Выносчик — Том 2. Мир

Глава Двадцать восьмая. Ритуал

Лето того года было жарким и белым от пыли. Июль стоял над Москвой неподвижно, как стояла бы над окопом духота перед грозой, — только гроза не собиралась, и город плавился, обливался, пил мороженое и оплывал асфальтом. Вечерами, после пар, Вадим выходил из здания института на шоссе Энтузиастов, и его обдавало тёплым дыханием шоссе — бензин, пыль, смола, — и над всей этой духотой, над крышами и антеннами, висело высокое белёсое небо, ни тучки, ни ветра, и в небе этом было что-то от неба над южными горами: то же выцветшее, выжженное безразличие.

Летом у франчайзи было мёртвый сезон и живая работа — так учил Палыч. «Мёртвый сезон» значило: бухгалтерия в отпусках, до закрытия квартала далеко, больших внедрений никто не начинает. «Живая работа» значило: те, кто работает, — ломаются; а кто ломается летом, тому надо чинить летом. И Вадим ездил и чинил.

К осени он уже знал работу стажёра наизусть, и работа эта сложилась в его руках в порядок, в чёткий ритуал, почти в службу. Обновление информационной базы он производил как обряд — всегда один и тот же, всегда в одном и том же порядке, и порядок этот никому не был вменён, он выработался сам, из опыта, как вырабатывается порядок подготовки оружия к бою.

Сначала — бэкап: выгрузить базу в файл, проверить, что файл не пустой и открывается; бэкап — это патрон в патроннике, без него не выходить. Потом — тестирование и исправление ошибок: база, как человек, копит в себе болезни и молчит, пока не рухнет; тестить её надо до обновления и после. Потом — само обновление, в монопольном режиме, когда все пользователи выведены и база заперта изнутри, — потому что обновлять открытую всем базу — всё равно что менять колесо машине, которая едет. И в конце — снова тест, снова бэкап, и записка клиенту: что сделано, что проверено, что делать, если что.

Он писал эти записки от руки, косым, ровным почерком, и Палыч, увидев первую, долго её рассматривал.

— Ты что, — спросил он, — в армии писарем был?

— Нет. Но донесения писать приучен.

— Донесения, — Палыч усмехнулся и положил записку на стол. — Оставь. Я её в рамку вставлю. «Что сделано, что проверено, что делать, если что». Половина контор в городе не умеет так после себя убирать.

Клиенты у «АС-Сервиса» были те самые, из которых состоит страна: пекарня в Люблине, где пекарь-хозяин сам стоял у теста и сам же вводил накладные, руки в муке; стройка у станции, где прораб держал базу в вагончике и боялся её, как боится живого зверя; магазинчик запчастей, где супруги торговали и ссорились прямо при нём, она — за кассой, он — за компьютером; фирмочка с вывеской «Оптовая торговля», три стола, директорская иномарка у входа и налоговая, ходившая кругами. Вадим смотрел на эти конторы, как смотрел когда-то на чужие гарнизоны: у каждой свои порядки, свой часовой, свой склад боеприпасов, свой командир со своим характером. И у всех — одна беда: учёт.

Учёт в стране был болен. Не программа была больна — страна была больна: вчерашняя советская бухгалтерия, выброшенная на рынок, как выбрасывают старую мебель, цеплялась за жизнь кто как умел. Вадим видел шкафы с папками, где за девяносто восьмой год лежали пустые корешки; видел тетради в клеточку, ведённые параллельно базе, «на всякий случай»; видел главбуха, которая отказывалась уходить с 7.5, потому что «на ней вся отчётность сидит, а на вашей ещё неизвестно что». Он никого не переубеждал словами. Он делал своё дело ровно — и они привыкали.

Осенью случился и первый разговор о границах. Приехал он на обновление к директору оптовой фирмочки — тому самому, с иномаркой; тот, проводив его в кабинет, прикрыл дверь и, глядя в сторону, заговорил о другом:

— Слушай, тут какое дело. Товар у меня часть идёт мимо кассы. Ну, сам понимаешь. Сделай так, чтобы эта часть в оборотах не светилась. Тебе — пятьсот, сверху, наличными. И дальше так же будем.

Вадим молчал. Пятьсот — это было больше его месячной тогдашней. Он молчал и смотрел на директора, а в голове у него, чётко, по-уставному, выстраивался ответ, и ответ был не про деньги.

— Не сделаю, — сказал он.

— Боишься? — директор усмехнулся. — Все боятся, а делают.

— Не боюсь. Не буду. Программа считает то, что есть. Если у вас товар идёт мимо учёта — это не к программе, это к вам. Чинить надо не базу.

— А ты не умник, — директор нахмурился, и лицо у него стало тяжёлое. — Все умничают, а жить как?

— Честно, — сказал Вадим. — Труднее, но проще.

Он обновил базу, подписал акт и уехал. В офисе рассказал Палычу — не жалуясь, а докладывая, как положено. Палыч выслушал, кивнул и налил себе чаю.

— Правильно, — сказал он. — И вот что, Вадим, запомни, это тебе не в институте расскажут. К нам такие заходят постоянно: «сделай, чтобы не светилось», «подрихтуй отчёт», «а можно это стереть». Лет пять назад я тоже махал рукой — выживание, рынок, все так. А потом понял простую штуку. Мы не для этого. Мы — порядок наводим, а не прячем сор. Кто прячет сор — того рано или поздно накрывает, вместе с нами, потому что подпись наша рядом стоит. Так что правило конторы: серым — нет. Хоть пятьсот, хоть пять тысяч. Клиентов меньше — сон крепче.

— Понял, — сказал Вадим.

— Запомни ещё, — Палыч посмотрел на него внимательно. — Клиент, который просит такое, — он тебя не уважает. Он тебя использует. А ты военный, ты разницу понимаешь: когда используют, а когда уважают. Впрочем, ты понимаешь.

Вадим понимал. Используют — когда берут и не считаются; уважают — когда берут и помнят. Разницу он узнал не в бизнесе.

Той же осенью у него завелась Аська. Показал её Профессор: установил на рабочий компьютер, дал свой номер, научил стучаться. Ночами, когда город затихал и мать уже спала, Вадим сидел на кухне в свете одной настольной лампы и слушал — как слушают эфир, — ждёт ли кто на связи. Профессор был онлайн ночами постоянно: у него был модем и жажда. Переписывались коротко, по-армейски:

«— как база, жива?

— жива. тормозит на группировке.

— индексы смотрел?

— смотрю».

Иногда приходил зелёный цветок чужого статуса — Палыч, — и они перекидывались парой фраз о завтрашних выездах; иногда стучались однокурсники — спрашивали конспекты. Ночь, кухня, лампа, стрекот модема — и вся страна, все её программисты, сидели так же, у своих машин, и это ночное братство казалось Вадиму похожим на наряд на станции: все спят, а ты при деле, и связь есть.

А в конце осени Палыч позвал его в кабинет, закрыл дверь и сказал, что по осени дел у конторы прибавилось и что Вадиму пора перестать быть «на подхвате».

— Со следующего года, — сказал Палыч, — поведёшь своих клиентов. Сам. От заявки до акта. Платить будем по-новому: ставка плюс проценты. Ты готов?

Вадим подумал и ответил, как отвечал всегда, когда был уверен:

— Готов.

За окном офиса догорал закат — низкое ноябрьское солнце уже утонуло в крышах, и небо над шоссе Энтузиастов стояло тёмно-синее, с одной длинной оранжевой полосой, ровной, как строка отчёта, — и Вадим, выходя вечером из офиса, посмотрел на эту полосу и подумал, что день, как база, закрылся корректно: без ошибок, с бэкапом. Таких дней у него с тех пор становилось всё больше.

Глава Двадцать девятая. Самоучка

Зима в тот год встала рано, в самом конце ноября, и с первых же дней пошла снегопадами — мягкими, обильными, городскими: снег валил густо, без ветра, фонари стояли в нём как в молоке, и по утрам Москва выходила раскапывать себя — скребками, лопатами, плечами, — и к полудню опять белела.

В ту зиму Вадим стал самоучкой.

Днём он работал: свои клиенты, заявки, выезды, акты. Вечером — институт: второй курс нагружал базами данных, и это было к месту. А ночью, на кухне, при лампе, он учился сам — по книге Радченко, купленной в дом техники наискосок от работы, толстой, в мягкой обложке, с дискетой внутри. Книга была путеводителем по стране под названием «1С:Предприятие 7.7»: язык, справочники, документы, регистры, запросы. Он читал её, как читают наставление по стрелковому делу: медленно, с карандашом, возвращаясь.

Он делал всё, что велела книга, и сверх того. Разбирал чужие конфигурации по ночам — выгружал, распечатывал модули, раскладывал по столу, как раскладывают схему связи. Устроил себе машинное время: у Профессора обновился компьютер, старый его он отдал Вадиму за бутылку чая, и теперь кухня ночью гудела, и модем стрекотал, и Аська моргала зелёным до двух часов. Он прошёл книгу за зиму — не прочёл, а прошёл: с боями, с повторами, с ночными прорывами и утренними «не могу понять регистры». Регистры дались труднее всего.

Регистры — это было сердце семёрки, её тайная механика: не документы и не справочники, а движения, итоги, виртуальные таблицы. Вадим долго не мог их ухватить — понимал по отдельности, а вместе не складывалось, — и однажды в отчаянии сравнил с тем, что знал железно: это как расход боеприпасов. Документ «приход» — привезли ящики; документ «расход» — выдали; а регистр — это то, что осталось на складе сейчас, и то, что было на любое число. Склад боеприпасов, записанный в книгу движений. С этой минуты регистры встали на свои полки в его голове, и он уже никогда в жизни их не путал.

В феврале его позвали на хлебозавод.

Это был первый его самостоятельный клиент «по-крупному» — не пекарня, а завод: корпуса, силосные башни, запах тёплого хлеба на весь район, ночная смена, вагоны муки. Учёт стоял на «Торговле и складе» 7.7, и стоял плохо: базу вёл один человек, кладовщик-энтузиаст, который уже три года как стал «айтишником поневоле» и держал всё на честном слове, на дискетах и на страхе. Заявка пришлась на переделку отчёта «остатки и цены» — отчёт им нужен был свой: по складам, по группам, с ценами последнего прихода и колонкой отклонений.

Вадим приехал на завод в десять вечера, после института. Его провели через проходную, где пахло дрожжами и ваксой, в конторку при лаборатории, где стоял компьютер и сидел тот самый кладовщик-энтузиаст, усталый мужик в свитере, все пальцы в мозолях от клавиатуры.

— Вот, — сказал он, показывая на экран. — Видишь, как долго? Каждый отчёт — минут пять. Начальство ругается. Говорят: конфа тормозит. А я что, я только кнопки жму.

Вадим сел, посмотрел базу — и увидел то, что видел потом на десятках заводов и что запомнил на всю профессию: база была запущена, как запускается техника без обслуживания. Три года движений, сотни тысяч записей, и всё это — без индексов, без архивации, с периодикой, не пересчитанной со дня установки, — и запрос, который гонял по всем этим полям полный перебор, разворачивая данные в память, как разворачивает пружину.

Он не сказал «конфа тормозит — надо новую». Он сделал то, что делал всегда: навёл порядок. Пересчитал итоги. Поставил в запросе условия на период, отрезал лишние поля, добавил индексирование там, где шёл перебор. Запустил отчёт — и он вышел не за пять минут, а за двадцать секунд. Кладовщик смотрел на экран, потом на Вадима, потом опять на экран — как смотрят на заклинание.

— Это всё? — спросил он шёпотом.

— Это начало, — сказал Вадим. — Теперь ваш отчёт.

Отчёт он писал две ночи. Писал — и сам себе удивлялся: оказалось, код писать можно по-разному. Можно писать как в институте — лабораторно, ради зачёта. А оказалось — можно писать, как рассказывают историю: вот склад, вот товар, вот его цена последнего прихода; сперва спросим одно, потом другое, потом сложим и покажем человеку строку, чтобы он понял и обрадовался. Утром после второй ночи он запустил отчёт у кладовщика, отчёт вышел ровными колонками — остатки, цены, отклонения, — и кладовщик, глядя на него, вдруг говорит:

— Слушай, а ведь я эту таблицу десять лет на бумаге держал. Каждый день, от руки. А теперь — нажал — и есть.

— Теперь — нажал, — согласился Вадим.

Он ехался домой ночным троллейбусом — пустым, гулким, с жёлтым светом и мокрыми окнами; снегопад шёл, троллейбус шёл сквозь него медленно, с остановками, и Вадим стоял у окна и смотрел, как в белой мгле проплывают тёмные кроны деревьев, — простоял бы так до конца маршрута. Он был в тот час тихо, глубоко счастлив — тем редким счастьем, когда усталость правильная, дело сделано до конца и человек на своём месте. Десять лет человек писал таблицу от руки — и вот больше не будет писать. Это было маленькое, незаметное никем освобождение — и Вадим думал, что из таких маленьких освобождений, по одному заводу, по одному кладовщику, и складывается та большая перемена, которую никто не замечает, пока она не случилась.

Весной он сдал сессию второго курса, и Палыч, узнав про хлебозавод, долго молчал, а потом сказал:

— Так. Значит, так. Отчёты ты писать умеешь, базы чинить умеешь, клиента не испугал. Всё, Вадим. Ты больше не стажёр. Ты специалист. Оформляю.

Он поднял зарплату — впервые за год не на десятки, а вдвое, — и Вадим в тот вечер принёс матери торт. Мать посмотрела на коробку, на него, всё поняла и сказала только:

— Ну вот. А ты боялся в двадцать четыре года начинать.

— Не боялся, — сказал Вадим. — Тяжело было.

— Тяжело и боязно — разное, — сказала мать. — Ты, главное, спи. Ты у меня в ту зиму как скелет с глазами был.

И она налила чаю, и они сидели на кухне вдвоём, и за окном над их двором стояли в ночном свете берёзы — мокрые, тёмные, уже с наклюнувшимися почками, — и Вадим смотрел на них и думал, что зима кончилась и что всё у него теперь получится, потому что он наконец понял простую вещь: чтобы научиться, не надо ждать, пока научат. Надо взять книгу, сесть ночью и пройти её, как проходят маршрут, — самому, до конца, с повторами.

Глава Тридцатая. Пора, Вадим

Две тысячи второй год шёл Вадиму на пользу, как идут на пользу солдату вторая и третья службы: тело уже знало ремесло, душа уже не тратилась на страх, и всё, что вчера было подвигом, стало работой, а работа эта становилась — жизнью.

Он вырос из стажёров окончательно и без возврата. Клиентов у него теперь было своих — два десятка, от пекарни до двух оптовых баз; он вёл их от заявки до акта, и клиенты, поначалу морщившиеся на «новенького», к концу года просили Палыча: «пусть приходит Горских, нам к нему привычно». Палыч не возражал — он вообще смотрел на Вадима той осенью внимательно, как смотрят на сына, который стал выше отца.

Деньги пришли настоящие. Четыреста у.е., потом пятьсот, к осени — шестьсот, и это были в той Москве уже настоящие деньги, о которых год назад он и не думал: не богатство, нет, — но контора платила вовремя, и он впервые в жизни откладывал. Отложенное лежало в конверте на верхней полке шкафа, и мать знала, где оно лежит, и оба знали, на что оно: на её глаза. Очки она себе так и не купила «после праздников» — он купил ей сам, свёл к врачу, и врач сказал: «а вы, мама, запустили; теперь носить постоянно». Мать носила очки не снимая, маленькая, прямая, в тонкой оправе, — и ему казалось, что она в них стала похожа на учительницу, а она смеялась: «я, сынок, сорок лет уколы ставила, какая из меня учительница».

Институт шёл своим чередом. Третий курс — курсовые, базы данных, курсовая у него была — сама просилась — про учёт: «Автоматизация складского учёта на базе 1С:Предприятие 7.7», и он писал её не для галочки, а как наставление: с диаграммами от руки, со схемой регистров, с примерами из своей пекарни и своей оптовой базы. Руководитель, доцент Маргарита Сергеевна, прочитав, сказала: «Вы понимаете, о чём пишете. Это редкость».

Летом они с матерью поехали в Дудкино.

Ездили теперь каждый год, в августе, на неделю-другую: мать к сестре, он — к роще. Дудкино не менялось, и в этом была его сила: те же избы под железом, тот же пруд с зелёным краем, та же роща над водой — берёзы, одна к одной, старые, с чёрными прожилками по белому, с плакучими, развесистыми кронами. Вадим приходил туда по вечерам, когда солнце шло за дальний лес и вода делалась розовой, стоял у той самой берёзы — она росла на бугре, отдельно, с огромной, склонённой к воде кроной, — и стоял долго.

Он стоял и смотрел, как она стоит.

Была в этой берёзе та особенная, ни на что не похожая верность, которую он знал с детства и которую не умел назвать словом, пока не сложилось само: она стоит и ждёт. Не цветёт пышнее других, не тянется из последних сил — стоит. Ждала его отца, когда тот был мальчишкой и купался тут в пруду; ждала его самого — маленьким, в начале восьмидесятых, когда отец, ещё живой, стоял тут с ним рядом, в своей кепке, и учил бросать веточки в воду: «считай, сынок, до трёх — и бросай: вода любит счёт»; ждала и после — в девяносто четвёртом, перед проводами, когда он стоял тут уже с одной матерью; ждала и в девяносто пятом, когда он был уже не здесь. Дерево не умеет ждать — так думают люди, у которых нет своей берёзы. У Вадима она была, и он знал: она ждёт, и потому ему можно уезжать куда угодно — в Москву, на любую работу, на любую войну, — потому что есть точка на земле, где его дождутся в любом случае. Не человеком — так тенью; не тенью — так памятью; не памятью — так корнями.

В тот вечер мать пришла к роще сама — редко она ходила теперь, ноги не пускали далеко. Постояла рядом, опёршись на его руку, посмотрела на воду и сказала:

— Хорошо-то как. Как в детстве. Ты вот этот бугорок помнишь? Тут папа твой сидел, когда ты маленький купался — восемь годков тебе было, последний его август. Сидел и молчал. А потом сказал мне: «Лида, — сказал, — наш-то — крепкий. Откуда бы ни ушёл — всё равно домой вернётся. Он упорный, наш-то». В ту осень его и не стало... — Она помолчала. — Деревья-то всё те же. Только мы меняемся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.