За колонной

Глава первая

Скрипка за стеклом

В тот день Маттео впервые опоздал на рынок не потому, что заигрался, не потому, что за-смотрелся на корабли в гавани и даже не потому, что решил сократить дорогу и заблудился в

переплетении узких генуэзских улиц. За крышами ещё не проснулось море, но его дыхание

уже чувствовалось в сыром воздухе: соль оседала на камне, из портовых переулков тянуло

смолой и рыбой, а редкие фонари догорали тусклыми жёлтыми пятнами. Он опоздал из-за

скрипки.

Утро начиналось как сотни других утр. Отец разбудил его ещё затемно, толкнув в плечо тяжёлой ладонью.

— Вставай.

Маттео открыл глаза. В комнате было холодно. За ставнями ещё стояла ночь, и только тонкая

серая полоска света пробивалась между досками. Мать уже возилась возле очага. Огонь никак не хотел разгораться, и она, присев на корточки, осторожно дула на красные угольки.

— Пусть поспит ещё немного, — сказала она, не оборачиваясь.

— Поспит зимой, когда торговли не будет.

— Зимой ты скажешь то же самое.

— Значит, поспит, когда станет стариком.

Отец говорил сердито, хотя Маттео давно понял, что по утрам он сердился не на него, не на

мать и даже не на холод. Отец сердился на саму необходимость просыпаться. Он сердился на

темноту. На пустой кошелёк. На торговцев, которые занимали лучшие места. На дождь, когда

шёл дождь, и на солнце, когда оно слишком быстро портило товар. Но больше всего — на

долги.

О долгах дома старались не говорить, словно от одного произнесённого слова они могли уве-личиться.

Маттео сел на постели и натянул рубашку. Она была холодной и пахла дымом. Рядом, повер-нувшись к стене, спала его младшая сестра Бьянка. Из-под старого шерстяного одеяла видне-лись только спутанные волосы. Маттео на цыпочках прошёл мимо неё.

— Хлеб, — сказала мать.

Она протянула ему ломоть вчерашней лепёшки. Маттео откусил. Хлеб был такой твёрдый, что сначала пришлось размочить его слюной. Отец уже стоял у двери.

— Пошли.

Улица встретила их сыростью. Над крышами ещё не рассвело. Каменные стены домов казались почти чёрными, а между ними висели верёвки с забытым на ночь бельём. Где-то навер-ху плакал младенец. Хлопнула ставня. Из переулка вышел человек с фонарём и тут же исчез

за углом.

Они шли молча. Отец тянул тележку. Маттео толкал её сзади. На тележке лежали мешки с

луком, связки чеснока, корзина с каштанами и две небольшие бочки с оливками. Бочки были

самым дорогим товаром. Отец то и дело оглядывался, словно боялся, что одна из них каким-то образом исчезнет прямо с телеги.

У гавани уже начиналась жизнь. Матросы кричали друг другу с причалов. Скрипели блоки.

Грохотали колёса. Пахло морской водой, рыбой, смолой, мокрым деревом, навозом и дымом.

Маттео любил этот запах. Матери он казался отвратительным. Отец его просто не замечал.

На рынке они поставили тележку между торговцем сыром и старухой, продававшей травы.

Отец велел:

— Разложи лук. Хороший сверху.

Маттео стал раскладывать головки.

— И не так кучно. Я тебе сколько раз показывал?

Маттео раздвинул их.

— Чеснок сюда.

Он переложил чеснок.

— Нет. Ближе.

Маттео подвинул связки. Отец посмотрел.

— Теперь слишком близко.

Маттео ничего не сказал. К восходу солнца рынок загудел. Покупатели шли между рядами, спорили о цене, щупали овощи, пробовали оливки и уходили, обещая вернуться, чего почти

никогда не делали. Маттео подавал товар. Считал монеты. Бегал менять крупные деньги. Носил воду. Дважды сходил за хлебом. Потом отец отправил его к лавке на соседней улице.

— Передашь синьору Бертини, что завтра возьму два мешка.

— Каких?

Отец посмотрел на него.

— Каких мы у него берём?

— Фасоль.

— Вот и скажешь: два мешка фасоли.

Маттео побежал. Он любил поручения. Не сами поручения, конечно. Он любил несколько

минут между рынком и тем местом, куда его отправляли. Это были минуты, когда никто не

говорил: подай, принеси, сосчитай, не стой без дела, следи за товаром.

Несколько минут он принадлежал только себе. Маттео свернул в узкий переулок, перепрыг-нул через грязную канаву, едва не столкнулся с женщиной, несшей корзину белья, и выскочил

на более широкую улицу. Здесь было светлее. Солнце уже поднялось над крышами, и на

верхних этажах домов горели жёлтые пятна. Маттео замедлил шаг. Он знал, что отец рассер-дится, если поручение займёт слишком много времени. Поэтому обычно он здесь бежал. Но в

тот день остановился. Сначала ему показалось, что в витрине лежит маленький человек.

Очень тонкий. С длинной шеей. С узкой талией. Маттео подошёл ближе.

За мутным стеклом висели мандолины, две лютни, несколько смычков и что-то похожее на

деревянную флейту. А посередине лежала скрипка. Маттео знал это слово. Скрипку он видел

раньше — издали, в руках у уличного музыканта. Но ту почти не разглядел. Музыкант играл

возле гавани, вокруг толпились люди, а отец, заметив, что сын остановился, взял его за ворот

и потащил дальше. Теперь скрипка была совсем рядом. Между ними находилось только

стекло.

Маттео приблизил лицо. Дерево было тёплого коричневого цвета. Не такого, как доски на

телеге или стол дома. Здесь цвет словно находился не на поверхности, а где-то внутри дерева.

Свет из окна напротив ложился на выпуклую деку и скользил по лаку. Маттео увидел две

тёмные прорези. Они были похожи на вытянутые буквы. Он не знал, зачем они нужны. Струны казались такими тонкими, что почти исчезали. Маттео поднял руку и провёл пальцем по

стеклу там, где проходила одна из них.

Из лавки вышел мужчина. Маттео отдёрнул руку. Мужчина был невысокий, с седой бородкой

и кожаным передником. В одной руке он держал тряпку.

— Ну?

Маттео решил, что его прогоняют.

— Я ничего не трогал.

Мужчина посмотрел на стекло.

— Пока не разбил — считай, не трогал.

Маттео сделал шаг назад.

— Это скрипка?

Мужчина посмотрел теперь уже на него.

— Нет. Кастрюля.

Маттео растерялся. Мужчина усмехнулся.

— Скрипка.

Он стал протирать витрину снаружи. Маттео не уходил.

— А почему она такая?

— Какая?

Маттео не знал, как объяснить.

— Такая.

— Очень точное описание.

Маттео снова посмотрел сквозь стекло.

— Красивая.

Мужчина перестал вытирать окно.

— Это уже лучше.

Он открыл дверь лавки. Над дверью звякнул маленький колокольчик.

Маттео заглянул внутрь.

— Заходить можно?

— Если не собираешься ничего ломать.

Маттео вошёл. Там пахло деревом. Но иначе, чем в столярной мастерской возле рынка. К дереву примешивался ещё какой-то запах — острый и немного сладкий. На стенах висели инструменты.

Маттео остановился у порога. Он никогда не видел сразу столько вещей, назначение которых

не мог понять. Большие инструменты стояли у стены. Маленькие лежали на полках. На столе

находились кусочки дерева, мотки струн, инструменты с тонкими металлическими концами.

Хозяин

положил тряпку.

— Ну?

Маттео показал на витрину.

— А её можно посмотреть?

— Ты уже смотришь.

— Поближе.

Мужчина нахмурился. Маттео понял, что попросил слишком много.

— Я только посмотрю.

Мужчина несколько мгновений молчал. Потом подошёл к витрине и взял скрипку. Маттео

перестал дышать. В руках человека она вдруг оказалась меньше, чем казалась через стекло.

Мужчина держал её легко, почти небрежно. Маттео испугался за инструмент.

— Осторожно.

Хозяин посмотрел на него.

— Что?

Маттео покраснел.

— Ничего.

— Я тридцать лет держу их в руках.

Он положил скрипку на прилавок.

— Смотри.

Маттео подошёл. Теперь он видел всё. Тонкие полосы на дереве. Небольшую чёрную деталь, поддерживающую струны. Крошечные завитки на головке. Даже следы пальцев на лаке.

— Можно потрогать?

— Нет.

Маттео кивнул. Он и не надеялся.

— Сколько она стоит?

Мужчина назвал сумму. Маттео сначала подумал, что ослышался.

— Сколько?

Хозяин повторил. Маттео быстро посчитал. Он умел считать хорошо. Отец научил его раньше, чем читать. Получалось столько, сколько отец иногда зарабатывал за несколько недель

хорошей торговли. Может быть, за месяц. Если не покупать еду. Если не платить за жильё.

Если вообще ничего не тратить. Маттео посмотрел на инструмент уже иначе. Словно тот неожиданно оказался очень далеко.

— А есть дешёвые?

Мужчина указал на стену.

— Бывают.

— Намного?

— Для тебя всё равно дорого.

Маттео поднял глаза. Он хотел обидеться, но понял, что хозяин сказал правду.

— А если старую?

— Старую хорошую скрипку иногда продают дороже новой.

Маттео этого не понял. Старая вещь должна была стоить дешевле. Старые башмаки стоили

дешевле. Старый плащ. Старый стол.

— Почему?

Мужчина вдруг посмотрел на него с большим интересом.

— Потому что скрипка не башмак.

Он взял инструмент. Маттео подумал, что сейчас тот снова окажется в витрине. Но хозяин

прижал скрипку к плечу. Маттео замер. Человек взял смычок.

— Слушай.

Он провёл им по струне. Всего один раз. Не мелодия. Не песня. Один длинный звук. Именно

его Маттео потом помнил всю жизнь. Позднее ему доводилось слышать оркестры. Он сидел в

огромных залах. Слышал скрипки, стоившие столько, сколько его отец не смог бы заработать

за несколько жизней. Слышал великих музыкантов. Слышал, как люди плакали после кон-цертов. Но тот первый звук всегда оставался другим. Он возник почти из ничего. Сначала

лёгкое касание. Потом струна словно заговорила. Звук был тонким, но почему-то заполнил

всю лавку. Маттео почувствовал его не только ушами. Он будто прошёл по груди. Коснулся

горла. Остановился где-то внутри.

Хозяин опустил смычок. В тесной лавке после этого звука стало так тихо, что Маттео услышал собственное дыхание и лёгкое поскрипывание пола под ногами хозяина. Дерево ещё

дрожало в его памяти, хотя струна уже замолчала.

— Вот.

Маттео молчал.

— Что, оглох?

— Ещё.

— Что?

— Ещё раз.

Мужчина усмехнулся и снова провёл смычком. На этот раз звук был другим. Ниже. Темнее.

Маттео поднял голову.

— Не тот.

Улыбка исчезла с лица хозяина.

— Что не тот?

— Первый был выше.

Мужчина внимательно посмотрел на мальчика. Потом сыграл третий звук.

— А этот?

Маттео вслушался.

— Между ними.

Хозяин ничего не сказал. Он поставил смычок на струну и сыграл четыре коротких ноты.

Маттео смотрел ему на пальцы.

— Ну?

— Что?

— Какая была самая высокая?

Маттео показал пальцем вверх, словно ноты висели в воздухе.

— Третья.

Мужчина сыграл снова. Потом ещё пять звуков, быстрее.

— Теперь?

Маттео повторил их голосом. Неточно по тембру, конечно. Но высоту поймал почти сразу.

Хозяин медленно опустил скрипку.

— Кто тебя учил?

— Чему?

— Музыке.

Маттео покачал головой.

— Никто.

— Дома кто-нибудь играет?

— Нет.

— В церкви поёшь?

— Нет.

Мужчина изучал его лицо так, словно пытался понять, врёт мальчик или нет. Маттео вдруг

вспомнил об отце.

— Мне надо идти. Он бросился к двери. Колокольчик звякнул.

— Эй!

Маттео остановился. Хозяин стоял со скрипкой в руке.

— Как зовут?

— Маттео.

— Чей сын?

Маттео помедлил.

— Джованни Ферри.

Он почему-то сразу пожалел, что сказал.

— С рынка?

Маттео кивнул. Хозяин знал отца. Это было плохо.

— Беги, Маттео Ферри. Твой отец наверняка уже решил, что тебя украли пираты.

Маттео выбежал на улицу. Он сделал несколько шагов. Остановился. Обернулся. Скрипка

снова лежала в витрине. Он побежал к синьору Бертини. Потом назад. До рынка оставалось

совсем немного, когда Маттео понял, что забыл главное. Он должен был передать заказ. Два

мешка фасоли. Он передал. Да. Кажется, передал. Наверняка. Но теперь это почему-то казалось неважным. В голове звучала струна. Первая. Та самая. Он пытался воспроизвести её голосом. Получалось плохо. Маттео замедлил шаг. Попробовал снова. Теперь ближе. Он запомнил звук. Эта мысль поразила его. Звук исчез. Его больше не было. Но Маттео всё ещё

слышал его. Не ушами. Где-то внутри.

На рынке отец стоял возле тележки. Даже издалека Маттео понял, что произошло что-то не-хорошее. Покупателей возле прилавка не было. Отец ждал его. Руки скрещены на груди.

Маттео остановился. Теперь хотелось развернуться. Но бежать было некуда. Он подошёл.

— Где был?

— У Бертини.

— До Пизы ходил?

— Нет.

— Тогда почему тебя не было столько времени?

Маттео молчал.

— Я спрашиваю.

— Я…

Отец шагнул ближе.

— Что?

Маттео мог соврать. Он уже придумывал. Бертини не было на месте. Бертини разговаривал с

покупателем. Бертини велел ждать. Но почему-то не сказал ничего из этого.

— Я смотрел скрипку.

Отец несколько секунд не понял.

— Что?

— Скрипку.

— Какую скрипку?

Маттео показал в сторону улицы.

— В лавке.

Отец смотрел на него.

Потом медленно провёл ладонью по лицу. Маттео знал этот жест. Так бывало перед тем, как

отец начинал по-настоящему сердиться.

— Я послал тебя работать.

— Я сходил к Бертини.

— Я послал тебя туда и обратно.

— Я вернулся.

— Через час.

Маттео не знал, прошёл ли час. Ему казалось, что в лавке он пробыл несколько минут.

— Там была скрипка.

Отец схватил его за плечо. Не сильно. Но пальцы были тяжёлыми.

— Я услышал.

— Она…

— Мне всё равно.

Маттео замолчал. Отец отпустил его.

— Возьми корзину.

Маттео взял.

— И стой здесь.

До обеда отец больше с ним не разговаривал. Маттео подавал товар. Считал монеты. Насы-пал каштаны. Отгонял мальчишек, пытавшихся стащить луковицу. Но всё это время продолжал слышать звук. Иногда он исчезал. Тогда Маттео пугался. Ему казалось, что он забыл его.

Он замирал. И звук возвращался. Тонкий. Чистый. Длинный.

После полудня покупателей стало меньше. Отец сел на перевёрнутый ящик и стал пересчитывать деньги. Маттео смотрел на монеты. Одна медная монетка лежала отдельно. Он представил себе витрину. Скрипку. Цена была огромной. Но цена состояла из монет. Из таких же.

Мысль была простой. Настолько простой, что Маттео удивился, почему не понял этого сразу.

Если собрать много монет, скрипку можно купить. Он ещё не знал, сколько лет понадобится.

Для девятилетнего мальчика разница между месяцем и пятью годами была не очень понятна.

Главное заключалось в другом. Скрипка имела цену. Значит, она не была невозможной.

Отец заметил его взгляд.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не считай мои деньги глазами.

Маттео отвернулся. Вечером они складывали остатки товара. Домой шли той же дорогой.

Маттео специально смотрел в другую сторону, когда они проходили рядом с улицей, где находилась музыкальная лавка. Он боялся, что отец заметит. Но в последнюю секунду всё-таки

повернул голову. Витрина была уже тёмной. Скрипка едва виднелась за стеклом. Отца он не

видел и поэтому не заметил, что тот тоже посмотрел туда.

Дома мать поставила на стол миску жидкого супа. Бьянка рассказывала что-то про соседскую

кошку. Маттео почти не слушал. После еды отец чинил ремень на тележке. Мать штопала рубашку. Маттео сидел у окна. На столе лежала деревянная ложка. Он взял её. Положил себе на

левое плечо. Представил, что это скрипка. Правой рукой провёл по воздуху. Ничего. Он повторил. Закрыл глаза. Вспомнил движение седого хозяина лавки. Левая рука держит инструмент. Правая ведёт смычок. Маттео снова услышал звук.

— Что ты делаешь?

Он открыл глаза. Отец смотрел на него. Маттео быстро положил ложку на стол.

— Ничего.

Отец хмыкнул и вернулся к ремню.

Ночью Маттео долго не мог уснуть. Бьянка сопела рядом. Мать и отец тихо разговаривали в

другой части комнаты. Он слышал отдельные слова. «Хозяин». «Плата». «Неделя». «Не хватит».

Потом отец сказал:

— Что-нибудь продадим.

Мать ответила совсем тихо. Маттео не разобрал. Он лежал с открытыми глазами. За ставнями

шумела Генуя. Где-то далеко кричали моряки. Лаяла собака. Катились по камню колёса поздней телеги. Ударил колокол. Маттео прислушался. Один удар. Пауза. Ещё один.

И вдруг произошло странное. Он понял, что второй удар был немного ниже первого. Совсем

немного. Раньше он никогда об этом не думал. Он сел на постели. Прислушался. Колокол

ударил снова. Теперь Маттео слышал не просто колокол. Он слышал звук. Высоту. Длину.

Как долго он остаётся в воздухе. Как меняется, когда затихает. Будто весь город внезапно начал состоять из вещей, которые можно было слушать.

Капля из прохудившегося кувшина падала в миску. Тук. Тук. Тук. За стеной кто-то кашлянул.

На улице мужчина крикнул женщине. В очаге треснул уголёк. Маттео слушал. Мир, который

ещё утром был просто миром, к ночи стал огромным инструментом. А где-то в тёмной лавке, за стеклом, лежала скрипка. Маттео закрыл глаза. И снова услышал первую ноту. Он ещё не

знал, что через много лет научится выбирать дерево по одному удару костяшкой пальца. Не

знал, что будет различать ель, выросшую на солнечном склоне, и ель, выросшую в тени. Не

знал, что станет часами выстругивать деку, снимая с неё стружку тоньше бумаги, пока дерево

не начнёт отвечать ему нужным голосом. Не знал, сколько скрипок пройдёт через его руки.

Не знал, кому они будут принадлежать. Не знал даже, что существует ремесло людей, которые создают инструменты. В ту ночь он знал только одно. Завтра ему снова придётся идти на

рынок. И завтра по дороге он обязательно найдёт способ пройти мимо той витрины. Хотя бы

на минуту. Хотя бы на несколько шагов медленнее. Чтобы убедиться, что скрипка всё ещё

там.

Глава вторая

Звук из храма

На следующий день Маттео проснулся раньше отца. Предрассветная прохлада лежала в комнате тяжёлым слоем; от очага остался лишь слабый запах золы, и в этой домашней тишине

вчерашний звук казался почти невозможным — слишком чистым для закопчённых стен, грубой мебели и тесноты. В комнате было темно. Он лежал неподвижно и сначала не мог понять, почему открыл глаза. Потом вспомнил.

Скрипка. Она возникла в памяти сразу, целиком: тёплое дерево, чёрный гриф, тонкие струны, две тёмные прорези на деке и рука хозяина лавки со смычком. Маттео прислушался. Отец

спал. Мать тоже. Бьянка лежала, свернувшись возле стены, и время от времени тихо посви-стывала носом. Маттео осторожно сел.

Вчера вечером он спрятал под тюфяком одну монету. Совсем маленькую. Она не принадлежала отцу. Маттео нашёл её несколько дней назад возле рыбных рядов. Тогда он собирался

купить сладкий каштан, но забыл, а потом монета так и осталась у него в кармане. Вчера она

впервые приобрела назначение.

Маттео сунул руку под тюфяк. Монета была на месте. Он сжал её в кулаке. Одна. Если сложить рядом с ней ещё одну — будет две. Потом три. Потом десять. Потом сто. А потом… Он

попытался вспомнить цену скрипки. Получилось слишком большое число. Маттео не любил

числа, которые нельзя было представить. Десять луковиц он видел. Двадцать каштанов тоже.

Пятьдесят монет ещё можно было выложить кучкой. Но цена скрипки состояла из такого количества денег, что в голове они переставали быть монетами и превращались во что-то вроде

расстояния до далёкой страны.

Однако теперь у него была одна. И это меняло дело.

— Что ты там возишься?

Маттео вздрогнул. Отец уже не спал.

— Ничего.

— Опять ничего.

Джованни поднялся, нащупал штаны и раздражённо натянул их.

— У тебя удивительная жизнь, Маттео. Ты целыми днями ничего не делаешь, а мне почему-то всё время приходится тебя звать.

Маттео быстро спрятал монету в карман. Отец этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

На рынке день начался плохо. Ночью прошёл дождь, камни были мокрыми, воздух — тяжёлым и солёным. Покупателей было мало. Люди останавливались, спрашивали цену и уходили. Отец дважды снизил цену на каштаны. К полудню продал всего половину того, на что

рассчитывал. Маттео понимал его настроение и поэтому старался не попадаться под руку. Он

подавал товар без напоминаний. Сам сходил за водой. Даже заметил женщину, которая попыталась незаметно положить в корзину вторую головку чеснока, заплатив за одну. Отец впервые за утро посмотрел на него одобрительно.

— Глаз есть.

Маттео промолчал. Похвала была редкостью, и он боялся разрушить её ответом.

После полудня подошёл портовый грузчик по имени Паоло. Он всегда покупал у Джованни

лук и всегда торговался так, словно решалась судьба Генуи.

— Дорого.

— Тогда не бери.

— Вчера было дешевле.

— Вчера тебя здесь не было.

— Вот поэтому и было дешевле.

Они спорили долго. Маттео слушал краем уха. Наконец Паоло купил пять луковиц, а уходя, подмигнул мальчику и бросил ему маленькую медную монету.

— За терпение.

Маттео поймал её. Отец увидел. Маттео замер. Джованни перевёл взгляд с монеты на сына.

— Твоя.

Маттео не поверил.

— Правда?

— Если Паоло решил разориться, это его дело.

Маттео сжал монету. Теперь было две. Он едва удержался, чтобы не улыбнуться.

— Только не трать на ерунду.

Улыбка исчезла.

— Не буду.

Джованни уже отвернулся. Если бы он спросил, на что Маттео собирается её потратить, мальчик не знал бы, что ответить. Наверное, пришлось бы сказать правду. А правды он боялся. Не потому, что отец мог отобрать деньги. Хуже. Он мог рассмеяться.

Маттео пока ещё не представлял, что делать со скрипкой, если когда-нибудь удастся её купить. Кто его научит? Где он будет играть? Что скажет отец? Все эти вопросы были слишком

сложными. Проще было копить.

После рынка Джованни послал сына к сапожнику.

— Скажешь, что за башмаками Бьянки зайдём в субботу. И чтобы не пришивал ту кожу, которую показывал. Она сгниёт через месяц. Маттео кивнул.

— И…

Отец посмотрел на него особенно внимательно.

— Никуда больше.

Маттео почувствовал, как лицо становится горячим.

— Я знаю.

— Хорошо, если знаешь.

Лавка музыкальных инструментов находилась в противоположной стороне. Маттео понимал

это. К сапожнику можно было дойти за семь-восемь минут. До скрипки — ещё минут десять.

Если побежать… Он сразу запретил себе думать. Вчера отец уже простил его. Второй раз не

простит. Маттео дошёл до сапожника. Передал всё слово в слово. Даже повторил про кожу.

Потом вышел. Постоял у двери. Налево — рынок. Направо — улица, которая через несколько

переулков выводила к лавке.

Маттео повернул налево. Прошёл двадцать шагов. Остановился. Вернулся к перекрёстку. Посмотрел направо. «Только посмотреть».

Он побежал. Лавка была открыта. Скрипка лежала на том же месте. Маттео остановился перед витриной и почувствовал такое облегчение, словно боялся, что за ночь она исчезнет. Хозяин сидел внутри за столом. Он увидел мальчика, но ничего не сказал. Маттео прижался

ближе к стеклу. Сегодня инструмент выглядел иначе. Солнца не было, и лак казался темнее.