетал на деревню и за несколько часов заметал изгороди почти до верхних жердей. Сегодня снег опускался тихо, будто боялся потревожить землю. За окном избы было бело и неподвижно. Белела крыша соседнего сарая. Белела дорога, уходившая между домами к лесу. Белыми горбами лежали под снегом перевёрнутая телега, поленница и старый колодезный сруб. Даже яблоня возле окна казалась не деревом, а чёрным рисунком, нанесённым углём на сероватое зимнее небо. Коля долго смотрел на неё. На самом деле его звали Николаем, но так его называли только учительница и мать, когда сердилась. Для всех остальных он был Колей. Одиннадцать лет — возраст, когда мальчик уже стесняется, если мать поправляет ему ворот рубахи, но ещё способен долго лежать животом на тёплой печи, слушая, как потрескивают дрова, и представлять, будто война существует где-то далеко, за лесом, за железной дорогой, за той частью света, которую он никогда не видел.

Война, однако, давно жила рядом. Она поселилась в пустом доме семьи Громыко, откуда осенью увели хозяина и двух старших сыновей. Жила в выбитом окне школы, затянутом вместо стекла промасленной бумагой. Вошла в деревенские разговоры и заставила взрослых говорить тише. Даже собаки теперь лаяли иначе: не лениво, не для порядка, а резко, с тревогой, будто слышали раньше людей то, что приближалось по дороге. Но в тот день всё это казалось Коле привычным. Он сидел у окна, держа ладонью край занавески, и наблюдал, как снег понемногу скрывает вчерашние следы. Там ещё утром была видна дорожка от крыльца к сараю — мать ходила кормить корову. Теперь оставались только неглубокие впадины. Ещё немного — и исчезнут совсем. Коля почему-то любил смотреть, как снег заметает следы. Ему казалось, что так земля умеет забывать. На лавке возле печи сидела его сестра Катя.

Ей недавно исполнилось семь. Она была худенькая, почти невесомая, с тонкими запястьями и русыми волосами, которые мать каждое утро заплетала в две короткие косы. Катя терпеть не могла сидеть спокойно, но сегодня раскладывала на коленях тряпичных кукол и занималась этим необыкновенно серьёзно. Куклы были сделаны из старых лоскутов. У одной вместо головы — тугой комок холста, перетянутый ниткой. У другой мать когда-то вышила синие глаза и красный рот. Красная нитка почти вытерлась, поэтому кукла теперь будто улыбалась одним уголком губ. Катя укутывала её в кусок старого шерстяного платка. Иногда она что-то шептала кукле, но так тихо, что Коля не слышал слов. Он несколько раз пытался подслушать, однако сестра замечала это и сразу прижимала игрушку к груди. Коля делал вид, что ему всё равно. В избе пахло печным дымом, варёной картошкой и влажными валенками.

Запах был самый обычный, домашний. Мать стояла возле стола и чистила картофель. Делала она это особенно тщательно. Нож срезал кожуру такой тонкой прозрачной лентой, что местами она почти просвечивала. Раньше кожуру снимали толще. Коля это помнил. До войны мать никогда не ругала его, если он оставлял на тарелке половину картофелины. Теперь она даже ничего не говорила — просто смотрела. Этого взгляда хватало. Он не был сердитым. Скорее усталым. Именно поэтому Коля старался доесть всё до последней крошки. Мать вообще за последние два года словно научилась разговаривать без слов. Коля замечал это всё чаще. Вот она задерживала руку над мешком с мукой и несколько секунд решала, сколько взять. Вот пересчитывала картофелины перед ужином. Вот стояла вечером возле пустующей половины кровати и разглаживала покрывало там, где когда-то спал отец. Она никогда не говорила детям, что думает об отце.

Только иногда, если Катя спрашивала, когда он вернётся, мать отвечала, что война сначала должна закончиться. Когда закончится война, никто не знал. Иногда Коле казалось, что она существовала всегда. Словно когда-то были времена без солдат, без обысков, без далёких выстрелов, без исчезающих по ночам мужчин, но это относилось к очень далёкому детству, которое он уже почти перестал помнить. Отец ушёл летом сорок первого. Последнее воспоминание о нём у Коли сохранилось странное и совсем не героическое. Отец стоял возле сарая и пытался починить кожаный ремень. Всё торопился, сердился на старую пряжку, несколько раз колол палец шилом. Мать ходила вокруг и складывала ему вещи. Потом пришёл человек из сельсовета, отец надел пиджак, который обычно берег для праздников, и ушёл.

Вечером мать долго сидела у окна. После этого пришло только одно письмо. Потом — ничего. Ни похоронки. Ни известия. Ни самого отца. Поэтому дома не говорили, что он погиб. Говорили — «нет вестей». Эти три слова оставляли маленькую щель для надежды. Коля держался за неё. Иногда представлял, что отец войдёт в дверь неожиданно. Вот просто откроется дверь, войдёт человек в шинели, с рюкзаком за плечами, поставит его на пол и спросит, почему они так смотрят. В этих фантазиях отец почему-то всегда улыбался. Настоящая его улыбка уже начинала стираться из памяти. Это пугало Колю больше, чем он был готов признаться самому себе. Мать поставила очищенные картофелины в чугунок, долила немного воды и поднесла к печи. Сделала это медленно, осторожно, словно каждый клубень имел цену.

— Мам, — тихо позвала Катя.

Мать обернулась. Девочка показала свою куклу. У неё развязался платок. Мать подошла, присела перед дочерью и поправила узел. Она сделала это привычным движением, но задержала ладонь на Катиной голове дольше обычного. Коля заметил. Последнее время он многое замечал. То, на что раньше не обратил бы внимания. Например, что мать почти перестала петь. Раньше, когда мыла посуду или месила тесто, она тихонько тянула старые песни. Иногда без слов, одним голосом. Теперь в избе было слышно только потрескивание печи и редкие бытовые звуки. Ещё она стала чаще подходить к окну. Не смотреть на дорогу — просто подходить. Отодвигала край занавески, несколько секунд стояла неподвижно, потом возвращалась к работе. Коля однажды спросил, кого она ждёт. Она ответила, что никого. Но продолжала смотреть.

После полудня снег усилился. Небо опустилось ниже, и деревня стала похожа на маленький остров, окружённый белой пустотой. Коля вышел во двор за дровами. Мороз сразу защипал щёки. Он натянул шапку ниже и пошёл к поленнице, стараясь наступать в старые материнские следы. Снег скрипел под валенками. Этот звук обычно нравился ему. Сегодня он почему-то казался слишком громким. За огородами тянулось поле. Летом оно было широким и живым: рожь ходила волнами, над ней висели жаворонки, возле дороги росли васильки. Теперь поле представляло собой одну бесконечную белую поверхность, только местами её пересекали тёмные полосы кустов. За полем начинался лес. Коля невольно посмотрел туда. В последние недели взрослые часто поглядывали именно на лес. Там иногда появлялись люди. О них детям почти ничего не рассказывали. Коля слышал слово «партизаны». Слышал, что им носят хлеб. Слышал и другое: если немцы узнают, будет плохо всей деревне.

Что именно означало «плохо», никто не объяснял. Но и без объяснений было понятно, что речь не о наказании или тюрьме. Несколько дней назад приезжал староста. После него мать долго сидела за столом, сцепив пальцы. Он предупредил, что в соседнем районе сожгли деревню. Коля не присутствовал при разговоре, но услышал потом, как мать шёпотом пересказывала это соседке. Сожгли. Одно слово. Избу можно сжечь. Сарай. Стог. Но как можно сжечь деревню? Он пытался представить и не мог. Деревня была слишком большой. Дома, колодцы, деревья, хлевы, заборы, улица. И люди. Особенно люди. Он набрал охапку поленьев. Когда выпрямился, ему показалось, что далеко, за лесом, что-то прогрохотало. Он замер. Прислушался. Ветер шевелил сухие ветви яблони. Больше ничего. Коля уже хотел идти в дом, но снова услышал глухой звук. Не выстрел. Скорее далёкий взрыв. Настолько далёкий, что земля даже не дрогнула.

И всё же он почувствовал, как внутри стало холоднее. Мальчик поспешил к крыльцу. У двери стояла мать. Он не видел, как она вышла. На плечи она накинула старую шаль. Смотрела не на него. Туда же, куда несколько секунд назад смотрел Коля. На лес. Она спросила, слышал ли он. Коля кивнул. Больше они ничего друг другу не сказали. Мать забрала у него несколько поленьев, хотя обычно заставляла нести самому, и первой вошла в дом.

Вечером пришла соседка Марфа. Она появилась уже в сумерках, без обычного стука, быстро проскользнула в дверь и сама задвинула щеколду. Коля сидел возле печи и чинил сестре деревянную дощечку, которую она использовала вместо кровати для кукол. Он сразу понял, что произошло что-то важное. Марфа была в снегу. На сером платке таяли снежинки, по вискам стекали капельки воды. Она дышала часто, хотя от её дома до них было не больше двухсот шагов. Женщины отошли к столу. Говорили очень тихо. Коля специально опустил голову ниже, будто полностью занят дощечкой. Он не слышал отдельных фраз, только обрывки. «Со стороны Освеи…» «Машины…» «Деревни…» «Людей собирают…» «Детей тоже…» Последние два слова заставили его руку остановиться. Он продолжал водить ножом по дереву, хотя уже ничего не строгал. Катя ничего не замечала. Она сидела возле печи и укачивала куклу.

Марфа сказала что-то ещё. Мать долго молчала. Потом Коля услышал едва различимый вопрос — куда же идти. Соседка ответила, что некоторые уходят в лес. Мать посмотрела в сторону детей. Этот взгляд Коля почувствовал, даже не поднимая головы. Он вдруг понял, почему она не уйдёт. Катя далеко не пройдёт. А если идти ночью, по снегу, через лес, в мороз? Что брать с собой? Где спать? Чем кормить детей? Вопросы, на которые взрослые должны были знать ответы, оказывается, тоже оставались без ответов. Коля впервые подумал об этом всерьёз. Раньше ему казалось, что взрослые понимают происходящее лучше детей. Даже если не говорят. Теперь мать сидела напротив Марфы и выглядела так, будто сама ждала, что кто-нибудь скажет ей, как нужно поступить. Это было страшно. Сильнее далёкого взрыва. Потому что если не знает мама — тогда не знает никто. Марфа ушла быстро.

Когда дверь закрылась, мать долго проверяла щеколду. Потом подошла к окну и поправила занавеску. В комнате уже стемнело. Единственным светом была коптилка на столе. Пламя дрожало, вытягивая тени по стенам. Мать позвала Колю. Она не велела ему садиться, но он сам подошёл к столу. Некоторое время женщина просто смотрела на сына. В её лице он увидел то, чего раньше не замечал. Возраст. Мать всегда казалась ему молодой. Все матери кажутся детям одинаковыми, пока однажды они не замечают морщинку возле глаз, седой волос или уставшие руки. Теперь Коля смотрел на её пальцы. Они лежали на столе. Красные от воды и холода. На одном — небольшой порез. Мать объяснила, что если ночью разбудит его, спорить и задавать вопросы нельзя. Нужно быстро одеться. Помочь Кате. Взять мешок, который она поставит возле двери. Делать всё, что скажет. Коля слушал. Ему хотелось спросить, куда они пойдут.

Но после разговора соседок он уже понимал: мать не знает. Он только кивнул. Она положила ладонь ему на плечо. Несколько секунд сжимала его сильнее, чем требовалось. Потом отпустила. Ни слова о страхе. Ни слова о возможной беде. Но Коля впервые почувствовал, что теперь отвечает не только за себя. За Катю тоже. Ему стало одновременно приятно и страшно. Он вдруг выпрямился. Мать это заметила и чуть улыбнулась. Улыбка получилась усталой. На ужин была картошка. Пять клубней. Мать разрезала их на части и разложила по мискам. Кате положила чуть больше. Девочка не заметила. Коля заметил. Ел медленно. Картошка была горячая, рассыпчатая, без масла. К ней мать дала немного соли. Ещё два года назад такой ужин показался бы бедным. Теперь это была еда. Настоящая. Тёплая. Своя. Коля долго держал последний кусочек во рту. Сам не понимал почему. Возможно, ему хотелось продлить ощущение сытости.

Возможно — просто сохранить этот вечер. Катя зевала. Мать уложила её на кровать, укрыла старым одеялом и велела держать куклу под одеялом, чтобы та «не замёрзла». Девочка засмеялась. Смех прозвучал неожиданно громко. Все трое на мгновение замерли. Потом мать тоже улыбнулась. И Коля подумал, что это глупо — бояться смеха. Но они действительно его испугались. Как будто война могла услышать.

Ночью Коля долго не засыпал. Он лежал на печи, повернувшись лицом к стене. Под боком было тепло. Через щели в старых брёвнах иногда проходил слабый холодный воздух. Внизу дышала Катя. Мать ещё не ложилась. Он слышал, как она ходила по избе. Сначала что-то складывала. Потом открыла сундук. Долго рылась внутри. Потом затихла. Коля осторожно повернулся. Мать сидела возле стола. Перед ней лежала фотография отца. Маленькая, с загнутым уголком. Она держала её обеими руками. Коля никогда раньше не видел, чтобы мать плакала. И сейчас она тоже не плакала. Просто сидела неподвижно. Потом завернула фотографию в кусок ткани и положила в небольшой узел. Рядом лежали две детские рубашки, кусок хлеба, несколько картофелин, спички и шерстяные носки. Вот, значит, тот самый мешок. Коля закрыл глаза. Он не хотел, чтобы мать поняла, что он не спит.

Через некоторое время свет погас. Изба стала тёмной. За окном продолжал идти снег. Он проснулся от звука. Сначала не понял, какого. Лежал неподвижно, прислушиваясь. Потом услышал снова. Собака. Где-то на другом конце деревни. Короткий, резкий лай. Ей ответила вторая. Потом третья. Через несколько секунд словно вся деревня вдруг проснулась. Собаки лаяли одновременно. Коля сел. Сердце уже колотилось, хотя он ещё ничего не видел. Внизу зашевелилась мать. Она тоже проснулась. Или вообще не спала. Через мгновение стояла у окна. Отодвинула занавеску совсем немного. За стеклом была только темнота и снег. Коля спустил ноги с печи. Мать обернулась и жестом велела оставаться на месте. Он подчинился. Катя продолжала спать. Собаки не умолкали. Теперь к лаю примешался другой звук. Далёкий. Неровный. Сначала Коля решил, что это ветер. Но ветер не мог двигаться с таким ритмом.

Гул то становился громче, то исчезал. Моторы. Несколько машин. Мать медленно опустила занавеску. Лицо её стало совершенно неподвижным. Она подошла к двери. Не открыла. Только прислонила ладонь к дереву. Словно через него можно было почувствовать, насколько близко то, что двигалось по дороге. Гул усиливался. Коля вдруг вспомнил отцовский ремень. Солнце летом сорок первого. Запах сена. Руки отца. Почему-то именно это. Совсем не то, что должно было вспомниться сейчас. Мать быстро повернулась к нему. Теперь уже без слов было понятно: одевайся. Он потянулся за одеждой. Руки слушались плохо. Катя проснулась, приподняла голову и спросила, что случилось. Мать подошла к ней и сказала что-то тихое, ласковое — будто речь шла о самом обычном раннем подъёме. Но пока она говорила, пальцы её торопливо застёгивали дочери кофту. Коля натягивал валенки. Один никак не надевался.

Он разозлился на себя, дёрнул сильнее и чуть не упал. Мать посмотрела на него. Не сердито. Только внимательно. Он сразу успокоился. Взял сестрину шапку. Помог ей надеть. Катя спросила, куда они идут. Никто не ответил. На улице уже слышались голоса. Не деревенские. Короткие команды. Потом хлопнула дверь соседнего дома. Закричала женщина. Крик быстро оборвался. Коля почувствовал, как Катина рука нашла его ладонь. Она была маленькая и горячая. Он сжал её. Так сильно, что сестра тихо пожаловалась. Он немного ослабил пальцы, но не отпустил. Мать подхватила приготовленный мешок. Второй рукой взяла Катю за плечо. Они стояли втроём посреди избы. Ещё никто не вошёл. Ещё несколько мгновений это был их дом. Печь. Стол. Лавка. Икона в углу. Отцовская кружка на полке, которой никто не пользовался после его ухода. Тряпичная кукла осталась лежать на кровати.

Катя увидела её. Дёрнулась обратно. Мать хотела остановить, но девочка уже схватила игрушку и прижала к себе. И в этот момент снаружи в дверь сильно ударили. Не постучали. Ударили прикладом. Один раз. Потом второй. Мать замерла. Коля видел её профиль. Видел, как она закрыла глаза всего на секунду. А затем лицо изменилось. Страх никуда не исчез. Но поверх него появилось другое выражение — жёсткое, собранное. Такое бывает у человека, который понял, что времени бояться больше нет. Она поставила детей за собой. Подошла к двери. За стеной снова прокричали приказ. Коля не понял слов. Мать поняла. Или просто догадалась. Её рука легла на щеколду. За окном всё ещё шёл снег. Тот самый тихий снег, который с утра заметал следы. Теперь он уже скрыл дорожку к сараю. Скрыл материнские следы возле колодца. Скрыл следы Колиного валенка возле поленницы. И продолжал падать.

Словно земля заранее пыталась сохранить под собой всё то, что скоро должно было исчезнуть.

Глава 2. Чужие голоса

Мать не сразу подняла щеколду. Её пальцы лежали на железной скобе, но несколько мгновений она будто не могла заставить руку сделать последнее движение. За дверью снова раздался удар — теперь сильнее, с таким глухим деревянным треском, что Катя вздрогнула всем телом и прижала куклу к груди. Коля почувствовал, как внутри всё сжалось. Ему вдруг показалось, что если дверь не открывать, то ничего не произойдёт. Что можно просто стоять молча, не дышать, не шевелиться, и люди снаружи решат, будто дом пуст. Это была детская мысль, и он сам почти сразу понял её нелепость. Собаки продолжали лаять. По улице уже ходили люди. Слышались короткие выкрики, тяжёлые шаги, хлопанье дверей, женский плач, какой-то металлический лязг. Вдали несколько раз заревел мотор. Деревня, ещё несколько минут назад спавшая под снегом, теперь наполнялась чужими звуками. Мать подняла щеколду.

Дверь распахнулась почти сразу, будто снаружи только и ждали этого движения. В избу вошёл холод. Он ворвался вместе с ветром, снегом и двумя вооружёнными мужчинами. Коля впервые увидел их так близко. До этого немецких солдат он видел на дороге, возле сельсовета, иногда у магазина в соседнем селе. Они проезжали мимо на машинах или стояли группами, казались частью большой, непонятной силы, которая существовала где-то отдельно от его жизни. Теперь один стоял в двух шагах от печи. На его плечах белел снег. На ремне висели подсумки. В руках — автомат. Другой задержался у двери и быстро оглядывал комнату. Не людей — вещи. Кровать. Печь. Стол. Сундук. Угол с иконами. Коля запомнил именно этот взгляд. Не любопытный. Не человеческий. Так смотрят, когда проверяют сарай или пустой амбар. Первый что-то резко сказал. Мать не поняла. Он повторил, добавив жест рукой — наружу.

Мать кивнула. Она не спорила. Не потому, что смирилась. Коля видел, как напряглось её лицо. Как сжались губы. Как рука на мгновение крепче ухватила мешок. Она просто понимала то, чего дети ещё не понимали: сейчас каждое лишнее слово могло стать опасным. Мужчина указал на мешок. Мать показала, что там детские вещи и еда. Он приблизился, выхватил его из рук и открыл. Картофелины выкатились на пол. Одна ударилась о ножку стола и остановилась. Катя следила за ней взглядом. Несколько секунд никто не двигался. Солдат перебрал содержимое. Рубашки. Носки. Хлеб. Фотография, завёрнутая в ткань. Он вынул свёрток. Мать шагнула вперёд прежде, чем успела подумать. Коля увидел это. Видел и солдат. Он остановился. Между ними возникло короткое молчание. Потом мужчина развернул ткань. Фотография отца оказалась в его руке. Он посмотрел на неё. Перевёл взгляд на мать.

Спросил что-то. Мать ответила коротко. Слов Коля не разобрал, но понял смысл. Муж. На фронте. Не знаем. Немец ещё раз посмотрел на фотографию. Коля ожидал, что он порвёт её. Почему-то именно этого он боялся. Но мужчина бросил снимок обратно в мешок. Не бережно. Просто без интереса. Мать наклонилась и стала быстро собирать картофелины. Солдат раздражённо махнул рукой. Наружу. Немедленно. Она подняла только две. Остальные остались на полу. Коля смотрел на них. Совсем недавно мать чистила каждую картофелину так осторожно, будто это драгоценность. Теперь они лежали у стола, а никто не мог остановиться и подобрать их. Тогда он впервые почувствовал, что привычный порядок мира сломался. Не из-за оружия. Не из-за крика. Из-за картофелин на полу.

Во дворе было ещё темно. Ночь начинала понемногу сереть, но до рассвета оставалось далеко. Снег продолжал падать. Под ногами уже было вытоптано множество следов. Деревня, которую Коля знал всю жизнь, выглядела чужой. У каждого двора стояли вооружённые люди. Где-то выводили мужчин. Где-то плакали женщины. Возле соседнего дома Марфу держали за локоть, пока она пыталась застегнуть пальто младшему сыну. Он был босой. Одну ногу успели засунуть в валенок, другую — нет. Мальчик плакал не от страха, а от холода. Марфа кричала, что ребёнку нужно обуться. Никто её не слушал. Коля видел, как она вырвалась, бросилась обратно к двери, но один из солдат перегородил путь. Она остановилась. Не потому, что передумала. Потому что увидела направленное на неё оружие. На мгновение улица стала очень тихой. Даже её сын перестал плакать. Потом кто-то из местных мужчин снял с себя старую рукавицу и сунул мальчику под босую ступню, обмотав её как мог.

Так он и пошёл. С одним валенком. С одной ногой, обёрнутой в рукавицу. Коля запомнил это навсегда. Война часто запоминалась не тем, что было самым страшным. А тем, что было самым нелепым. Чужая рукавица вместо обуви. Кукла под пальто. Картошка на полу. Открытая дверь в доме, где ещё горит печь. Людей гнали к середине деревни. Никто не говорил, куда. Мать шла рядом с детьми. Одной рукой держала Катю. Другой — мешок. Коля держался с другого бока. Он старался идти ровно. Не показывать, что ему страшно. Это казалось важным. Если он будет идти спокойно, Катя тоже не испугается. Но сестра уже испугалась. Она перестала спрашивать. А это было хуже плача. Обычно Катя могла задавать один вопрос десять раз подряд. Где мама была? Куда идём? Что будем есть? Когда придёт папа? Почему снег скрипит? Теперь молчала. Сжимала куклу. И только иногда смотрела на мать.

Словно проверяла, рядом ли она. Коля заметил, что вокруг почти все дети делали то же самое. Они смотрели не на солдат. Не на оружие. На матерей. Пока мать рядом — мир ещё существует. Пока можно ухватиться за рукав, за юбку, за ладонь — ещё не всё потеряно. На улице уже собиралась большая группа. Коля узнал почти всех. Дядю Павла, который летом чинил им крышу. Старуху Аграфену. Учительницу Анну Петровну. Двух братьев Морозовых. Старосту тоже. Он стоял отдельно. Бледный. Без шапки. Несмотря на мороз. Коля видел, как взрослые смотрят на него. Никто ничего не говорил. Но в этих взглядах было столько ненависти, что мальчику стало не по себе. Он не понимал, что сделал староста. Мать раньше говорила, что он вынужден выполнять приказы. Сосед дядя Павел отвечал, что каждый сам выбирает, что выполнять. Тогда Коля не понял смысла. Теперь начал понимать.

Староста попытался что-то объяснить вооружённому человеку, который, судя по поведению остальных, был начальником. Говорил быстро. Указывал на дома. На людей. Тот слушал недолго. Потом ударил его по лицу. Не сильно. Почти лениво. Староста замолчал. И именно это почему-то произвело на Колю сильное впечатление. Он впервые увидел, что человек, которого в деревне боялись и которому подчинялись, здесь не значил ничего. Если даже староста ничего не решает — значит, обращаться не к кому. Коля начал рассматривать чужих людей внимательнее. Не все были немцами. Это он понял по речи. Некоторые команды звучали иначе. Слова были незнакомыми, но не похожими на немецкие, которые он уже научился узнавать на слух. Одни носили одну форму, другие немного другую. Кто-то говорил с солдатами по-немецки, кто-то переговаривался между собой на языке, от которого Коля улавливал лишь отдельные похожие звуки.

Ему казалось странным, что людей, пришедших в их деревню, так много и что они говорят на разных языках. От этого становилось ещё страшнее. Будто против них выступил не один отряд, а весь неизвестный внешний мир. Позже он много раз пытался вспомнить лица этих людей. Не получалось. Они слились. Остались детали. Снег на шинелях. Пар изо рта. Ремни. Чужие сапоги. Чёрные перчатки. И голоса. Особенно голоса. Короткие. Резкие. Нетерпеливые. Именно поэтому спустя много лет он, возможно, вспомнит это утро не как утро выстрелов, а как утро чужих голосов. Людей стали считать. Сначала по одному. Потом семьями. Взрослые сбивались. Дети плакали. Кто-то пытался уйти назад к дому за одеждой. Его возвращали. Один мужчина, высокий, бородатый, которого Коля знал как кузнеца Семёна, спросил, куда их ведут. Он говорил спокойно. Не вызывающе. Просто хотел знать.