Антиохийские школы (IV век (нашей эры))

О книге.

ОЧЕРК ЗНАНИЯ И ПРЕПОДАВАНИЯ НА ВОСТОКЕ В IV ВЕКЕ (НАШЕЙ ЭРЫ). Альбер Арран. ПАРИЖ – 1898.

Книга Альбера Аррана «Антиохийские школы. Очерк о знании и преподавании на Востоке в IV веке н.э.» (Париж, 1898) представляет собой комплексное исследование образовательной экосистемы Антиохии – ведущего интеллектуального центра восточных провинций Римской империи в период её христианизации. Автор ставит цель не просто описать школьную практику, но и показать, как в Антиохии эпохи поздней Античности происходило взаимодействие и синтез традиционной эллинистической образовательной модели (παιδεία) с новыми запросами христианского общества и государства. В предисловии Арран формулирует научную проблему: выяснить, как функционировали институты передачи знания в этом ключевом городе, где пересекались интересы риториков-язычников, христианских экзегетов, имперских чиновников и церковных иерархов.

В первой главе, «Организация школьного дела» («Régime des écoles»), подробно исследуется институциональная структура образования. Автор разбирает различие между начальными школами (под руководством γραμματιστής), грамматическими школами (у грамматика, изучавшие классических авторов) и высшими школами риторики и философии. Особое внимание уделяется статусу школ как частных или муниципальных учреждений, их финансированию, географическому расположению в городе и правовым основам их деятельности в рамках имперского законодательства IV века. Подчёркивается, что, несмотря на укрепление христианства, традиционная языческая школа сохраняла свой авторитет и инфраструктуру.

Вторая глава, «Учебные программы» («Les programmes»), содержит детальный анализ содержания образования. Арран последовательно разбирает тривиум: грамматику с её акцентом на изучении Гомера, Менандра и аттических ораторов; риторику с её системой упражнений (прогимнасмы) и декламациями (свазории и контроверсии); диалектику и основы философии. Важным аспектом является рассмотрение зарождающейся параллельной христианской образовательной программы, связанной с катехизаторскими школами и изучением Священного Писания, которая ещё не была формализована, но уже конкурировала с классической.

Третья глава, «Специализированные дисциплины» («Études spéciales»), выходит за рамки общего образования и исследует области профессионального знания. В Антиохии, как в столичном административном центре, особое развитие получило изучение римского права. Также рассматривается преподавание основ медицины, унаследованной от греческих традиций, и интенсивное развитие христианского богословия и экзегезы, связанное с именами Диодора Тарсийского и Иоанна Златоуста и формировавшее особую «Антиохийскую школу» богословия с её буквально-историческим методом толкования.

Четвёртая глава, «Семья. Педагог. Ученик» («La famille. Le pédagogue. L’étudiant»), посвящена социокультурному контексту обучения. Автор анализирует роль семьи (отца) в выборе образовательной траектории и оплате обучения, фигуру педагога-наставника (часто раба или вольноотпущенника), сопровождавшего ребёнка в школу и отвечавшего за его нравственное воспитание, а также социальный состав, быт и нравы самого студенчества. Описывается приток иногородних учащихся, их жизнь и организация, что позволяет говорить о формировании в Антиохии протоуниверситетской среды.

В пятой главе, «Учителя» («Les maîtres»), даётся коллективный портрет преподавательского корпуса. Арран исследует их социальный и материальный статус, источники доходов (плата учеников, муниципальные субсидии, гонорары за судебные речи), методы преподавания и личные отношения с учениками. Особо выделяются фигуры знаменитых риторов-софистов, таких как Либаний, чья деятельность и обширная переписка служат для автора основным источником, а также христианских наставников, которые часто сами были продуктом классической школы, но направляли её инструментарий на нужды Церкви.

Шестая глава, «Высшая риторика» («La rhétorique supérieure»), является кульминационной, поскольку риторика была вершиной античной образовательной системы. Здесь подробно разбирается её высший уровень – искусство составления и произнесения публичных речей (эпидейктических, судебных, политических). Показано, как риторическое образование было не самоцелью, а ключом к карьере в имперской бюрократии или церковной иерархии. В Антиохии риторика стала полем встречи и конфликта: язычник Либаний преподавал её как основу гражданской добродетели, а его бывший ученик Иоанн Златоуст использовал её мастерство для христианской проповеди, создавая новый жанр гомилетики.

Таким образом, исследование Аррана рисует Антиохию IV века как динамичный интеллектуальный перекрёсток, где классическая образовательная традиция не была уничтожена христианством, но адаптирована, переосмыслена и использована для формирования новой, синкретичной культуры Византии. Книга остаётся ценным трудом, систематизировавшим огромный материал по истории позднеантичного образования.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Те, кто с высоты нынешней эпохи бросает новые взгляды на прежние состояния человеческого рода, подготавливают для нас нить, что должна вести нас по неясным путям будущего.

ОГЮСТЕН ТЬЕРРИ, «Десять лет исторических исследований», стр. 271.

Читатель любит с самого начала, перелистывая несколько страниц новой книги, уловить, какой общий дух ее вдохновляет, какой интерес она представляет, какую цель преследует. Часто случай, не имеющий видимой важности, привлекает взгляд к странице истории, которая увлекает. Возникают проблемы, угадываются ценные уроки. Имя, народ, эпоха становятся таким образом привычными гостями нашего ума, входят в его сокровенную глубину; из любопытства изучение превращается во внимательное и вскоре сердечное.

Читатель не знает этой важности и этого подчас субъективного интереса, если автор не откроет ему немного своей души и не приведет если не к разделению, то хотя бы к пониманию причин своего исследования. Предисловие позволяет разглядеть общие черты автора и книги, как глаза позволяют угадать душу.

Школы – вечная проблема, Восток – самая пленительная из земель, IV век – один из самых любопытных, один из самых странных в истории и наиболее схожий с нашим во многих отношениях: разве не таковы предметы, способные представлять величайший интерес для нашего любознательного к истории поколения?

§ I. Школы

Какую огромную роль в течение тридцати лет занимал вопрос преподавания в заботах всех! Сколько дискуссий, конфликтов, энергичных усилий, страстного сопротивления! Какое потрясение вызвало столкновение прав семьи, государства, религий!

Утонченные и проницательные умы, в духе примирения, пытались нейтрализовать обучение и знание, смешать с ними воспитание и искусство жить хорошо! Обучать – значит морализировать, говорили они. Их стремление к миру было непонято, и результатом стала самая ожесточенная война. Теперь, когда наступило затишье, после нескольких лет опыта из всех рядов раздаются признания в ошибках, к которым примешиваются определенные тревоги, определенные законные колебания у тех, кто заботится о величии страны и ее будущем.

Во время этих великих попыток, ныне незавершенных, оставляющих над вопросом преподавания зловещие неопределенности, мы слышали возрождение теорий Спарты – «ребенок принадлежит государству» – теорий сугубо местных, мало соответствующих либерализму всей античности. Мы видели также в непрестанной переделке наших программ утилитарный дух, доселе неизвестный, борющийся с традиционным образованием, пытающийся отвратить от источников, из которых черпали все славные сыны современной и новейшей цивилизации, стремящийся погасить факел, питаемый соками Рима и Афин и передаваемый нашими поколениями мыслителей и поэтов, ораторов и художников. Быть может, все это происходит оттого, что слишком заботились о воплощении выводов, казавшихся логичными, еще не устоявшейся философии, или требований необходимой политической борьбы, без достаточного учета уроков истории. Педагогика, механизм преподавания прогрессируют и насчитывают выдающихся мастеров и труды высокой ценности; того же нельзя сказать об истории принципов, господствующих в создании школ, о душе преподавания, о том, что составляет его внутреннюю жизнь и благотворное влияние. Вот что на закате древнего мира, в час, когда на его руинах явится новый мир, в этой дали, необходимой для исторической перспективы, вопрос преподавания также волнует умы, порождая все те же проблемы: кому принадлежит ребенок? какова роль государства? каково должно быть религиозное влияние? какую позицию займет теперь находящаяся у власти христианская Церковь перед лицом школ, чьи программы, традиции, учителя – языческие? как тогда смешиваются обучение и воспитание? каковы в них воспитывающие элементы, положение знания?

Нетрудно представить мощный интерес этой исторической страницы, спасительные уроки, которые можно из нее почерпнуть.

В то же время вопрос программ, привычки молодежи, действие учителей, их влияние, интеллектуальные тенденции не оставят равнодушными друзей знания и словесности.

§ II. Восток. Антиохия.

Я поместил свой исследовательский центр на Востоке, в Антиохии.

Ни для кого не секрет постоянное воздействие Востока на цивилизованный мир, притяжение, которое он оказывает в частности на наше поколение.

От часа Эдема до наших дней сколько важных страниц мировой истории написано там; страниц, чье сияние всегда столь интенсивно, что множество других народов волновались вокруг событий, происходивших в этой нечетко определенной национальности.

Там человечество упорствует в том, чтобы помещать первые листвы природы, первые пробуждения духа, первые радости любви; страна света и цветов.

Там отмечены великие вехи человечества до нашей эры: Троянская война, Греко-персидские войны, гигантский поход Александра, царство Селевкидов, последний цветок, что Рим добавляет к своей короне завоевателя. Тогда, в своей стертой роли подданной, она оказывает преобладающее влияние и воспроизводит триумф побежденной Греции: соблазнительная Омфала, она приводит к своим ногам в рабство всех удовольствий могучего Геркулеса-римлянина. На Востоке рождается соблазнительный эллинизм, сияет и действует интеллектуальная культура; в нем, кажется, вернулась жизненная сила; от него исходят новые веяния, и его влияния распространяются на всю империю.

В час, когда Рим гибнет под нашествием варваров, Восток пребывает ослабленным, угрожаемым, истощенным, как мать своими повторными беременностями.

1 Боссюэ, «Рассуждение о всеобщей истории». Деяние Магомета – одно из тех возвращений к жизни, которыми Восток нас удивляет и соблазняет.

Туда же отправится Запад в стремлении к завоеванию сокрушать свои силы, смешивать свои касты, сливать свои национальности, и, результат более важный, чем приобретения промышленные и торговые, сделать возможным пробуждение свобод, крушение феодализма.

Наконец, в час падения Константинополя, города-хранителя сокровищ и влияний Востока, вот что снова в цивилизованном европейском мире, подобное тому, что последовало за завоеванием Греции и Азии, проявляется захватническая интеллектуальная сила. – Ствол, которому уже восемь веков, не имеет ни мощи, ни цветения юности. Но с Востока приходят старые мастера, чьи имена и редкие следы Запад до того почти не знал, и от своего зимнего сна старый европейский ствол пробуждается, живительное весеннее дуновение проходит, могучие ветви растут и несут в быстром расцвете весенние листья и летние цветы… Немая земля Европы наполняется звуками, которые от нее не ждали… Искусство, музыка, скульптура, живопись, и соборы, и эпопеи являются: это век Медичи, это век Людовика XIV.

Более долговечные и драгоценные доверены нашей земле зародыши политического и социального обновления, чей медленный рост позволяет надеяться на плоды справедливости и свободы, которых ждет мир. Яростные выбросы жизненных сил, называемые Реформацией, Революцией, не будут единственными.

Ныне, год от года, пробуждается острее, чем когда-либо, восточный вопрос, кажущийся малозначительным, но, возможно, имеющий огромный интерес для грядущих поколений. Во все великие часы истории Восток ставит какую-либо проблему и оказывает свое влияние. Поэтому-то инстинктивно наше поколение устремляется к этому миру: богатый любопытствующий охотно направляет туда свои стопы, путешественники проходят там, собирая уроки истории, археолог роется глубже, чем землепашец Вергилия на этих полях, обширной безмолвной равнине, и

.......... над изогнутой бороздой

Находит черный дротик, что с небес упал, как думает он;

Затем наталкивается в беспорядке на глубине почвы, что роет он, На пустые шлемы, старые копья, что ржавчина слила, И, открывая гробницы, полные человеческих обломков, Бледнеет от величия останков…

воспоминания о Гекторе и Антиохе, о Клеопатре и Зенобии. Мыслитель идет туда размышлять над руинами; любитель природы и ее сильных ощущений идет наполнить слух голосами пустыни и взор ее солнцем, чтобы в рифмованной песне или нет очаровать нас поэмой, что он оттуда приносит. Сын старой веры Авраама, Давида, Исайи, Маккавеев приходит туда вновь пройти тропами предков и повторить с пророками бедствия Сиона; сын Евангелия воспевает победы своего Христа: Ясли, Фавор и Голгофу; сам неверующий приходит искать в этой обстановке историю религий, художник уносит оттуда дивные страницы живописности и света.

1 Вергилий, «Георгики», I, 494-498. Виктор Гюго: «Лучи и тени», VIII.

Антиохия не имеет всех этих великолепий, не возбуждает этих многочисленных любопытств. С специальной точки зрения и в интересующую нас эпоху она наиболее интересна. Рим безмолвствует с отъезда императора; Александрия упускает свой интеллектуальный скипетр в пылу религиозных битв; Константинополь – город легистов и воинов, где игры амфитеатра имеют больше приверженцев, чем упражнения в красноречии; Афины не предлагают более ничего славного, кроме имен, это шкура жертвы, свидетельствующая, что животное жило… Некогда знаменитая своими философами, она ныне знаменита лишь своими медоточцами. Антиохия же, благодаря пребыванию императоров, своему знаменитому оратору Златоусту и особенно своему прославленному ритору Либанию, сохраняет свой престиж. Константинополь может превзойти ее театрами и удовольствиями; Антиохия превосходит блеском своих школ.

Она играла свою великую роль после Александра при Селевкидах; она осуществляет высшее преобладание при преемниках Августа. Она, вместе с Иерусалимом, Троей, Пальмирой, Александрией, город, мимо которого историк не может пройти равнодушно.

Увы! потому что прежняя Антиохия не имела изысканной красоты Афин, не была воспета гениальной лирой Гомера, не знала ослепительного часа Пальмиры и Вавилона; потому что нынешняя Антакья ничего не сохранила – даже возвышенную меланхолию руин, и что на берегу почти пересохшего Оронта воссела чума, в то время как народ нищих укрывается под ее кровлями, – ни путешественник, ни поэт, ни историк, забывчивый или пренебрежительный к ее восемнадцати векам славной и плодотворной истории, не останавливаются там. Она забыта в «Путешествии из Парижа в Иерусалим», едва упомянута в «Отчетах» о последних путешествиях по Сирии.

Мне не претило заинтересоваться той, кого не знают и кем пренебрегают, под покровительством великого непонятого – Либания. Я бы хотел воскресить эту Антиохию такой, какой она была при Константине, Юлиане, Феодосии, когда Либаний восхищал ее в школе, а Златоуст – в храме, в тот час, когда Юлиан насмехался над ней, когда Феодосий прощал ее, когда рощи Дафны еще не потеряли своих прелестей, ни горы Пиерии – уединенных приютов отшельников; в то время как, восседая в своих розовых садах, прекрасная Антиохия, город самых изысканных удовольствий, наблюдала, как проходят золотые волны Оронта.

Обстоятельства ограничили мое исследование, и именно ее школы, прекраснейший луч ее славы, удержали мой дух. Основой этой работы являются сочинения Либания, который в течение полувека преподает в этой Антиохии, где родился. Читатель поймет, что под угрозой оставить это исследование в досадном несовершенстве, я должен был либо черпать сведения у авторов, не являющихся уроженцами города, либо просить у них подтверждения тех, что нашел там. Мне простят желание дать точную и полную картину этих великих школ и, насколько возможно, состояние знания в греческом Востоке в IV веке.

Я даже по многим пунктам, касающимся организации, программ, дал краткие ретроспективные сведения, либо потому что они были необходимы для более точного понимания моей работы, либо потому что, не найдя этого момента освещенным современниками, я счел приятным для читателя представить ему факты, возможно, ему неизвестные, идеи, которые он еще не слышал.

Я отдаю себе отчет в несовершенстве этой работы, но, будучи готовым принять серьезную критику благосклонно, я нахожусь в возрасте, когда верят в снисходительность.

§ III. IV век.

Мне кажется, что эпоха не менее интересна и не менее неизвестна, чем город.

Я не отрицаю, что по некоторым пунктам учёные или драматические страницы вышли из рук мастеров, но это лишь черты, взятые там и сям, наброски фигур, бросающиеся в глаза. За исключением труда г-на де Брольи, столь замечательного, но неполного и уже устаревшего, нет общего исследования об этом веке. К тому же наиболее историческая часть, движение идей, была наиболее заброшена.

Правда, превосходные умы нашего времени обратились с любопытством к этому периоду, и работы, поистине новые по замыслу, обещают обильную историческую жатву. Однако, французы или немцы, все они привлекаются латинской частью и охотно оставляют Восток тому, кто захочет. О нём, которого я, быть может, дерзновенно пытаюсь коснуться, ничего нового не сказано: за исключением эрудированного исследования Зиверса о Либании и достойной этого мастера работы г-на Пти де Жюльвиля об Афинах.

Г-н Гастон Буассье спрашивал у латинских авторов их откровения о последних религиозных битвах на Западе; он ограничился этим; мы не жалуемся, ибо он достиг в этом замечательного мастерства. Г-н Мюро пытается компенсировать очарованием глубину эрудиции своего образца и приятно ведет нас к африканцам. Эберт и Денк предлагают нам многообразное, но трудноусвояемое немецкое знание: Денк дает первую поистине критическую историю наших галльских школ той эпохи.

Я не сомневаюсь, что эти мастера, как и я, испытали сожаление, что не могут изучать столь интересные тогда вещи – идеи, школы, литературу, религии – лишь в ограниченном ракурсе; что не могут, в естественном для них союзе, одновременно на Востоке и на Западе, исследовать множественные элементы, составляющие жизнь эпохи, плоды прошлого и зародыши будущего.

Когда другие придут, чтобы трудоемко добавить несколько новых камней, возможно, удастся предпринять важную реконструкцию души этой эпохи, её внутренней жизни, той, что является матерью истинного прогресса.

Впрочем, как говорит г-н Гизо, эти переходные эпохи имеют огромное значение и, быть может, являются наиболее поучительными из всех. Это единственные, когда появляются сближенными и находящимися друг против друга определённые факты, определённые состояния человека и мира, обычно показывающиеся лишь изолированно и разделённые веками; единственные, следовательно, где легко сравнивать их, объяснять, связывать между собой. Человеческий дух лишь слишком склонен идти по одной дороге, видеть вещи лишь в частичном, узком, исключительном аспекте, заключать самого себя в темницу; поэтому для него удача – быть вынужденным самой природой зрелища, представленного его глазам, обращать взор во все стороны, охватывать обширный горизонт, созерцать множество различных предметов, изучать великие проблемы мира со всех сторон и в их разнообразных решениях.

К какой эпохе эта страница подходит более справедливо, чем к IV веку? Он кажется тёмной загадкой, грандиозным хаосом, и когда пытаешься проникнуть в его институты и его людей, находишь в них те же неясные и смутные черты.

Это может до известной степени оправдать клеймо упадка, которым его отметили, при условии, что не отождествлять его с таковым Поздней Империи. Не будем смешивать зимнее время с сезоном посева… Равнина потеряла своё летнее очарование, я согласен, но, несмотря на столкновение борозд и крики труда, есть добрый запах плодородия и песни надежды… Таков IV век.

И какие работники! Какие сеятели! Сыны нового Евангелия и сыны древнего культа: на Западе насмешливый голос Иеронима, твёрдый и ясный гений Илария и Амвросия, скептик Авсоний, красноречивый Симмах. На Востоке, последние учителя Афин, выродившиеся сыновья славных отцов; учителя греческого Востока, Гимерий, Фемистий, Либаний – умы гибкие, очаровательные, достойные золотого века мысли и искусства, рядом с ними Златоуст – апостол, не знающий политики, но знающий милосердие, Василий – красноречивый друг Либания, Григории – с поэтической и чувствительной душой.

Константин, Юлиан, Феодосий! Эти три великие фигуры императоров достаточны, чтобы дать веку место в истории. Схожие с ним сложностью своей натуры и видимым противоречием своих поступков, они кажутся такими фигурами, которые невозможно окончательно определить. Политика, религия, психология могли до сих пор приносить и утверждать о них самые противоположные выводы.

Рядом с ними религиозная жизнь кажется светлой. Однако, какая путаница в иерархии, какая неустойчивость в учении, какая смесь христианства и язычества! Мало места для безбожия, но огромное место для оккультизма и мистицизма… Яростные конфликты между епископами: клевета стоит недорого. Нравы, которые в ещё неоформленной Церкви уже требуют реформы. Странная активность в апостольстве, благотворительных учреждениях, бесконечных спорах о догматах, и рядом не менее странная апатия монахов Амана.

О народе, об огромном легионе рабов никто не заботится; никто не думает отметить некоторые черты их несправедливого положения.

Это час великой борьбы между Римом и варварами; но сколь более интересна, более важна борьба, часто мирная, порой яростная, всегда плодотворная, – борьба идей, та, от которой живут или умирают институты и нации, и которой человечество всегда обогащается.

Вот что следовало бы проанализировать и описать: конфликт язычества и христианства с их тысячью оттенков, конфликт греческого языка и латинского языка, права против риторики, война между принципом муниципалитета и принципом централизации, эта внутренняя борьба всех элементов человеческой цивилизации, и это разделение на тех, что должны исчезнуть, тех, что должны преобразоваться, тех, что должны царствовать ещё и завтра и для этого бороться с суровой варварской стихией, что надвигается. Кажется, что в решающие часы человечество, как Гедеон испытывал своих людей, испытывает свои идеи и движется вперёд!

Театр – весь цивилизованный мир; фон – эти массы с грубым языком, странными нравами, которые от Северного моря до Константинополя находятся на границах, как там, на Востоке, находятся персы со славным именем. И вдали тот, кто прислушивается, слышит шумную, беспорядочную конную скачку, у которой авангардом служит ужас, а арьергардом – траур и руины: это орды Аттилы, Гейзериха, могильщики Древнего Мира.

Чтобы достойно говорить об этом веке, нужно владеть резцом Тацита, пером Монтескьё, лирой Геродота; уметь, как мудрец Лукреция в своей башне, бесстрастный перед вздымающимися волнами, различать течения и веяния, вчерашние и завтрашние, римские, афинские, антиохийские, александрийские, и иерусалимские, народов новых и грубых и народов утонченных, но состарившихся, описывать их, а ещё лучше воспевать.

Признательность продиктовала это длинное предисловие. Я буду считать, что сделал достаточно, если привлёк какой-либо любопытный взгляд к Антиохии, внушил какое-либо желание познакомиться с этим ещё малоизвестным веком.

Я люблю этот труд, в котором нашёл неожиданности непредвиденного и неизвестного, великие радости словесности столь сладостной и драгоценной. Отвлечение в горькие часы, убежище и утешение, эта работа была мне милым спутником, с которым расстаюсь лишь с сожалением и которого сопровождают мои тревожные пожелания.

Ты жаждешь, шалун, в эфире проноситься, Лети, но безопасней быть дома бы мог.

Ардон-сюр-Лан, сентябрь 1891.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. – ОРГАНИЗАЦИЯ ШКОЛ.

Уже во второй главе своих «Наставлений оратору» Квинтилиан затрагивает вопрос частного обучения: полезнее ли обучать ребенка дома, чем посылать его в публичные школы? Я вижу, говорит он, что законодатели самых знаменитых государств и самые серьёзные авторы придерживались последнего мнения. Однако, не следует скрывать, что некоторые лица, следуя частному убеждению, уклоняются в этом отношении от почти всеобщего обычая.