Не щадя сердца

© Сивар аль-Асад

© ООО «БОС»

© Шутова Т. А., перевод с французского на русский язык

Благородное чувство

о книге Сивара аль-Асада «Не щадя сердца»

В 2012 году в Париже издательством Encre d’Orient был выпущен триллер «Не щадя сердца» (A cœur perdu). Книгу очень тепло встретило французское общество. И вот теперь она пришла к российскому читателю.

В этой книге есть всё. Она настолько универсальна, что почти любой найдёт в ней близкую только ему тему и сюжетную линию. Тут есть трогательная история настоящей любви, которую главный герой сохранил с юношеских лет. Трагедия гибели и удивительное воскрешение этой любви. История крушения семейных отношений и философское осмысление его причин. Увлекательная детективная история. Борьба добра со злом.

В этой истории много чувств. Тонких и благородных. Автору очень удачно удаётся пробудить эмоции среди разных групп читателей. Что важно, эмоции самой высокой пробы. Эмоции чистые и светлые. Но самое главное – в этой книге есть то, чего обычно в подобных книгах не встречается.

Как правило, произведения такого жанра не предусматривают подтекста и философского смысла. Всё-таки жанр в большей мере развлекательный. Однако автор этот порядок нарушил. Нарушил очень к месту и умело. Изящно, не грубо, с дворянским благородством западному миру брошена перчатка словами одного из героев: «Весь ваш жизненный комфорт западного человека оплачен бедным населением целого мира, все – от вашего костюма до машины, до самой крошечной частички металла вашего мобильника…» Виртуозным приёмом, вложив в уста отрицательного героя слова: «Не все жизни имеют одинаковую цену. …мои клиенты стоят дороже, чем нищий с мадрасской улицы или крестьянин, который всю жизнь ковыряется в земле…» – автор не только оценкой главного героя, но и всем сюжетом отрицает даже само право на подобную мысль.

Автор не оставляет возможности сомневаться в реальности существования такого взгляда. Не говоря ни слова, он сумел вызвать чувство тревоги всего несколькими штрихами, очертив среду, в которой гнездятся подобные взгляды. Среду, от которой зависит принятие многих решений. Сивар аль-Асад учился в Европе, в основном в Швейцарии и Великобритании. Изучал право в Сорбонне. Живет в Париже и Лондоне. И в своём произведении описывает среду, с которой хорошо знаком. Может быть, поэтому диалоги выглядят очень естественными.

Удивительно, но автору удалось передать словом даже взгляды и мимику. Книга возвращает потерявшему в меняющемся с бешенной скоростью мире читателю вечные ориентиры: «Сердце, которое бьется, есть некое чудо, и иногда нужно время, чтобы осознать это и насладиться каждым его ударом…» И устами главного героя трогательно просто формулирует свой взгляд на смысл жизни: «Да просто использовать тот шанс, который мне был дан, жить дальше, чтобы бороться во имя жизни других, чтобы сделать мир лучше и справедливей. Скорей всего, у меня получится немногое. Но я обязан делать это…»

В произведении много тонкого, чувственного и благородного.

Чего в этой книге нет? В ней нет злобы, ненависти и жестокости. Нет описаний жестокости справедливого возмездия. Да и сами отрицательные герои в какой-то мере даже симпатичны. В ней нет пошлости, сальных сцен, липкого третьесортного юмора. Нет ничего из того, чем ловит своих читателей ориентированная на прибыль низкопробная коммерческая литература. Это произведение для другого читателя. Образованного и способного мыслить.

И ещё. Российскому читателю предложен прекрасный перевод. Таланта переводчика мы часто не замечаем. Для читателя он вторичен. Но именно от него, в конечном счёте, зависит, как будет принято произведение в другой стране, в другой языковой среде. Автору и здесь сопутствовала удача. Книга читается легко. И, как мне кажется, в переводе удалось передать ту тонкую эмоциональную составляющую, которая особенно важна в этом произведении и, на мой взгляд, российскому читателю будет особенно ценна.

Сивар аль-Асад родился в Сирии и жил там до девятилетнего возраста. Учился, живёт и работает в Европе. По-видимому, отсюда и европейская аккуратность, и стиль изложения, и восточная тонкость чувств, близкая русскому человеку.

Надеюсь, эту книгу наш читатель встретит так же тепло, как и французский.

«Сердце, которое бьется, есть некое чудо, и иногда нужно время, чтобы осознать это и насладиться каждым его ударом. Настоящая любовь выводит нас на дорогу счастья…

Потеря близкого или расставание с любимой может разбить даже закаленное сердце, и я сочувствую каждому человеку в мире, страдающему от утраты дорогого существа. Но какими бы ни были обстоятельства, убежден, что это не должно никоим образом толкать нас к ненависти или любой иной форме экстремизма».

1

С тех пор как накануне Пол выехал из аэропорта Орли, его не покидало чувство, что он мало-помалу возвращается в свою подлинную, реальную жизнь. Знакомые пейзажи Франции всегда давали ему ощущение умиротворения, погружая в сладостные воспоминания детства. Частые командировки бросали его из одного конца планеты в другой, туда, где ему приходилось сталкиваться с нищетой и обездоленностью людей, оказавшихся на обочине жизни, и тогда краткие заезды во Францию становились для него живительным бальзамом, что помогало продолжать жизнь внешне успешную, но становящуюся для него все более невыносимой.

Вот уже пять лет он работал штатным юристом в Комиссии по правам человека ООН, и эта деятельность как нельзя более соответствовала его устремлениям: отдать свои силы и знания служению высокой гуманитарной цели. Однако в последние несколько лет контраст между обстановкой в ООН, ее ценностями, пониманием того, что на самом деле происходит в мире, и циничными компромиссами и обстоятельствами его нью-йоркской жизни стал все больше тяготить его. До брака с Элизабет ему удавалось избегать общения с той легковесной и бездушной средой, которую он покинул по окончании обучения юриспруденции. Его учеба в Йельском университете, а затем стажировки в престижных адвокатских конторах, прочили ему успешную карьеру адвоката по имущественному праву. Перед ним открывалось блестящее будущее, и его бывшие однокурсники были изумлены, когда Пол представил свою кандидатуру на должность юриста в ООН. Одни отвернулись от него. Другие продолжили ценить в нем цельность натуры и искренность намерений, чем он отличался во всем, в том числе и дружбе, и не упускали случая пригласить его на приемы и празднества, которые устраивали. Чаще всего Пол отклонял такие приглашения. В своей повседневной работе в ООН ему приходилось сталкиваться с тяжелыми, а подчас и неразрешимыми проблемами существования самых обездоленных групп людей, и ему трудно было субботними вечерами облачаться в личину преуспевающего юриста и разглагольствовать о ценах на недвижимость в Хэмптоне или Верхнем Ист-Сайде. Пол предпочитал проводить свободное время в приятельских беседах с людьми, с которыми встречался, обойдя букинистов Гринвич-Виллиджа, в квартале, где он поселился по окончании университета. И этот храм вольнодумства, куда стекались интеллектуалы со всего Нью-Йорка, был намного ближе его идеалам, нежели престижные кварталы, о которых мечтали его бывшие однокашники и где со временем надеялись обустроиться.

Но его встреча с Элизабет все перевернула. Он позволил завлечь себя в брак, который никак не соответствовал его устремлениям, а, напротив, возвращал в тот холодный деловой мир Манхэттена, который он покинул, поступив на службу в ООН. Элизабет тут же включила его в светскую жизнь, а Пол подчинился, чтобы ей угодить. Сначала он делал это добровольно, однако вскоре эта добрая воля исчерпала себя, и в последние месяцы он стал избегать и дом, и нью-йоркскую жизнь, соглашаясь на все заграничные командировки, которые ему предлагали. Тогда в их отношениях появилось взаимное непонимание, и оба они стали планомерно готовиться к тому, чтобы разорвать союз. Этим-то Пол и воспользовался, отправившись во Францию, куда некогда, досрочно выйдя на пенсию, переехал его отец с семьей и где Пол провел часть своего детства.

В то утро, направляясь из Бо-де-Прованс в сторону маленькой деревушки Кальян, расположенной в горах недалеко от Канн, Пол старался выбирать проселочные дороги Прованса, избегая крупных автострад. Еще в аэропорту он купил компакт-диск с записями Пэта Метэни, ставил его повтор и слушал как фон, катясь по однообразной равнине парижского региона. А вот в это утро джазовые пассажи гитариста как-то по-особому гармонично сочетались со средиземноморскими пейзажами по обеим сторонам дороги, бескрайними оливковыми рощами, окаймлявшими своим голубоватым серебром иссохшую землю. Звуки были и меланхоличны, и нежны, как те места, по которым ехал Пол, и ему казалось, что некая невидимая рука печально и нежно сжимает его сердце. Если в Нью-Йорке Пол предпочитал по делам ездить только на такси, то тут, в своем побеге на юг, он вдруг почувствовал непреодолимое желание вести машину самому. И вот теперь за рулем кабриолета BMW он будто летел на крыльях, волосы развевались на ветру, и он мог обдумать все, что произошло, ухватившись за нить жизни, выскользнувшую у него из рук за три года жизни с женщиной, которая совершила с ним своего рода сделку купли-продажи. В памяти снова всплыл разговор, который состоялся у него с Элизабет.

Накануне Пол заночевал в отеле «Усто-де-Боманьер» в местечке Бо-де-Прованс, чтобы освежить воспоминания о своем свадебном путешествии. Три года назад он хотел показать свою Францию Элизабет, знавшей только Париж и Лазурный берег, что, впрочем, было уже подвигом для американки. Он увез ее в Прованс, где выбирал только самые фешенебельные отели и рестораны, но не самые известные и посещаемые. Это были очаровательные сельские жилища, превращенные усилиями модных дизайнеров и звездных шеф-поваров в гавань красоты, изысканного вкуса и высокой гастрономии.

Пол загодя забронировал один из лучших гостиничных номеров категории «сьют», именно тот, в спальне которого рядом с постелью, сияющей белизной, растет живое дерево. Элизабет была покорена обаянием этого места, и тут, в покое и звенящей тишине уединения, в самом сердце бывшей сельской усадьбы, ей вдруг открылись те стороны личности Пола, о которых ранее она не подозревала. Тут, где все для него было привычным, проявилась его европейская сущность, где смешались две крови – шведская по отцу, от которого он унаследовал светлые волосы, высокий рост и обезоруживающую улыбку, и португальская по матери, передавшей ему матовый оттенок кожи, карие глаза и большую любовь к солнцу. Его детство, частично проведенное на юге Франции, больше, нежели родители, сформировало его культурные предпочтения. Вернувшись в Боманьер и поселившись в комнатах, которые три года назад делили молодожены, Пол понял, что с самого начала потакал представлению Элизабет о том, что их дальнейшая жизнь будет так похожа на это самое место, о котором можно было сказать словами Бодлера: «там сладострастье, роскошь и покой». Для самого же Пола тогдашнее французское приключение было всего лишь милым эпизодом, вынесенным за скобки потока жизни, подарком самому себе, чтобы подыграть своему желанию блеснуть в роскошной оправе, и именно это послужило созданию ложного представления о том, каким будет образ их дальнейшей жизни.

На рассвете Элизабет разбудила его телефонным звонком, чтобы высказать свои упреки и беспокойство. Как обычно, ей не было дела до разницы во времени с тем местом, где находился Пол. Нью-Йорк и она сама представлялись ей центром вселенной, к которому должен был приноравливаться весь остальной мир. Несмотря на всю свою воспитанность, Элизабет так и не смогла усвоить то, что существуют часовые пояса, и своим несвоевременным звонком она может разбудить Пола. На этот раз он забыл отключить мобильник, как делал обычно, когда хотел выспаться. Он обещал Элизабет перезвонить позже и, быстро облачившись в спортивный костюм, отправился на навесную террасу, откуда можно было увидеть первые лучи солнца, встающего над отрогами альпийских гор.

Такая нетерпеливость Элизабет указывала на ее эмоциональную неустойчивость, которая удивительно контрастировала с ее жесткостью в деловой сфере и безупречной физической формой. В свои тридцать лет она обладала всем, о чем могла мечтать молодая женщина. Ее профессиональные успехи были бесспорны. Завершив полный курс обучения юриспруденции, она поступила на работу в престижную адвокатскую контору, специализирующуюся на работе с инновационными компаниями. Она быстро продвинулась по служебной лестнице и благодаря упорному труду и глубокой компетентности менее чем за шесть лет стала одним из самых высокооплачиваемых компаньонов фирмы. За годы напряженного труда ее частная жизнь ограничивалась лишь несколькими часами в неделю занятий спортом для поддержания физической формы. Ее грудь не нуждалась в услугах пластических хирургов, столь модных в Нью-Йорке, лишь на ее лице с правильными классическими чертами в уголках глаз стали появляться мелкие морщинки, что только прибавляло ей шарма и не оставляло Пола равнодушным.

Прежде чем набрать ее номер, Пол вспомнил подробности их знакомства. После первой встречи на одной из конференций в Нью-Йорке Элизабет устроила на него настоящую охоту, применив в личных целях методы расследования, используемые в адвокатских конторах, справляясь о местах, которые посещал Пол, наводя справки о его привычках и вкусах. После нескольких якобы случайных, но подстроенных встреч Пол понял, что за игру она ведет. Но ему приятно было чувствовать себя дичью, на которую ведется облава. Он решил, что это оригинально и необычно, и сам принялся ухаживать за соблазнительным и столь настойчивым адвокатом.

Поначалу у Элизабет хватало ума не слишком преследовать свою добычу, пытаясь выманить ее со своей территории, и она сделала вид, что интересуется миром Пола. Она даже дошла до того, что стала сопровождать его в ежедневных пробежках вдоль реки Гудзон, но часто сходила с дистанции на полпути, отправляясь в какое-нибудь кафе Риверсайд-парка, где дожидалась его с романом в руках. И если при этом она не проявляла никаких признаков неудовольствия, то его регулярные шахматные партии на бетонных столах в Вашингтон-сквере раздражали ее безмерно. Она не могла понять радость, которую он испытывал, постоянно общаясь с незнакомцами там, где собирался, по ее мнению, всякий сброд. Пол отдавал должное тому, что свою игру она вела безупречно, даже когда он приглашал ее поужинать в кафе-кебаб, чтобы подразнить и проверить способности адаптации к непривычной обстановке человека, выросшего в благополучной вашингтонской семье. Элизабет, безупречно владеющая приемами самоконтроля, тщательно скрывала свое нетерпение и, в конце концов, ей удалось внушить Полу, что они настроены на одну волну.

С самого начала их знакомства Элизабет поняла, что за Полом большое будущее. Она была покорена его привлекательной внешностью, чем он, кстати, никогда не пользовался, чтобы понравиться женщинам, но более всего она ценила в нем редкую способность преодолевать жизненные испытания, не поступаясь своими убеждениями и оставаясь самим собой. Пол представлял в ее глазах идеал надежности, в котором нуждается любая, даже самая простая нью-йоркская девчонка, чтобы быть уверенной в себе и своей будущей семейной жизни. Через полгода с решимостью дуэлянта, привыкшего парировать аргументы обвинения в зале суда, она сумела убедить Пола, что они созданы друг для друга, после чего они поженились.

Лучи восходящего солнца коснулись верхушек сосен. Тотчас же первые цикады начали концерт, который в полуденный зной должен был стать оглушительным. Когда на смену им пришли птицы, выхватив первенство, стрекотанье цикад стало тихим и нежным, как звуки скрипок на сцене древнего театра. Пол глубоко вздохнул, прежде чем позвонить Элизабет. Он терпеть не мог те долгие разговоры по телефону, после которых оба они были изнурены и раздражены. Не лучше ли было поговорить искренне и прямо? Но как быть искренним, чтобы не ранить друг друга?

– Элизабет? Ты что, еще не спишь?

– Ты не давал о себе вестей с тех пор, как во Франции.

– Мы ведь решили созвониться через несколько дней.

– Знаю, но это было глупо. Мы же всегда созваниваемся, когда кто-то из нас летит на самолете. Ты знаешь, что я всегда беспокоюсь.

– Ладно. Но не думаю, что в новостях сообщали об авиакатастрофе, так что ты вполне могла бы пойти спать.

Элизабет замолчала на некоторое мгновение. Пол понял, что не стоило так говорить с ней, не стоило начинать разговор в таком тоне.

– Сожалею, ты права, мне следовало бы позвонить тебе.

– Я помню, что мы собирались созвониться через несколько дней, но сразу же после твоего отъезда я многое продумала и вот теперь хотела бы сказать, к каким пришла выводам.

– Твоя оперативность известна, но не думаю, что следует обсуждать наши отношения в стиле деловых переговоров, так не пойдет, Элизабет.

– Как раз наоборот, следует играть в открытую. И делать так перед тем, как заключить брак.

– Странно слышать это от тебя. Я полагал, что ты хорошо все продумала, когда уверяла меня, что оба мы совершаем выгодную сделку.

Пол был заинтригован тем оборотом, который принимал разговор. Элизабет говорила таким тоном, каким иногда беседовала на профессиональные темы с деловым партнером, но при этом в ее словах сквозила некоторая обеспокоенность. Она не полностью контролировала себя, и явно чувствовалось, что это ей не нравится. И Пол тут же убедился в том, что она действительно избрала стратегию переговоров.

– Так вот, мне казалось, – продолжила она, – что я все продумала, но не очень четко сформулировала свои требования.

– И вот теперь собираешься сделать это.

– Прежде всего, мне хотелось бы сказать, до какой степени ты изменил всю мою жизнь.

– Что ж, сожалею об этом.

– Да нет же, ты не понял. Я хочу сказать, что ты так… отличался от всех, кого я знала, ты такой простой и свободный по отношению к принятым нормам. Это беспокоит меня, ты это знаешь, но мне это нравится, заставляет меня развиваться.

– А мне часто кажется, что ты этого стыдишься.

– Ну, я не такая смелая, как ты. Мне необходим мир, в котором я родилась, это мой мир, в нем я работаю, знаю правила игры.

– Но когда люди заключают брак, разве это не повод создать свой собственный мир?

– Согласна. И я восхищаюсь тем, что ты делаешь в ООН, твоя преданность гуманитарным целям, это просто невероятно. Это так не похоже на то, что делают мои друзья, мои сослуживцы, которые совершенно не интересуются тем, как живут другие люди.

– В чем же тогда проблема?

– Ты знаешь, Пол. Мне хотелось бы иметь семью, где отец моих детей всегда был бы рядом. Но ты вечно куда-то уезжаешь. А когда возвращаешься, единственное, что тебе нравится, так это твои вечные шахматные партии в Гринвиче.

– Многие люди имеют семьи и при этом постоянно находятся в разъездах. Мои родители годами так жили.

– Твои родители жили замкнуто. А я так не могу. Кроме того, у меня своя работа, я борюсь за собственность, и это только начинает приносить свои плоды.

– Знаю. Ты имеешь в виду квартиру на Пятой авеню, которую собираешься купить.

Пол услышал в трубке, как у Элизабет перехватило дыхание. Он затронул запретную тему. Она завелась с полуоборота, как хорошо отлаженная машина. Разговор грозил утратить теплоту и сердечность, скатившись в вязкое топкое болото, если бы Пол вовремя не остановился. По всей видимости, Элизабет уже не могла сдержаться, настолько она была взволнована.

– Да как ты смеешь говорить о квартире, от которой я отказалась несколько месяцев назад, ты, кто никак не соглашается съехать со своей двухкомнатной в Гринвиче. Там у нас ничего не получится, туда даже пригласить кого-нибудь нельзя, не то что детей завести.

– Мне очень жаль…

– Ты уже третий раз говоришь, что тебе жаль, – ледяным тоном отрезала Элизабет.

– Но я и вправду сожалею обо всех неловкостях и неудобствах, которые причиняю. Но есть то, от чего я не могу отказаться, и то, что не могу тебе предложить.

Элизабет молчала. Наступил решающий момент в их отношениях.

– Я выбрал дело жизни, которое не принесет мне ни славы, ни личного обогащения, но оно дает мне много большее. И я не собираюсь возвращаться к карьере адвоката по недвижимости, чем занимаются твои друзья. Я никогда не куплю себе дом в Хэмптоне, никогда не буду по уик-эндам гонять на гидроцикле по волнам. Зато я могу предложить тебе и нашим детям жизнь, полную открытий и смысла. Жизнь, в которой есть место заботе о других.

Элизабет снова замолчала. Пол почувствовал, что готов положить конец их неудавшемуся браку.

– Я думал, что именно это ты и ценишь во мне. Мне нравилась решимость, с которой ты выбрала человека столь не похожего на твое окружение. Ты так гордилась мной перед своими подругами.

– Так оно и есть, я по-прежнему горжусь тем, что рядом с тобой. Но я думала, что ты будешь более гибким в своих принципах. Ты ведь тоже не очень-то старался понять меня.

Пол знал, что он тоже во многом неправ. Он вступил в этот брак, почти ничего не изменив в своих холостяцких привычках, вплоть до того, что не поменял квартиру, в которой жил. Какое-то время он соглашался участвовать в общественной и светской жизни Элизабет, но мало-помалу, не вникая в суть проблемы, он становился все более безразличным и, в конце концов, вернулся к своей отшельнической жизни. В глубине души он понимал, что, несмотря на чувства, которые продолжал испытывать к жене, их брак был союзом карпа и кролика, как называли его некоторые из их общих друзей. У Элизабет были все причины для недовольства, ибо он не оправдал ее ожиданий. А он не знал, что с этим делать.

– Есть то, что само собой подразумевается, когда люди вступают в брак, – продолжила Элизабет.

– Что, например?

– То, что каждая женщина хочет иметь детей, что надо как-то подготовиться к этому, что-то обустроить, чем-то и пожертвовать.

– Не думаю, что ты готова чем-то поступиться. Ведь не собираешься же ты оставить работу? Или тогда мне бросить свою, чтобы постоянно быть в Нью-Йорке? Мы так не договаривались, когда женились.

Элизабет снова взорвалась.

– Ну почему ты все доводишь до абсурда? Все не так просто решается.

– К сожалению, это так. Ты ведь не можешь отказаться от своего образа жизни, а я не могу поступиться своим служебным долгом. Как с этим быть?

Пол встал и направился с террасы в свой номер. По коридорам уже сновал гостиничный персонал, и ему не хотелось, чтобы слышали его разговор на повышенных тонах.

Последние несколько минут Пол так погрузился в свои мысли, что вел машину, не обращая внимания ни на что вокруг. Автомобили, шедшие впереди, вдруг внезапно замедлили ход. Пол резко затормозил. Он пришел в себя и снова сосредоточился на дороге. Живописные пейзажи Прованса возвращали его в реальность, музыка заглушала шум мотора, создавая романтическую атмосферу побега. Но теперь виртуозные пассажи Пэта Метэни скорее усилили его недовольство. В то утро дело кончилось тем, что Элизабет бросила трубку. Как это часто теперь бывало, тон разговора становился все более раздраженным, и доходило до того, что казалось, будто слова – это удары ножа, который врезается в живую плоть близкого человека. После такого у обоих оставалось ощущение опустошения, а часто и стыда за то, что позволил завлечь себя в гадкий спектакль, который столь часто разыгрывают миллионы супружеских пар. Но хуже всего было то, что Пол испытывал чувство вины перед Элизабет, потому что он никогда не был с ней до конца честен. Ему казалось, что он влюблен, но это было иллюзорное чувство, приглушенное эхо той, другой истории, в которой Пол никогда не признавался Элизабет. Именно это было причиной того, что они все больше и больше отдалялись друг от друга. Пола осаждали воспоминания о юношеской любви, равной которой у него до сих пор не было. Он сознавал, чем закончится история теперешняя, речь шла лишь о том, кто первым осмелится сказать решающее слово. Готов ли он был бросить Элизабет в одиночество большого города? Была ли мысль об этом причиной того, что он сохранял еще некоторые иллюзии? Надолго ли?

2

Пол привычно вел машину по знакомой извилистой дороге. Своих родителей, живших недалеко от Канн, он навещал не чаще одного-двух раз в год. Но тут, на этой дороге, он помнил каждый поворот, изогнутые ветви сосен, растущих по обочинам, розовые олеандры вокруг вилл. Время от времени в просветах между рощицами каменного дуба открывался вид на бухту, и он трепетал, чувствуя непреодолимое желание броситься в волны, как тогда, в детстве, когда он с родителями отправлялся на машине к морю.