Выносчик — Том 2. Мир

Глава Двадцать пятая. Прикладная Информатика

Осень двухтысячного года стояла в Москве золотая, долгая, бархатная — та самая осень, про которую потом, в любые другие годы, говорили «как в двухтысячном».

Вадим вернулся в город, в институт и в жизнь — и жизнь эта с первых дней пошла по новому распорядку, который он выдерживал потом все пять лет без единого сбоя: подъём в шесть, склад к восьми, склад до пяти, метро до института, пары с шести до десяти, дом к одиннадцати, час — на задачник, отбой в полночь. Мать, с которой он теперь снова жил, сначала ахала: «ты же убиться так можешь», — потом привыкла и стала частью этого распорядка: книжка с задачами лежала у него на кухонном столе, и она, проходя мимо, трогала её ладонью, как трогала его голову в детстве, — что-то такое, материнское, без слов.

Информационные технологии встретили его в виде аудитории на третьем этаже филиала Московского государственного университета сервиса — МГУС — на шоссе Энтузиастов — до туда от Кузьминок было ближе, чем казалось: пятнадцать минут наземным транспортом, — и в этом была своя правда: судьба поселила его учиться рядом с домом. Длинная комната с двумя рядами столов, на столах — мониторы, огромные, вздутые сзади, как чемоданы; системные блоки лежали под столами, как спящие собаки; и всё это гудело — тихо, электрически, на одной ноте, — и от гула этого, от белизны экранов, от рядов клавиатур в аудитории пахло будущим — тем самым, о котором говорил Профессор: «все будут жить в компьютерах».

Первое занятие по информатике вела женщина лет пятидесяти, доцент Маргарита Сергеевна, сухонькая, быстрая, с мелом вместо указки. Она рассказала, что такое алгоритм, — «конечная последовательность точных предписаний», — и Вадим, записывая, подумал, что всё это он где-то уже слышал: в армии это называлось «порядок выполнения». Отличие было одно: здесь за ошибку в последовательности не убивало. «Хорошая тема, — записал он на полях. — Надо освоить».

Осваивал он — по-своему, по-фронтовому: не «посещал пары», а «отрабатывал». Каждый вечер — задачник; каждую субботу — машинное время в аудитории (по расписанию, два часа); каждое воскресенье — конспекты, от руки, в общих тетрадях, которые он подшивал в хронологическом порядке, как подшиваются документы штаба. Однокурсники посмеивались сначала — «военный маньяк», — потом стали просить его тетради перед сессией: они были — лучше учебника.

Паскаль достался ему нелегко — но интереснее всего. Первая его программа — «Введите два числа» — выводила сумму; он набрал её, скомпилировал, запустил — и когда на чёрном экране, в зелёных буквах, появился результат его собственного, набранного им текста, — он почувствовал то, что чувствовал когда-то в учебке, с первым выстрелом: оружие работает. Только это оружие не убивало — оно считало. «Вот, — думал он, глядя на экран. — Вот моё новое оружие. Странное. Хорошее».

Профессор, который учился тогда же, но днём и в другом вузе (он-то и надоумил), навещал их с матерью по воскресеньям. Приносил своего «Паскаля» на дискетах, книги, журналы «Компьютерра» и «Мир ПК», и они вдвоём, на кухне, при чае, разбирали задачи; Профессор рассказывал про «виндоус», про интернет (модем, «пять-шесть килобайт в секунду, Вадь, это же скорость!»), про то, что «сейчас, слышь, начнётся: фирмам нужны программисты, как нам в девяносто четвёртом — морпехи». Мать сидела тут же, слушала, кивала, — и однажды сказала свою фразу, которую Вадим запомнил и которой потом объяснял все свои «пятнадцать фирм»:

— Пусть ходит, пусть смотрит. Мужчина должен на всех хозяев посмотреть, пока своего не найдёт. Как в жизни.

Зимой была первая сессия. Он сдал всё — на «хорошо» и «отлично», — и когда выходил с последнего экзамена, по математике, — преподаватель, старик с трубкой, остановил его в коридоре: «вы же раньше служили, верно? По глазам видно. Так вот: таких, как вы, я за тридцать лет — пятеро. Учитесь дальше». Это была первая внешняя оценка его новой жизни — и он нёс её домой, как нёс когда-то «первую церковно-приходскую» сводку о своей роте: бережно, внутрь.

А в феврале двухтысячного, на складе, где он работал, случился его «первый бизнес» — то, с чего начался его путь в 1С, хотя он тогда не знал этого слова. Фирма, владевшая складом, купила себе «компьютерный учёт» — программу «1С:Предприятие 7.7», в жёлтой коробке, — и привезла ставить: приехал парень, «франчайзи», с дискетами, и три дня колдовал. Вадим, который по складу был «при деле», стоял рядом и смотрел — не отойти было: он впервые видел, как его склад — его карточки, его весы, его «сальдо» — переезжает в машину. Программа оказалась — живая: в ней были ячейки, справочники, «документы», и всё это связывалось, считалось, печаталось. Парень-франчайзи, худой, но живой, еврейской наружности, заметил его интерес и за три дня разговорил его: «что, нравится? Это ж только начало. Научиться может любой — было бы терпение. Платформа, заметь, одна, а конфигурации — какие хочешь: торговля, склад, зарплата. Ты склад знаешь? Так ты и будешь складские делать лучше всех».

— А где на это учат? — спросил Вадим.

— Ха! — парень махнул рукой. — Нигде. Книги есть. И — практика. Тебе как военному объясню: это — как с автоматом: разобрать за неделю можно, а стрелять — вся жизнь учишься. Платформа — автомат. Стрелять — конфигурации.

Вадим кивнул. Он понял — и запомнил. «Платформа — автомат. Стрелять — вся жизнь». Он ещё не знал, что этот разговор — точка входа: что через год он сам будет возить дискеты в кармане бушлата, а через двадцать три года — объяснять мальчишкам-стажёрам то же самое, теми же словами.

Весной двухтысячего он закрыл первый курс на «отлично» и подал документы на перевод... нет — не на перевод: он просто остался. Но решил внутри — твёрдо: следующее лето — на работу «к компьютерам». Профессор к тому времени устроился в контору «по информационным системам» и звал: «приходи к нам, сторожем! Я серьёзно: сторожем в контору с компьютерами — и будешь на машинах ночами сидеть». Вадим смеялся: «мне, Профессор, не машины нужны, а дело. Машины — они и на складе есть. Дело — где?» — «Дело, — сказал Профессор, — в отчёте. Найди отчёт — найдёшь дело».

Эта формула — «дело в отчёте» — оказалась пророческой. Летом двухтысячного он нашёл свой первый отчёт: дядя Саша, у которого «Продметснаб» доживал последние месяцы, позвал его «навести порядок в бумагах перед закрытием» — и Вадим, наводя, написал (от руки, на миллиметровке!) свой первый «отчёт»: свод недостач по складу за три года, с группировкой по поставщикам. Миллиметровка потом месяц лежала у дяди Саши в сейфе: «пусть, — сказал он, — покупатель придёт — я ему эту бумагу покажу: вот, какая у меня была последняя честность».

Так — за год — сложился весь его новый мир: институт, склад, миллиметровка, Паскаль, Профессор с чаем по воскресеньям, мать с задачником на столе. Мир стоял на трёх ногах, как табурет его отца, — и Вадим знал, что это — надолго: теперь он не «вернулся с войны», он — жил. Впереди были ещё три курса, «дело в отчёте» и целая страна под названием 1С, в которой ему предстояло пройти путь от стажёра с дискетами до ведущего разработчика, — но это — потом. А пока, в мае, в конце первого курса, он сидел на последней паре, у окна, и смотрел, как во дворе института цветёт черёмуха, и думал, что жизнь — всё-таки удивительно хорошая штука, если в ней вовремя сказать «да».

Глава Двадцать шестая. Война Дисциплин

Зима в тот год пришла в Москву не постепенно, а сразу, как входит в дом настоящая хозяйка, которую давно ждали: за одну ночь в конце ноября выпал глубокий сухой снег, мороз взял лужи в лёд, стёр последние запахи осени, и город, до того споривший, торопившийся, гудевший своими рынками и маршрутками, притих — не от усталости, а от уважения к силе, которая больше его суеты.

В Кузьминках снег лёг на парк, на пруды, на старые берёзы вдоль Юных Ленинцев, и берёзы стояли белые, тяжёлые, в глубоких снежных шапках, и казалось, что они не стоят, а молчат — каждая о своём. Вадим шёл мимо них утром в шестом часу, в темноте, по скрипучему снегу, и думал: вот так же стоят зимой берёзы в Дудкине, над прудом, только там их никто не видит, и от этого они ещё белее и ещё тише.

Зимний распорядок его был тот же, что и осенний, только темнее. Подъём в шесть. Склад к восьми: приёмка, расход, карточки, ртутные лампы, грузчики, вечное «куда списать бой». В пять — смена кончалась, и он ехал через весь свой северо-восточный маршрут на шоссе Энтузиастов, в филиал, где с шести до десяти шли пары. Домой — к половине двенадцатого. Час — на задачник. Отбой в час. И так — неделю за неделей, месяц за месяцем, и сон, сжатый до пяти-шести часов, стал не отдыхом, а нормой, как нормой на войне была сырость.

Мать сначала боялась за него, потом перестала бояться и стала помогать — по-своему, тихо. К его приходу на кухне горела лампа и стоял чайник; задачник лежал на столе на одном и том же месте, и она, проходя мимо, трогала его ладонью — так, ничего не говоря. Глаза у неё к той зиме стали сдавать: вечером, при свете, она не могла вдеть нитку в иголку и подзывала его, и он вдевал, стараясь не смотреть на её припухшие веки, на очки, которые она всё откладывала покупать, — «накопим, сынок, после праздников». Сердце у неё тоже играло: два раза за зиму она сидела бледная, с валокордином на подоконнике, и оба раза запрещала ему звонить в скорую. «Это пройдёт, — говорила она. — Учись. Не смей пропускать».

И он не пропускал.

Сессия на первом курсе — первая в его жизни студенческая сессия — началась в середине января и шла три недели, и он понял сразу: это война, только дисциплин. Каждый предмет — свой фронт. Математика — главный удар: интегралы брались не с ходу, а методично, как берётся высотка, — обходом, с фланга, по ночам. Иностранный — изматывающая перестрелка: школьный английский за десять лет пророс чертополохом, и пришлось полоть. Информатика — прорыв: здесь он был сильнее преподавателя в одном — в упорстве; программы его были неуклюжи, как молодые солдаты на первой строевой, но выполняли приказ точно. История и философия — партизанский фронт: там надо было не воевать, а понимать, а понимать он умел.

Он готовился к сессии, как готовился когда-то к выходам: план на стене, часы, контроль, резерв. Конспекты — от руки, в общих тетрадях, подшитых по хронологии, — перед сессией расходились по рукам: однокурсники, мальчишки и девчонки, почти вдвое моложе его, сначала посмеивались — «дед закрыл тему», — потом ходили за ним гуськом, как за фельдшером. Он не задавался. Ему было странно и тепло от этого: он, к которому на гражданке привыкли присматриваться с опаской — «чеченский», — здесь был просто сильным в группе. Сила на мирном деле оказалась той же силой.

Кабинет системотехники, где им давали машинное время, был длинный, с двумя рядами столов, и стояли на столах мониторы старого образца — пузатые, тяжёлые, вздутые сзади, как чемоданы; экраны их дрожали и плыли, если сфотографировать их глазом, — не получалось: они жили в своей, своей лишь им ведомой частоте, и от долгой работы за ними ныли глаза, а по комнате плыл ровный электрический гул, слышный только когда все замолкали. Вадим любил этот гул. В нём было что-то от гула хорошо налаженного станка — не война, не машина, а просто дело, которое делается.

По воскресеньям приезжал Профессор. Он тогда уже работал в своей конторе по информационным системам и учился где-то ещё, вечно учился, — и приезжал к ним на кухню со своим рюкзаком, из которого доставались: дискеты, журналы, иногда книги, а один раз — целая подшивка газет с объявлениями. За чаем он разворачивал перед Вадимом мир, как карту.

— Смотри, — говорил он, тыча пальцем в строчки. — «Требуется программист. Знание Паскаля. Оплата от трёхсот у.е.» Триста, Вадь. Ты на складе сколько получаешь? Вот то-то. А дальше будет больше. Я в конторе вижу: кто хоть что-то умеет — тем цены нет. Программировать можно за деньги, Вадим. Понимаешь? За настоящие деньги.

— За деньги — это понятно, — говорил Вадим. — Непонятно — за что платят. За то, что человек пишет буквы?

— Не буквы. За порядок, — сказал Профессор серьёзно. — Программист — это тот, кто наводит порядок в чужой путанице. Тебе, военному, близко? Война с хаосом, только без крови. Сортируешь, нумеруешь, связываешь — и хаос работает на человека.

Вадим молчал. Ему было близко. Ближе, чем он мог сказать: наводить порядок в путанице он умел с детства — отец учил: сначала разложи инструмент, потом работай. В иде — порядок был вообще всем: и в казарме, и в его собственных тетрадях, и в том, как он чистил до блеска не нужный никому склад.

В ту зиму Профессор показал ему Паскаль по-настоящему — не институтский, лабораторный, а рабочий: циклы, массивы, процедуры. Они сидели ночью, на кухне, на принесённом с работы Профессора старом компьютере, и Профессор диктовал задание, а Вадим писал. Выходило у него медленно, но чисто: он не торопился, проверял каждый шаг, и Профессор, глядя на это, засмеялся:

— Ты пишешь код, как наряд оформляешь. Всё по форме.

— А как надо?

— Никак не надо. Так и надо, — сказал Профессор. — Половина программистов в стране пишет как попало, и потом их код падает. А твой — не упадёт. Твой — ровный.

«Ровный». Слово зацепило Вадима внутри, старое слово, из другой жизни: так говорил старшина Захарченко, Батя, — «ровно, Горских», и это значило высшую оценку, выше которой в армии не бывает. И вот оно вернулось — на кухне, над клавиатурой, из уст очкастого друга. Вадим усмехнулся тогда в темноте сам себе: выходит, и здесь можно служить ровно.

В феврале он сдал последнюю сессию — сессию первого курса — без троек, с двумя пятёрками, и преподаватель математики, старик с трубкой, остановил его в коридоре и сказал то, что Вадим потом носил в себе, как носят орденскую планку, — тайно и греясь: «Таких студентов, как вы, я за тридцать лет видел пятерых. Не бросайте».

Он не бросал. Он шёл домой через Кузьминский парк, и была оттепель, и снег на берёзах осел и потяжелел, и с чёрных веток капало, и капли, падая в снег, пробивали в нём маленькие круглые колодцы, — он шёл и смотрел на это, и думал, что пять часов сна — это не жертва. Жертва — это когда человек спит десять, а на сердце пусто. А у него на сердце было занято: институт, склад, тетради, мать, профессорова карта будущего. И то, что лежало в нагрудном кармане, между блокнотом и ручкой, — сложенный вчетверо листок, посланный ему в марте девяносто пятого из Питера, — оно лежало молча, и он не перечитывал его, оно ему ничего не говорило и не мешало; оно просто было с ним, как шрам, который не болит, пока не трогаешь, — и на то, чтобы не трогать, у него хватало теперь выдержки.

Зима кончилась вдруг, как кончаются в Москве все зимы: за одну неделю. Снег почернел, осел, потёк; на берёзах набухли серёжки; в лужах встало длинное, в полнеба, отражение — и город, вырвавшись из белого плена, загалдел, зашумел, побежал. А Вадим остался при своём: подъём в шесть, склад, пары, задачник, отбой в час. Распорядок пережил зиму, как переживают зиму окопы: осел, обледенел, но держал.

И была в этом распорядке своя, никому не видная точка опоры. На войне его держал приказ и то, что слева и справа — свои. Здесь никто не командовал — ни в шесть утра, ни в полночь; здесь каждый шаг был добровольным, и оттого — весомее. Он понимал это ещё смутно, словами не умел, но чувствовал телом, как чувствуют устойчивую землю под ногами: в мире тоже нужна выдержка, только тихая. Война проверяет человека громом. Мир проверяет тишиной. Второе — труднее.

Глава Двадцать седьмая. ХАСП

Весна в тот год пришла ранняя и шумная. Уже в конце марта ударили тёплые дни, в южных окнах института раскрылись форточки, и с улицы, от трамваев и ларьков, тянуло талой землёй и бензином — запахом города, который просыпается после долгой зимы, будит свои канавы и не узнаёт себя в лужах.

В один из таких дней — вторник, после первой пары, — Профессор перехватил его на лестнице. Он пришёл специально, в плаще, с рюкзаком, с горящими глазами, и Вадим понял по одному его виду: есть новость.

— Садись, — сказал Профессор. — Нет, стой. Слушай. У нас в конторе смежники — фирма «АС-Сервис», франчайзи 1С. Их главный — Шестаков, Виталий Павлович, все зовут Палыч. Мне про тебя рассказали, что ты после института в 1С ковыряешься, — я и сказал: есть человек. Им стажёр нужен. На подхвате. Обновления, выезды. Платят мало, сто пятьдесят — двести у.е., зато практика — настоящая, живая, у клиентов. Учиться будешь быстрее, чем в институте. Ну?

Вадим молчал. У него уже была работа — склад, ртутные лампы, карточки; уходить со склада — значило терять полставки и привычный распорядок. Но он уже год смотрел в одну и ту же сторону: на жёлтую коробку 7.7, на парня с дискетами, на мир, где наводят порядок в чужой путанице за деньги.

— Когда идти? — спросил он.

— Завтра в десять, — сказал Профессор. — Записывай адрес.

Офис «АС-Сервиса» находился в двухэтажном здании бывшего проектного института, в стороне от дороги, за киоском и лысым тополем; на двери — стеклянная табличка с логотипом, внутри — коридор, три комнаты, чайник, гул компьютеров и запах старого линолеума, сигарет и надежды.

Палыч оказался мужиком лет пятидесяти, крепким, с короткой стрижкой, с хитрыми прищуренными глазами и громким голосом человека, привыкшего перекрикивать дрель. На столе у него стоял монитор, лежали дискеты, CD, пачка накладных и какая-то маленькая коробочка, к которой шёл провод, — Вадим потом узнал: ключ защиты, хасп, синенький, воткнутый в параллельный порт принтера.

— Так, — сказал Палыч, оглядев его. — Морпех, значит. Чечня, значит. Институт — вечерний, значит. — Он помолчал. — А бросить захочешь — не побежишь?

— Не побегу, — сказал Вадим.

— Это все говорят, — Палыч качнул головой. — Вот у меня было три стажёра. Один через месяц ушёл — «не моё». Второй через два — «мало платят». Третий доучился до конца и ушёл в банк. А ты чем лучше?

Вадим подумал. Ответить хотелось честно, а честный ответ был длинный, и он сократил его, как сокращают донесение:

— Я с дела не ухожу. Приучен.

— Приучен, — повторил Палыч. — Ладно. Вот тебе испытание. — Он выдвинул ящик, достал оттуда дискету, протянул. — Релиз обновления. Завтра у клиента надо обновить бухгалтерию. Сначала — здесь, на стенде, прогони: бэкап, тестирование, обновление в монопольном режиме, потом ещё раз тест. Сделаешь — поговорим дальше. Не сделаешь — до свидания, спасибо за честность.

— Сделаю, — сказал Вадим.

— Ну-ну, — сказал Палыч. И добавил, уже в спину, громче: — И вот что, морпех. Морпехи не бросают начатое. Я в этом весь расчёт и строю.

Стенд у них в конторе был второй компьютер, старый, с шумным вентилятором; Вадим сел за него в тот же вечер, после института, и сделал всё, как учили: скопировал базу, выгрузил её в архивный файл — это называлось «сделать бэкап», — потом запустил тестирование и исправление, потом конфигуратор, обновление, монопольный режим, снова тест. Всё это он делал первый раз в жизни, и руки его действовали медленно и точно, как действовали когда-то при разборке незнакомого оружия: не спеши, присмотрись, запомни порядок. Вышло к ночи. База обновилась, документы открывались, отчёты считались. Он выгрузил бэкап ещё раз, подписал дискету и лёг спать в первом часу.

Наутро Палыч проверил — молча, при нём, всю цепочку, — и сказал только:

— Ладно. Выходи в понедельник.

Так Вадим стал стажёром «на подхвате». Работа была простая и бесконечная, как солдатская: обновление баз 7.7 у клиентов, дискеты с релизами — потом уже CD, — выезды «на клиента» по заявкам, день сисадмина: где принтер зажевал бумагу, где «конверт с ключом» не видит хасп, где виндоус встал криво. Он ездил по всему своему северо-восточному маршруту и дальше — по малому бизнесу Москвы и ближайшего Подмосковья: пекарни, стройки, магазинчики, фирмочки с вывесками из плёнки. Он входил в эти конторы с коробкой дискет, как входил раньше в чужие дворы с проверкой: тихо, вежливо, ко всему готовый. И мало-помалу начал понимать: малый бизнес России — это и есть страна; не та, что по телевизору, а та, что сидит в задних комнатах, считает на калькуляторе и молится, чтобы завтра не отменили отсрочку по налогам.

Первый самостоятельный выезд случился у него в апреле. Заявка была короткая: «бухгалтер, база не открывается, отвалился хасп». Адрес — за кольцевой, в сторону МКАД, промзона, швейный цех. Он ехал туда наземным транспортом больше часа, весенний дождь прошёл ещё утром, и город после дождя блестел, как новая, только что установленная конфигурация: чисто, свежо, без единой ошибки.

Бухгалтером оказалась женщина лет сорока пяти, полная, с испуганными глазами, в кофте поверх формы. Она повела его в комнатку без окна, где стоял компьютер и лежали горы папок.

— Не работает, — сказала она жалобно. — Вчера работало. Сегодня — не работает. Я всё пробовала. Я чуть не плачу.

— Не плачем, — сказал Вадим. — Смотрим.

Он сел. Машина грузилась долго, вентилятор гудел бешено. Он посмотрел назад, на системный блок: хасп висел на порту принтера, но сидел на порту не до конца — чуть перекошен, держался на честном слове. Кто-то — судя по всему, уборщица, сдвигавшая стол, — задела провод, и контакт пропал.

Вадим выключил машину, вынул ключ, вставил снова — до щелчка, включил. База поднялась с первого раза. Бухгалтерница ахнула, всплеснула руками:

— И это всё? И из-за этого я с утра на стенку лезла?

— Из-за этого, — сказал Вадим. — Провод задели, ключ отошёл. Он теперь крепко сидит. Но я его на скотч зафиксирую, чтобы не отходил.

Он зафиксировал. Потом, не уходя, сделал то, что полагалось по новым правилам Палыча: проверил бэкап, посмотрел журнал регистрации, обновил базу до последнего релиза — дискета была с собой. Всё это заняло полчаса. Бухгалтерница смотрела на него, как смотрят на фокусника.

— А вам не сложно было ехать? — спросила она. — Из-за такой мелочи, часа на три вместе с дорогой?

— Не сложно, — сказал Вадим.

Он не стал объяснять ей, что мелочей не бывает. Что ключ, отошедший на полмиллиметра, останавливает цех, а остановленный цех — это чужая зарплата, чужие дети, чужая судьба. Он знал это не по учебнику. Он это видел — там, где остановка стоила не зарплаты, а жизни, и потому относился к «отвалившемуся хаспу» с тем же серьёзностью, с каким относился когда-то к не вставшему по весу магазину автомата.

Обратно он ехал в переполненном автобусе, прижатый к окну, и смотрел, как за стеклом проплывает мокрая, дымящаяся после дождя Москва: гаражи, ряды киосков, чёрные тополя в белой пуховой позументе. В кармане у него лежала квитанция с подписью бухгалтерши — «работы выполнены, претензий нет», — первая квитанция в его жизни, заработанная не руками грузчика, а головой и знанием. Он трогал её через ткань куртки и чувствовал глупое, молодое счастье, которое не испытывал давно, — счастье от того, что нужен.

Дома он рассказал матери. Мать слушала, кивала, а потом сказала:

— Сынок, ты как отец: руки при деле. Он бы рад был.

Она сказала это спокойно, но глаза у неё заблестели, и она вышла на кухню, будто к чайнику, — а он остался стоять в комнате, и стояло в ушах её «рад был», и было в этом слове что-то от того, отца, тёплое, из детства, из гаража, от запаха машинного масла.

Вечером позвонил Профессор.

— Ну что, стажёр? — спросил он весело.

— Стажёр, — согласился Вадим.

— Держись. Теперь будет тяжело и интересно. Это лучшее сочетание.

— Знаю, — сказал Вадим. — Я в таком сочетании два года прожил.

Профессор помолчал и ответил тихо:

— Да. Я помню. Береги себя там, в этих выездах. Ты теперь тоже, считай, на войне — только война у тебя теперь с хаосом. С ним, брат, похуже некоторых фронтов бывает.

Вадим положил трубку и подошёл к окну. Дождь начинался снова, редкий, крупный; по стеклу ползли капли, срывались, и в фонарном свете каждая падающая капля на секунду вспыхивала серебром, как сигнал, как далёкая ракета над позициями, — только мирная, тихая, никого не зовущая на бой.