Между прокурором и бандитом

Глава 1. Стекло и сталь

Шампанское в бокале давно остыло и стало тепловатой приторно-сладкой жижей. Я прислонилась к холодной мраморной колонне, наблюдая, как Андрей Евсонов парит в центре зала.

Новоиспеченный прокурор.

На нём идеально сидящий новый костюм и на красивом лице та смесь торжественности и смущения, которую я называю «синдромом отличника на линейке».

Он ловит мой взгляд через головы гостей и почти незаметно морщится, дескать, Марго, ну помоги, спаси, я здесь задыхаюсь. Отвечаю едва заметным поднятием бокала. Спасать не буду. Пусть плавает.

Когда Андрей наконец пробивается ко мне, от него пахнет дорогим парфюмом и нервами.

— Ну что, Андрюша, — говорю тихо, чтобы слышал только он, — теперь тебя и с откатами поздравлять будут? Или уже поздравляют?

Он хмурится, но в уголках губ рождается улыбка.

— Хоть ты-то будь серьезнее. Это важный момент.

— А я и серьезна. Теперь ты официально часть системы. Поздравляю. Тебя это не пугает?

Он хочет что-то ответить, но его перехватывает очередной вице-кто-то-там. Я откидываюсь обратно на колонну. Скука. Гул голосов, фальшивые улыбки, запах дорогой еды, которая никому не нужна.

И вдруг повисает тишина.

Она стелется, как туман. Сначала затихает группа у входа, потом волна молчания ползет дальше. Я не вижу, но чувствую кожей. Тем инстинктом, который заставляет меня замирать перед тем, как зайти в палату к безнадёжному больному. Смертоносное присутствие.

Он появляется в дверном проеме, как будто отодвигая воздух в сторону. Эмир Алиев. Я видела его фото в досье, которое как-то «забыл» закрыть на своём компьютере Андрей. Но фото — это лишь изображение на плоском мониторе. Реальность другая.

Эмир высокий. Он кажется выше всех в зале за счёт безупречной осанки и того, как он держит голову. Тёмный костюм, явно сшитый там, где понимают, как ткань должна сидеть не на манекене, а на мышцах.

Алиев не улыбается. Его взгляд медленно, методично сканирует помещение. Останавливается на Андрее. Задерживается. Это калибровка. Измерение дистанции, оценка угрозы. Потом этот взгляд скользит ко мне.

На секунду мне кажется, что он вовсе не смотрит на меня как на женщину. Он рассматривает актив. Возможность. Слабое звено. Что угодно. И от этого по спине бежит холодок, а в желудке сжимается знакомый гадкий ком ярости на саму себя за эту физиологическую реакцию. И на него за то, что посмел её вызвать.

Андрей рядом со мной застывает, превращаясь из усталого прокурора в сторожевого пса. Расправляет плечи, поднимает подбородок.

Глупая первобытная поза. Эмир замечает это и… усмехается. Едва. Одним уголком рта. Затем отводит взгляд, будто проверка завершена. Угрозы нет.

Сжимаю ножку бокала так, что вот-вот хрустнет стекло. Затем ставлю его на ближайший стол.

— Марго, — тихо говорит Андрей, — не смотри на него. Он опасен.

— Я и не смотрю, — отвечаю, заставляя себя улыбнуться. — Я изучаю. Интересный экземпляр. Прямо из Красной книги бандитской фауны.

Эмир обходит зал, здоровается с парой чиновников коротким властным кивком. Те отвечают почти суетливой почтительностью. Его везде знают. Боятся. Уважают. Меня от этого тошнит.

Он подходит к нам чуть позже. Когда Андрей отвлекается на очередную пару поздравляющих.

Алиев подходит без предупреждения, просто материализуется в моём личном пространстве, принося с собой запах пряного древесного парфюма.

— Маргарита Климова, — его голос ниже, чем я ожидала. — Я слышал, вы вправляете вывихнутые суставы. А сердца?

Медленно поворачиваю к нему голову. Смотрю прямо в глаза. Холодные, почти черные, как ночное небо. В них нет ни намёка на шутку.

— Сердца —это к кардиологу, — говорю я равнодушно. — А навязчивых мужчин с комплексом бога — к психотерапевту. Вы к кому записаны?

Где-то рядом слышится сдавленный смешок. Эмир не моргает. Его губы растягиваются в улыбку, но глаза остаются хищными.

— Практичная. Мне нравится. Тогда предложу лечение попроще. Вид из моего пентхауса вместо вида из окна вашей операционной. Гарантирую, ваш… — он делает микроскопическую паузу, — прокурор… такого не предоставит. Не по карману честному человеку.

Беру со стола свой бокал с тёплым шампанским. Делаю маленький глоток. Отвратительно. Ставлю бокал обратно и замечаю, что мои пальцы дрогнули. Чёрт. Я сжимаю их в кулак за спиной, вдавливая ногти в ладонь, пока боль не вернёт ясность ума.

— Видите ли, господин Алиев, — начинаю четко и уверенно, — я сама зарабатываю на свои пентхаусы. Мне не нужен спонсор. А от скучных мужчин, которые думают, что женщину можно купить, как новую машину, у меня выработался стойкий иммунитет. Не тратьте своё время. И, если можно, кислород в зале. Его и так не хватает.

Отворачиваюсь от Алиева, беру с подноса канапе с икрой и откусываю. Рука больше не дрожит. Спасибо боли в ладони.

За моей спиной абсолютная тишина. Я чувствую прожигающий взгляд между лопаток. Острый, как скальпель. Потом слышу тихий ровный выдох и шаги, удаляющиеся по паркету.

Ко мне сразу подлетает Андрей, багровый от ярости.

— Что он тебе сказал? Марго, я…

— Отвези меня домой, — перебиваю его. Голос звучит хрипло. — Сейчас. Мне здесь нечем дышать.

Андрей пытается спорить, но видит выражение моего лица и замолкает. Кивает.

Мы едем в лифте в ледяном молчании. Я смотрю на своё отражение в полированных дверях: прямая спина, высоко поднятый подбородок, безупречный макияж. И глаза. Пустые.

В дорогой иномарке служебного серого цвета пахнет кожаным салоном и ароматизатором. Евсонов заводит мотор.

— Марго, прости, я не должен был…

— Не домой, — говорю я, глядя в окно. — На набережную. Туда, где тихо.

— Но…

— Андрей, — разворачиваюсь к нему, — твоя праздничная речь была ужасно скучной. Мне нужна компенсация. Замолчи. И вези.

Его желваки ходят ходуном. Евсонов стискивает зубы, но включает передачу. Машина трогается с места. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза.

И вижу холодный, оценивающий взгляд Эмира. Как будто я уже лежу на его столе, разобранная на детали, и он решает, что во мне имеет ценность. Мне хочется стереть этот взгляд. Сжечь его. Выжечь изнутри чем-то грубым, физическим, простым.

Андрей паркуется на пустынной набережной. Внизу чернеет вода, отражая тусклые огни. Тишину нарушает только шорох шин редких машин на мосту вдалеке.

— Марго, давай поговорим, — начинает он, выключая зажигание. — Этот ублюдок…

— Андрей, — я не открываю глаз. — Я вся напряжена, как струна. Ты виноват. Ты позволил ему подойти. Ты позволил этому зверю… смотреть на меня.

— Я не мог…

— Мог, — перебиваю я. — Ты был прокурором. А нужно было быть мужчиной. Теперь исправляйся.

Открываю глаза и смотрю на него. Евсонов замер, его лицо в полумраке искажено обидой, гневом и… пониманием. Он видит.

Видит, что я не просто капризничаю. Что меня трясёт изнутри и единственный способ остановить эту дрожь — взять всё под жёсткий, беспрекословный контроль.

— Что ты хочешь? — хрипло спрашивает.

— Я хочу, чтобы ты успокоил меня. Ясно? Сделай так, чтобы я забыла его лицо. Чтобы чувствовала только тебя. Сейчас.

Глава 2. Лёд и пепел

Это не просьба, а приказ. Андрей смотрит на меня несколько долгих секунд, потом плечи мужчины опадают. Отстёгивает ремень безопасности. Я не двигаюсь.

Наклоняется ко мне. Пальцы дрожат, когда он задирает подол моего платья. Шёлк скользит по бёдрам.

В салоне холодно, и я чувствую, как по коже бегут мурашки. Тонкие кружевные трусики летят в сторону резким, почти грубым движением.

Ткань рвется. Хорошо.

— Марго… — Андрей снова пытается что-то сказать, дыхание опаляет внутреннюю сторону бедра.

— Никаких слов, — шепчу я. — Поработай языком. Пока я не скажу «стоп».

Горячие губы касаются нежной кожи. Сначала неуверенно, потом Андрей находит нужное место и влажным языком проводит снизу вверх, к самому центру моего желания.

Я вздрагиваю всем телом и впиваюсь пальцами в мужские волосы. Не ласкаю. Показываю, как делать…

— Медленнее, — командую, и голос становится ниже. — Не спеши. Ммм…

Прокурор послушно замедляет темп. Язык теперь кружит, описывая широкие ленивые круги на горячей плоти, заставляя всё моё существо сжиматься в ожидании.

Откидываю голову на подголовник, закрываю глаза.

Концентрируюсь на ощущениях.

Мягкая поверхность языка. Прохлада ночного воздуха. Прерывистое тяжёлое дыхание. Запах Андрея, моего возбуждения, кожи салона.

Евсонов глубоко заполняет меня пальцами, и я невольно выгибаюсь, издавая короткий сдавленный стон. Рука работает в том же медленном, неумолимом ритме, находя внутри ту точку, от которой темнеет в глазах.

Моё тело начинает отзываться, предательски подчиняясь физиологии, хотя мозг всё ещё видит те ледяные глаза.

Я сжимаю пальцы любовника, пытаясь хоть как-то взять этот процесс под контроль.

— Не торопись, — буквально выстанываю, голос предательски срывается. — Я сказала: медленно!

Андрей рычит что-то в ответ, но подчиняется. Продолжает настойчиво ласкать губами, в то время как пальцы ведут свою глубокую порочную работу.

Волна удовольствия начинает подниматься откуда-то из самой глубины живота, тёплая, тяжёлая, неотвратимая.

Я сопротивляюсь.

Не хочу, чтобы это было приятно. Хочу, чтобы это было инструментом.

Катарсисом. Наказанием для нас обоих.

Но тело не слушает доводов разума. Оно сжимается, мышцы живота напрягаются до дрожи, я пальцами цепляюсь за кресло.

Слышу возбужденный мужской хрип.

Чувствую, как Андрей сам сходит с ума, растворяясь в этой близости. И это знание, эта власть над ним в такой момент — последняя капля.

Оргазм накатывает долгой, изматывающей волной. Он выжимает из меня тихий стон, который я тут же пытаюсь заглушить.

Закусываю губу до крови. Всё внутри сжимается, пульсирует, тепло разливается по телу. Я дышу, как после марафона, чувствуя, как дрожь, наконец, покидает тело, оставляя после себя пустую тяжесть удовлетворения.

Андрей ещё несколько секунд мягко, почти нежно ласкает меня, прежде чем отстраниться. Потом откидывается на сиденье, тяжело дыша. В салоне пахнет сексом и нашей общей порочностью.

Медленно опускаю подол платья, поправляю его. Мои движения механические. Достаю из сумочки влажные салфетки. Всё чётко, как после процедуры.

— Отвези меня домой, — говорю, вновь глядя в окно. Вода внизу всё так же черна. Взгляд Эмира стёрся из памяти. Осталась только усталость и горький привкус на языке.

— Спасибо. Это было… достаточно.

Андрей заводит машину. Всю дорогу до моего дома он молчит. Но я чувствую, как от него исходит волна обиды, злости и недоумения. Хорошо. Пусть.

У подъезда я уже открываю дверь машины, когда он хватает меня за запястье. Сильно. Больно.

— Марго, хватит! — голос мужчины срывается. — Что это было? Ты меня нарочно унижаешь? Я люблю тебя, чёрт возьми! Ты слышишь? Люблю! И ты это знаешь!

Я выдёргиваю руку. Боль в запястье проясняет мысли.

— Любишь? Мило. А у тебя в кармане уже лежит служебная записка о моих возможных «контактах» с этим Алиевым? — говорю ледяным тоном. — Уже завёл дело? Ждёшь, когда я совершу ошибку? Ты любишь только свою работу, Евсонов!

Он отшатывается, как будто я ударила его. Лицо белеет.

— Это работа… Я должен…

— Вот и у нас с тобой работа, — перебиваю я, и каждая фраза словно лезвие. Я оттачивала их годами. — Тебе снимать стресс. Мне получать разрядку. Всё честно. Не придумывай сложности, где их нет. Мы трахаемся, нам хорошо. Просто, понятно, без обязательств. Зачем портить это романтическими бреднями?

В его глазах гаснет последняя искра надежды. Я вижу боль. И всего на секунду моё собственное сердце сжимается так, что перехватывает дыхание.

Паника. Чистая животная паника перед этой болью, перед его чувствами, перед возможностью этой дурацкой нормальной близости, которую Андрей предлагает и которой я так боюсь, что готова разнести всё вдребезги, лишь бы не подпустить его к себе.

Евсонов видит этот страх. Замечаю, как меняется взгляд: с обиды на осознание. Он смотрит на меня не как на жестокую стерву, а как на… раненого зверька. Этот взгляд в тысячу раз более унизителен.

— Марго… — Андрей тянется ко мне, но не дотрагивается.

Я резко поворачиваюсь, хватаюсь за ручку двери. Рука предательски дрожит. Выхожу, не оглядываясь. Дверь с глухим стуком закрывается за мной.

Направляюсь в подъезд, слышу сзади визг шин… Прислоняюсь к холодной стене лифта. Только сейчас начинаю трястись по-настоящему. Всё тело бьёт мелкая дрожь.

Я поднимаюсь на свой этаж, заваливаюсь в квартиру, закрываюсь на все замки.

Спустя десять минут приходит смс от Андрея. Не гневное. Не обиженное. Всего три слова: «Я понял. Отдыхай.»

И в этой страшной, невыносимой простоте… я понимаю, что проиграла этот раунд. Андрей увидел меня. И это опаснее, чем его злость.

Глава 3. Фитиль

Машина замерла у подъезда, но я не выключаю двигатель.

Смотрю на тёмные окна её квартиры на девятом этаже. Уехать?

Просто уехать, дать Марго эту ночь покоя, который она так яростно отвоевала?

Но в груди что-то тяжёлое и горячее, как раскалённая болванка, не даёт сделать даже этого.

Я даю по газам, и машина рычит, вырываясь из двора. Кружу по спящему городу. В голове обрывки воспоминаний. Её пальцы в моих волосах, но не от страсти, а в отчаянии.

Её голос: «Зачем это портить?»

И этот взгляд. Животный страх. Я видел такие глаза раньше. У загнанных в угол. В детдоме, на проверке. Мальчик, укравший хлеб, смотрел точно так же.

И этот страх — мой. Мой ключ.

— Ты моя, — тихо говорю я. — Вся. И я сниму с тебя эту броню. Слой за слоем. Даже если придется с мясом… и болью…

Острое, почти невыносимое желание владеть не телом, а самой её сутью выталкивает меня к ночному магазину.

Покупаю виски, того, что Марго назвала «пеной для ванн для мачо».

Пью прямо из горла. Огонь не гасит то, что тлеет внутри.

Хочу не просто обладать. Я хочу её доверия. Слышать «доброе утро»… Хочу разгадать Маргариту и поставить свою печать.

— Я тебя добьюсь. И ты сама попросишь меня никогда не уходить.

В квартире пахнет яблочным пирогом и лекарственной мазью. Тишина. Я надеялся, что мать уже спит.

— Андрюша? Это ты?

Голос из гостиной. Прохожу на кухню, чтобы спрятать бутылку в шкаф, но мама уже ковыляет на костылях из своей комнаты. Лицо бледное, усталое, а в глазах тревога.

— Я волновалась. Так поздно. Всё хорошо?

— Всё нормально, мам. Просто… развезло после мероприятия. Нужно было остыть.

Я целую её в холодную щёку, избегая взгляда.

— Она была там? Красивой была? — мать садится за стол.

Красивой? Да. Ослепительной и недоступной, как алмаз за бронированным стеклом.

— Да, мам. Очень.

— Красивые они все, пока не покажут клыки, — вздыхает. Звук этот, знакомый до боли, полный горькой материнской прозорливости, действует мне на нервы. — Она же тебя не ценит, сынок. Я вижу, как ты возвращаешься. Ты для неё… как удобный диван. Пришла, отдохнула, ушла.

По спине бежит знакомый холодок ярости. Не на мать. На ситуацию. На правду в её словах, которую я не готов принять.

— Мама, — понижаю голос. — Пожалуйста. Не надо.

— Не надо? А как надо? Смотреть, как моего мальчика используют? Она холодная, Андрей! Бессердечная! Нормальная женщина так не поступает с мужчиной, который её любит!

Струна рвётся.

— МАМА! — кулаки со всей силой обрушиваются на столешницу. Чашки прыгают на блюдцах. Моя тень накрывает весь стол. — Хватит! Я не мальчик! И то, что между нами — это наше! Наше! Не твоё! Ты ничего не понимаешь! Я люблю её! Слышишь? ЛЮБЛЮ! И мне всё равно, как это выглядит со стороны!

Я никогда не кричал на мать. Даже когда отец погиб, и она плакала сутками, я был тихой опорой, скалой.

Но сейчас из меня вырывается вся накопленная боль, унижение, ярость и бессилие.

Мама замирает. Слёзы медленно, одна за другой, катятся по её морщинистым щекам.

В них столько горького понимания и жалости, что мой гнев мгновенно сдувается, оставляя после себя лишь чёрную вязкую пустоту и всепоглощающий стыд.

Делаю шаг, опускаюсь перед ней на колени, хватаю её руки. Они холодные и тонкие.

— Прости… Мама, прости… — я целую её пальцы. — Но это моя жизнь. Моя боль. Моя… ошибка, если хочешь. Дай мне её прожить. Пожалуйста.

Мать молча гладит меня по голове, по растрёпанным волосам.

— Встань, сынок. Встань. Я поняла.

Но в её глазах я читаю другое: «Ничего ты не понял. И мне за тебя страшно».

Запираюсь в ванной. Включаю воду, сначала ледяную.

Стою под холодными струями, пока тело не покрывается мурашками и дыхание не сбивается.

Потом кручу кран на максимум, на обжигающе горячую. Пар заволакивает зеркало, стирая отражение. Хорошо.

Прислоняюсь лбом к кафелю. Глаза закрыты. Вижу Маргариту.

Но не сегодняшнюю: холодную и отстранённую. А другую.

Её губы, приоткрытые в негромком стоне. Ровную спину, выгнутую под моими ладонями.

Её взгляд. Потерянный, утопающий в моём всего на секунду, прежде чем она снова надела маску.

Рука сжимается на напряженной плоти. Тело горит, отзываясь на каждое воспоминание.

Я не ищу нежности.

Это способ согнать напряжение — жёсткий, почти грубый.

Фантазирую, но не о прошлом. О будущем.

Как прижимаю Марго к этой самой кафельной стене, не давая вырваться.

Пальцами крепко впиваюсь в упругие бёдра, заставляя её принадлежать только мне. Воображаю, как вхожу в неё резко, глубоко, чувствуя, как вздрагивает всё её существо.

— Моя, — шепчу, ускоряя ритм, представляя этот момент полного, тотального подчинения, когда с лица Марго слетает цинизм, насмешка, страх и остаётся только подлинное, ничем не прикрытое чувство. — Только моя.

Разрядка накрывает болезненным спазмом, её тут же смывает потоками воды.

Тяжело дышу, опираясь о стену. Облегчения нет.

Есть только пустота и стыд ещё горше, чем после ссоры с матерью. И понимание: я не выдержу, если Марго действительно станет чьей-то ещё.

Утро застаёт меня за рабочим столом в новом, пахнущем деревом и кожей кабинете.

На столе остывший кофе и первое дело в статусе прокурора.

«Перестрелка в ночном клубе „Черный бархат“. Один убит, двое ранены. Клуб принадлежит через цепочку подставных лиц Эмиру Рустамовичу Алиеву.

Дело лежит с жирным штемпелем «НАПРАВИТЬ В СУД».

Читаю методично, как всегда, карандаш в руке. Через двадцать минут откладываю папку. Внутри только холодная, чистая профессиональная ярость. Дело не просто сырое. Оно гнилое. Обвиняемый — мелкий гопник Степан Лыков. У Лыкова алиби, подтверждённое камерой видеонаблюдения в пяти километрах от клуба в момент стрельбы.

Оружие — пистолет ТТ, не найден. Следов пороха на руках Лыкова нет. Свидетели дают противоречивые показания, из которых ясно лишь одно: они боятся. Это не правосудие. Это фарс. Причём наглый, циничный, рассчитанный на то, что новый прокурор проглотит, кивнув на «показательность процесса».

Выхожу к своей помощнице Наде.

— Попросите ко мне следователя Зубарева. Немедленно.

Антон Зубарев входит через пять минут. Аккуратный, в свежей рубашке, с противной улыбкой. Карьерист, который, увы, в этот раз не достал языком до нужных задниц.

— Андрей Валерьевич! Поздравляю с повышением! Как…

— Сядь, Антон, — я не поднимаю на него глаз, перелистывая страницы дела.

Зубарев осторожно опускается на стул.

— Объясни мне это, — отодвигаю папку к краю стола. — Обвиняемый с алиби. Орудие не найдено. Вещдоков — ноль. Свидетели явно запуганы. На каком основании здесь стоит штемпель «в суд»?»

— Андрей Валерьевич, народ требует… ситуация напряжённая… Алиев — фигура, надо показывать, что мы контролируем…

— Мы контролируем соблюдение Уголовно-процессуального кодекса, — говорю ровно, но с угрозой. — А не общественное мнение. Кто дал команду проталкивать это?

Зубарев бледнеет.

— Сверху… были намёки…

— Сверху у тебя председатель Следственного комитета, а не анонимный доброжелатель, — я наклоняюсь вперёд, и мой взгляд, наконец, впивается в Зубарева. — У тебя сутки. Или находишь реальные улики, соответствующие требованиям закона, или пишешь постановление об отказе в возбуждении. Если завтра в это время я увижу эту папку на своём столе в том же виде, я инициирую проверку по факту служебного подлога и халатности. Всё ясно?

В кабинете повисает тишина. Зубарев кивает, не в силах вымолвить ни слова.

— Выйди.

Когда дверь закрывается, я откидываю в кресле. Руки дрожат от бессилия. От понимания, что система, частью которой я теперь стал, пожирает сама себя.

Я еду к Алиеву. Не по долгу службы, а по личной необходимости. Посмотреть в глаза человеку, который думает, что может купить правосудие. И тому, кто положил глаз на мою женщину.

Офис Алиева — стерильное пространство из стекла, бетона и чёрного дерева. Секретарша, девушка с лицом куклы Барби и глупыми глазами, сладко щебечет по мобильному. Увидев меня, она кладет трубку.

— Андрей Валерьевич! Какая честь! Эмир Рустамович, к сожалению, ненадолго отлучился.

— Когда будет? — хриплю.

— Трудно сказать. Он поехал к врачу. Личному. Беспокоится о здоровье, профилактика, вы понимаете. — В её голосе лёгкий, едва уловимый подтекст.

— В какую клинику? — я чувствую, как у меня холодеют кончики пальцев.

Девушка делает вид, что смущается, вертя в пальцах дорогую ручку.

— Ой, не уверена… Ну, раз уж вы спрашиваете. В «ПрофМед» наверное.

«ПрофМед».

Мир сужается до одной точки, до слов, которые сейчас разрывают мне грудную клетку изнутри…

Он поехал к Марго…

Глава 4. Образцы

Сон настигает меня внезапно и без предупреждения, стоит голове коснуться подушки.

Руки Андрея знакомые, твёрдые, с тонким шрамом на костяшке правого указательного пальца.

Он держит мои бёдра, вжимает меня в холодную стену. Его губы на моей шее не ласкают, а метят.

Пытаюсь вывернуться, но тело уже предательски размякло, подчиняясь знакомой силе.

Евсонов лишает меня последней преграды и заполняет пространство собой — резко, без прелюдий. Я издаю громкий стон. Он отвечает тихим хриплым «Моя».

И тут всё меняется. Второй подходит спереди. Он крупнее, смуглее. Его хватка железная.

Я пытаюсь вырваться, но меня не отпускают. Чужой голос, низкий, с едва уловимым восточным акцентом, обжигает висок.

— Расслабься, доктор. Тебе же нравится отпускать контроль…

Это Эмир. В сон вползает осознание этого, и от ужаса сердце останавливается.

Но тело реагирует иначе. Оно судорожно отзывается на близость Андрея, а низ живота пронзает электрический разряд дикого запретного возбуждения.

Андрей стоит сзади, его лицо напряжено, в глазах тьма и одержимость.

Эмир передо мной так близко, что я чувствую тепло его кожи, запах табака и дорогого парфюма.